Святой

1928 год. Огромный ночной костел заливало жидкое серебро лунного света. Оно растекалось по мраморному полу, заползало в трещинки вековых колонн и струилось по лицам и ладоням статуй в боковых нишах. Полная луна отражалась в неподвижной спящей воде купели и высвечивала позолоту на алтаре. В храме было тихо, ни единый шорох или вздох не нарушал покой величественного символа веры. Хотя если бы в этот глухой час кто-то решил заглянуть сюда, он очень удивился бы, увидев на одной из скамей для прихожан неподвижный силуэт. Лунный свет обрисовывал контуры совершенного лица, белоснежные сложенные в молитве руки, изломанные горем брови, закрытые глаза с длинными угольно-черными ресницами, идеально прямой нос и красивые губы, тихо-тихо шептавшие молитву на латыни. Этот шепот был настолько тихим, что дыхание было бы громче, но ночной посетитель не дышал уже очень-очень давно. Эта молитва удивила бы любого священника этого храма, но тому, кто ее произносил, она была привычна и понятна. Неподвижность застывшего на скамье могла бы напугать прихожан, но сейчас была глухая ночь и только по этой причине загадочный ночной гость отважился прийти сюда – зная, что никого не застанет в костеле. Он пришел сюда в последней надежде докричаться до Бога, выпросить у него прощения, сам не зная за что, и может быть, все-таки, получить ответ на вопрос, который терзал его много лет – За что? - За что, Господи? – дрожащий холодный шепот не мог согреть ледяные ладони, сцепленные в мучительном жесте мольбы. – За что? Ты же знаешь, я старался следовать твоим заповедям, возносил молитвы и отворачивался от искушения… И пусть я был грешен, но покарай меня … меня, не сына … Ночной гость распахнул глаза и поднял взгляд на золоченое распятие, висевшее над алтарем. Этот удивительный кроткий взгляд словно отражал позолоту фигуры на кресте, казалось, что радужка впитала в себя святой образ и тоже золотилась во мгле. Слепые глаза изваяния смотрели мимо вопрошающего, равнодушные и пустые, они не могли прочитать во взгляде ночного гостя раскаяние и муку, горькое сомнение, приправленное вековыми терзаниями. - Прости меня, Господи! – золотые блики танцевали в бездне мудрых и удивительно ясных глаз – Прости, что я поддался отчаянию, что в гордыне своей думал спасти чужую жизнь и наставить на путь истинный заблудшую душу. Укажи мне путь искупления, дай мне прозреть, как исправить то, что я натворил … Прости меня… Прости … Ночной гость всматривался в холодное лицо статуи на кресте, в искаженные смертной мукой черты Христа и искал ответы … Но Бог молчал. Молчали статуи в стенных нишах, молчала святая вода в купели, даже ветер за высоченными витражами, казалось, примолк и заснул. Никто в целом мире не мог ответить на эту горячую отчаянную мольбу, пронизанную дрожащими нотками горечи и раскаяния, но, в то же время, полную веры и яркой сильной решимости. - Пусть я проклят… - Ночной гость легко поднялся со скамьи, не потревожив величественную тишину храма ни единым звуком – Но они такими не станут. Пусть кара падет лишь на меня одного, на того, кто в гордыне своей поддался слабости и принял на себя смелость судить жить или умирать людям. Господи, прости и помилуй моих жену и сына. Я выбрал за них этот путь, и мне одному отвечать на твоем суде за это преступление … Храм молчал, лишь одинока свеча у алтаря неспешно роняла восковые капельки на узорный подсвечник, словно оплакивала участь того, кто зажег ее. Ночной гость неслышно пересек храм и становился у высокой статуи Девы Марии с раскинутыми руками. Казалось, что женщина готова обнять весь мир, что она распахнула объятия для каждого, кто нуждается в защите и поддержке, ласковой материнской заботе. - Дева Мария, ты жила человеком в грешном мире полном пороков, - Золотые глаза пристально всматривались в мраморные черты, ища понимания и совета. – Ты любила своего сына и желала ему счастья. Ты же знаешь как мучительно больно понимать, что теряешь свое дитя … Дай мне совет … подскажи как не утратить мою семью … Как уберечь сына от пути насилия, который он избрал … Ночной пришелец поцеловал холодную мраморную ладонь, поклонился кресту, откинул со лба пряди светлых волос и растворился в темноте бесшумнее призрака.