я тебя потерял

коля устало потирает глаза, уже стоя у двери. стоит, смотрит в своё пятнообразное расплывчатое отражение и всё. наконец выдыхает, дёргает ручку— не заперто. хм. коридор встречает ожидаемой темнотой, так что он запинается о пашины грязные кроссовки и тихо ругается. проходит, моет руки, тоскливо глядя в зеркало. коля уставший: лопнувшие капилляры в глазах, синяки, бледная кожа, заметные морщины. а ещё ему очень хотелось есть и спать. умывание холодной водой не помогло. хотелось пойти поскорее на кухню и перекусить хотя бы хлеба с сыром, но всё равно остановился у комнаты. — ты уже дома? паша полулежал на диване, стараясь осторожнее разместить забинтованные руку и ногу. — да, приехал с час назад. прикинь, почти до двух там сидел, народу много, жесть. потом ещё заматывали это всё долго. ну, хоть добрые люди на такси потом дали, чтобы я пешком не полз, вот. коля промычал в ответ; понятно. ему бы по-нормальному, по-человечески спросить: как ты? сильно болит? что сказали в больнице? — а не может. это не то, не сейчас, сейчас про другое надо или не надо вовсе. их разговор не закончен. возможно, не закончится никогда, потому что коля, как бы ни было, всё ещё зол, безнадёжно влюблён, рад, что паша жив и относительно здоров, но зол. однако, вместо того, чтобы говорить, коля подходит к дивану, сбрасывает удавку-галстук, склоняется и прислоняется своим холодным лбом к пашиному, в бинтах. от него неприятно пахнет спиртом, лекарствами, но это лучше, чем кровью. паша тяжело сглатывает и прикрывает глаза. — знаешь, коль, а челюсть вправлять это очень больно. потом, на неделе, надо, кстати, к зубному съездить. ну, и там перевязки, всё такое. — ладно. дыра в сердце ширится и разрастается, и везде, до каждой трещинки, забивается пашей. коля, честно, не понимает, почему. паша существует по какой-то своей системе, своей траектории, нарушая и разрушая всё, что раньше было для коли незыблемо-священным; они никогда не должны были пересечься, срастись с трудом, сжиться до того, что невозможно уже без. — я устал, паш, с ума сойти, как. объездил все ровд, обзвонил всех, кого можно и инфу, если что, этому, трубецкому твоему скинул. в общем, даже если завтра не выйдут, дел на них точно не будет. паша ткнулся носом в чужую шею у расстёгнутого воротника рубашки. пахло колей, одеколон почти выветрился. — спасибо. прости. — меня так скоро из-за тебя уволят. и вот что мне тогда делать, а? — уходи сам. коля почти усмехнулся. в мировоззрении паши некоторые вещи были слишком просты: не нравится работа — по собственному желанию, не нравится город или страна — уезжай, не нравится власть — бастуй. а про него ещё говорят, мол, "человек разума, не сердца", но как же это, ведь, по его, если любишь — люби. пока можешь, как умеешь. коля знает, паша умный, расчётливый, упёртый; не переубедишь, с места не сдвинешь, до конца пойдёт. коля знает, в груди у паши сердце горит огнём, за других даже больше, чем за себя. поэтому он сдаётся. без разницы, что скажет саша, костя, выпрут ли его с работы — разве можно такому пожарищу не сдаться? разве можно от такого самому не вспыхнуть сухой веткой, чтобы хоть так толк был? — паша, я очень боюсь, но очень люблю, потому что ты иногда такое творишь, что моё сердце не выдерживает. и я даже не знаю, хорошо это или плохо. коля готов гореть тоже. паша не может сказать ничего в ответ. язык не поворачивается давать пустые обещания, это всё равно, что ложь. — я тоже тебя люблю. просто, честно и прямо. паша почему-то чувствует, что именно сегодня коля из-за него потерял что-то важное; коля понимает, что обрёл нечто куда более ценное.