Ёлка ты серая

      Ванная уже до краёв наполнена горячей водой. Горелов отрезано хмыкнул, медленно, постепенно залезая, хоть и на душе до сих пор зябко.       Устрашающе взвывает что-то внутри. Болит, раскалывается и подступает к другим частям тела это мерзкое ощущение. Стоит ли заострить внимание на этом? Кареглазый не знает. Лишь поглядывает на мутную воду серого оттенка… А затем в голове что-то неоднозначно щёлкает, словно переключатель… Цвет меняется в ядовито-красный, давая разуму понять, что это никакая не вода, а чья-то кровь.       Русый оцепенел в надвигающемся приступе паники. Кровь тянет вниз. Он захлёбывается в этой жиже, кажется… Нет, асфиксия не от неё, а от… рук в нескончаемых глубоких порезах. Глаза краснеют, как и все остальное перед шатеном. Давит, давит, давит окружение. Он кричит, но крика не слышно. Он отдирает руки от шеи, но они крепко сжимают глотку. Не получается? Верно, ведь это твои окровавленные руки, как и ванная, заполненная твоей же кровью. Так зачем ты себя губишь? Неужели ты настолько отрёкся от понятия «жизнь»? — Нет, только не снова… — невольно шепчет Алексей через силу, но голосовые связки наотрез отказываются работать. В атмосфере запах цветов, а во рту привкус блевотного железа…       Он кашляет, будто старается вытолкнуть из себя лёгкие. Но вместо органа выдавливаются черной полужидкой массой кровь и алые ликорисы. — Ты умираешь? — невзначай спрашивает подсознание. — Нет, — давясь затхлым воздухом отвечает Горелов, — тело ищет выход из этой ловушки.

***

      Алексей просыпается с ужасной болью у горла, весь в слезах, кажется, и в холодном поту. Ледяными пальцами мазнув на щеке, он смотрит. И правда слёзы. У окна, открытого, не без помощи сильного ветра, он ощущает подбирающийся озноб. Но русый ничего не делает, лишь в непонятках с еле работающей головой пытается сложить в единый пазл всю эту ситуацию. Он по правде душил себя и это был вовсе не кошмар? По крайней мере, единственный логичный вопрос из всех, возникающих в голове с каждой секундой, оставлял надежду на правду, которую, по сути, тот знать и не хотел.       Русый поднялся на локтях и снова задумался. Вот уже какую ночь его тело не даёт нормально-таки заснуть, постоянно тревожит, постоянно воротит туда-сюда и голова неприяно кружится. Легче сказать горькое «нет» сну, ведь именно так считает его второе чувство. Действительно, кому же нужен здоровый сон? Алексей опротивился сам себе, сжимая в руках потрёпанное серенькое одеяло. И сидел. Сидел долго, все еще собираясь с мыслями.       Шторы издавали неприятный шорох, как бы подавая знак, что окно надо все-таки закрыть. Лёша озлобленно буркнул что-то на все это дело, хоть и встал на ноги, потянувшись. Голова раскалывалась все сильнее и кружилась, как будто и не проходила вовсе. Добавилось к этой симфонии дикое головокружение. Оно чуть не повалило на пол и так еле-еле стоявшего на ногах Лёшу, благо, было за что ухватиться.       Горелов побледнел. Он робко приблизился к противоположной стене от кровати, хотя ватные ноги, мерещится ему, плавились — идти было с каждым шагом сложнее. Не лёгкая задача — закрыть окно. Он усмехнулся самому себе и спохватился за голову, прошипев от того, насколько же сильно она болела.       Алексей попёрся на кухню, в надежде, что парацетамол еще не закончился. Он, честно говоря, не помнит, куда положил коробку, потому начал раскопки в куче барахла по всей кухне. Здесь он кочевал из одного шкафчика к другому, лазил по столам, в поисках заветной коробки, но спустя долгих пятнадцать минут, понял: таблетки спрятались у плиты за алой вазой.

***

      Сколько там нужно, две-три? Я развернул небольшую бумажку с инструкцией, и стал разбирать непонятные мне буквы… Я читать разучился? Вроде бы все на нашем языке написано. Никак не пойму… В глазах всё окончательно плывет, а прибавляется к этому новая доза головной боли. Как же меня это достало.       Трясущимися руками я постарался осторожно налить в чашку воды. Получалось плохо, тем не менее кружка наполнена полностью. Без разницы уже сколько пить таблеток. В упаковке их осталось всего две. Оставлю одну, выпью предпоследнюю, там уже посмотрим.       С характерным потрескиванием распаковываю таблетку и делаю это с невозможной аккуратностью, как бы она не выпала у меня из рук. Это не бомба, конечно, но я беспокоюсь. Кладу на язык, засовывая куда подальше, лишь бы не чувствовать омерзительный вкус, ну и залпом выпиваю целый стакан. Это не было сложным приключением для меня, но и таблетки я употребляю не особо часто. Тем более парацетамол. Я открывал эту коробочку полгода назад? Скорее всего.       Весь уставший от всего этого обихода я, в надежде что голова перестанет болеть, возвращаюсь обратно…

***

      Второе ноября. Понедельник.       Дни идут быстро. Сказать, мимолётно — ничего не сказать. Горелов будто вчера только познакомился с новым другом, а уже сегодня тот вспоминает про эту встречу, ебущую мозг вот уже какой раз за день. Скучные школьные дни сводят с ума ещё больше. Голова разболелась. Как же хочется просто не чувствовать всей этой херни… — Извините, можно выйти? — говорит Горелов на весь класс, а ведь знает, что уже третий раз за ебучий урок просится за дверь. — Какая на этот раз у вас причина, Алексей? — учитель так глупо улыбнулся, выдавливая эту фразу, аж мерзко. — Кровь из носа… — неуверенно проговаривает русый и выбегает из класса, услышав незначительные смешки в свою сторону.       Алексей не так давно, вчера, если точнее, ходил в больницу узнать, что же не так с его организмом, а ответили ему лишь простым «принимайте эти таблетки от головной боли и всё само собой пройдёт. Вы только принимайте». Или как-то так. И ничего больше. Подозрения у кареглазого, все же, были, но раз люди знают, что делают, то и довериться можно?..       Сейчас из его носа и вправду тёк целый водопад густой, омерзительной жижи. Да даже это говорит о чём-то нечистом! Но раз сказали, то сказали, Горелов не придал этому особого значения, ведь больница платная, а люди в ней знают, что говорят… Ладно, чёрт с ним.       Ватки или особого какого-то впитывающего материала у шатена не было, но и выкручиваться как-то из этой ситуации надо. Что же придумал парень? Правильно, стал ждать у раковин около кабинок, вытирая нос водой, ведь наверняка кто-то, да какой-то школьник захочет по большому зная, что туалетной бумаги давно в школьных сральнях нет. Ну он надеется, поскольку больших идей в его голове не было.       Как по волшебству сюда заходит Андрей, весь весёлый, жизнерадостный… Это тоже неимоверно раздражает. Как он может быть таким оптимистом, смотря на эти тухлые деревья без листьев, блевотную омертвевшую траву и эту ебучую погоду?! Мерзость. — Привет, Лёш. Что ты тут… — Да бумажка нужна, блять. Я не могу вырубить течку ноздрей. Заебало.       Чернышёв обеспокоенно рассматривал хмурого друга, а затем, резко хлопнув по карману, стал искать что-то. — У меня вроде есть какой-то листик, подожди… В кармане… — он шарил сразу в обоих, чтобы сокротать время. И найдя что-то подходящее, передал Фыву, — ты только на рисунок не смотри, он тут по моему не вышел.       Горелов облегчённо вздохнул, взял предмет и, продолжив предотвращать ледяной водой поток крови, остановился, а следом стал засовывать свёрток в ноздрю. — Да и тем более почему ты не пошёл в медпун— — Да нахуй. Кроме угля они ничего не дадут. Был опыт. Знаю. — раздражённо отделался Алексей, смотря в собственное нелюбимое ему отражение. Андрей улыбнулся, затем слабо рассмеялся. — Ну хорошо!       Прошлась неловкая пауза, а журчащий звук льющейся воды отбивал ненасытную тишину на небольшое время. — А ты тут зачем? — покончив со своими делами, правда, выглядя странновато с бумажкой в носу, Горелов всё таким же опьянённым злостью взглядом таранил Андрея. В который раз. — Да тебя проведать и… — метнулся глазами он ко второй раковине, — и помыть руки. Я же у доски был? — А, точно, — опомнился Алексей.       Прозвенел звонок на перемену. И это тоже, как-никак, прервало последующее молчание. — Это последний урок был, — глядел Сосиска на зеркало, а следом выключил кран. — Ага… — соглашался с мыслями Андрея Лёша и направился к выходу, — удачи. — Пока! — сладостно улыбнулся Чернышёв.

***

      Неспокойно… Тишина разбавляла напрягающие стены здания. Идя все дальше, чувствовалось не то, что беспокойство, а некий страх, правда, разбавленный всё ещё уверенными движениями. — «Как же здесь тихо» — рассуждал русый, прежде чем ступать на незнакомую территорию, в особенности туда, где находится тот самый парень.       Горелов, поглядывая на злосчастную бумажку, шёл по коридору второго этажа. Тихому, кажется, узкому и совершенно безлюдному. Сейчас урок.       Мрачные мраморные стены кругом, и ни одного другого цвета, кроме белого. Страстного белого, заточающего Алексея в еще не захлопнувшийся капкан. У нужного класса он, всё же, остановился.       Стоит как статуя, завис что ли? А нет, моргает, бедненький. Стены сужаются? Окна мрачнеют и тоже выцветают? А пол, такой чистый, зеркальный, а ты, грешная душенька, отражаешься в ней как миленький? Твоё воображение додумывает немыслимые вещи. И всё-таки пора заходить, нельзя же здесь стоять так вечно?       Руки что-то онемели… Такие тяжёлые, неощутимые… Вроде пальцы и работают, а не чувствуются. Тебе пора собраться, Лёша. Это ведь не самый настоящий ужас который ты только можешь себе представить? Хотелось бы верить, ведь это не должно быть именно так. Не должно быть, правильно?       Эта дверь так маячит на фоне всего… Коричневая, темная, красивая. Без единого окошка или, по крайней мере, без каких-либо украшений. Простая деревянная дверь. Выделяется.       Горелов сжимает руки в кулак. Затем снова останавливается и осторожно выдыхает. Собирается с мыслями, молчит, и вскоре поворачивает ручку двери, медленно направляясь в класс.

***

      Кругом темно. Да, это уже начало холодного ноября, когда солнце садится рано, но я даже и не думал, что настолько… Стоило бы включить свет, хотя к этому освещению просто привыкнуть.       Я вижу на передней парте незнакомого мне человека. Он так многообещающе смотрит мне в глаза, что я даже чувствую его настрой. И он необычайно притягивает. — Присаживайся, — монотонный голос как будто заседает в голове, словно наркотик, заставляет примкнуть и покорно слушаться его приказа. И я подхожу поближе, всё так же скептически оглядывая его спокойное лицо, переполненное мистической уверенностью. И мне почему-то спокойно, и ему, кажется, тоже.       Я отодвигаю стул около него, который мне дался невыносимо тяжёлым. Сажусь, и вдруг забываю обо всем, пока тот смотрит на меня своими небесными глазами. Я чувствую слабое давление, постепенно переходящее в будто кару ангельскую. Гнёт свыше отчитывает меня за грехи, которые я, кажется, не совершал, а он все таким же надменным взором обхватывает меня и заточает в плен. Я в ловушке.       Тот хмыкает, наблюдая за моими невнятными выражениями лица, а следом пожирает к чёрту мою уверенность. И мне становится страшно. Он как хищник, схвативший свою долгожданную добычу и с минуты на минуту начинающий трапезу, но этого не случается. — Так, — ухмыляется голубоглазый, и тянет время, словно в ожидании, о чем еще таком я подумаю, — меня зовут Дима. Дима Дмитриев.       Я замираю. Откровенно оцепеневаю и перебираю в голове еще раз тот момент, где однажды слышал эту фамилию. Всё вокруг плывёт, а сказать что-то помимо рваной речи у меня не получается. Да и вспомнить как-то тоже.       Он улыбается шире и пронизывает насквозь своим ядовитым взглядом. Мне мерзко, от чего-то.       Дмитрий словно амнезия: столь сладкая, как лживая обёртка от конфеты, но в то же время тошнотворно мерзкая, будто нераскрытая загадка. И это меня пугало. — Вы меня уже знаете. — отвожу взгляд в противоположную сторону от Дмитрия, хоть и факт, что он не ушёл у меня не отпадает. Дмитриев лишь ехидно посмеивается за моим боком, а я невольно бучу всякие гадости про него. Он уже меня раздражает. — Забавно, — я вижу, — ты… А давай… А давай на «ты»?       Из-под плеча смотрю на него и все так же злюсь с неким скепсисом, но принимаю предложение, слабо кивнув. Он увидел, облизнулся, и продолжил: — Что ты знаешь об ЭТОМ?       Тишина наполняла комнату странной, ни разу не ощутимой мной аурой, и я, будто вкопанный, расслабленно гляжу на него, по идиотски пялясь на его длинные, шёлковые ресницы. — Что, «ЭТО»? — вырывается из меня тихо. Любой шёпот был слышен, даже тяжёлое дыхание, словно парящее где-то надо мной, оказывается не чьим-то, а как раз моим.       Дима нахмурился. Он будто побледнел и я заметил, как рушится его маска, перетекая уже в другую эмоцию — в злость. — Да не будь ты таким белым и пушистым, я же знаю, это был ты, — усмехается он ещё надо мной. Как приятно. — В смысле я? — недоумевающе проносится над нами, а я сижу, примыкая к холодной парте, жду, когда же он наконец соизволит что-то сказать. А он тугодум, я заметил.       Дима еще сильнее угрюмится, мрачнеет. На фоне лица его глаза пылают в неистовой ярости еще ярче. — Убийство. Убийство твоих рук дело. Я же видел, как твои руки душили бедного Васнецова. — грубее и, походу, ниже становится его голос. Внутри у меня всполыхает не огонёк уже, а самый настоящий, к херам, пожар.       Убил? Я? Что он несёт? Что это за ёбаный бред, чёрт возьми? — Да что ты говоришь? Кого я там, блять, убивал? Ты хоть сам понимаешь, что несёшь, придурок?! — переходит мой умеренный тон чуть ли не на крик, от чего мне, честно говоря, становится хуже.       Гнев растёт в нас обоих всё больше. Он вор, я маньяк и не пойми кто кого наконец переиграет. Я отчётливо слышу, как скрипят зубы одного из нас. Хотя, впрочем, это наверняка опять был я.       Он снова сменился в тоне, в голосе, в речи. Я опять не понимал что происходит, но он убаюкивающе меня обвел взглядом. И я действительно усмирил пыл. На время. — Вижу, ты не знаешь, что вообще тут творится… — томно выдохнул тот.       Конечно не понимаю, ведь ты с нихуя мне начал говорить, что я кого-то там убил. Ты нормальный вообще?       По видимому, мне и правда стоит успокоиться и постараться вникнуть в смысл всех его слов. Но у меня не получается. Он говорит такими запутанными фразами, что я даже понять толком не могу, что он донести до меня хочет.       Дима вяло усмехнулся и на этот раз даже посмотрел куда-то не в сторону моего лица. Прогресс! — Я ни разу не видел тебя с ними, — будто ты меня знаешь, говоришь. Я ведь понятия не имею кто ты такой, — и, в принципе, добыть из тебя какой-либо информации будет трудно…       Я всё больше убеждаюсь в том, что он какой-то шизофреник. Он то ли со мной, то ли себе что-то рассказывает, и я понять не могу, что ты от меня хочешь? — Скажи ты нормально, господи, я тебя не понимаю! — грозно вырывается из меня, а я вижу, как его зрачки все у́же становятся, будто их и не было вовсе.       Он слабо улыбнулся уже по нормальному, дав мне чувство забвения какого-то. Мне снова не по себе. — Нельзя. Вернее сказать, рано, — спокойным голосом твердит он, и я замолкаю, как по щелчку пальцев.       Но спустя несколько секунд игр в гляделки Дмитриев снова продолжает: — Ты ведь… — покусывает он губу и слегка задумывается. Кажется, разбирает эмоции уже не он, а я, —…общался с Чернышёвым?       Дежавю будто врезается мне в голову. Мало того, что он обо мне что-то знает, так мне впридачу с этим словно кажется он за мной следит. Или же это не так? — С… Чернышёвым? — неуверенно проговариваю свою речь я и с опаской гляжу на него, сглатывая. — Андреем Чернышёвым. Твой одноклассник, — а он оказался быстрее моих мыслей. Удивил, надо же. По лицу меня читает. Я что тебе, раскрытая книга, Дмитриев?       Он ухмыльнулся опять же. Повторяешься. Неужели в тебе других эмоций нет? Наверняка ты не так прост, как кажешься… Но и знать, по сути, мне это и не надо. — Конечно. Раз он мой одноклассник, то почему мне его не знать? — Я в плане… — он запнулся и снова стал рассматривать доску, — ммм… В плане ваших с ним дружеских отношений.       Меня это напрягает. Чем дальше мы двигаемся по этому диалогу, тем сильнее мне кажется, что он тот ещё фсб агент. Хотя я не уверен. Я смутился и он это заметил. — Не кажется ли тебе это странным? Я не знаю кто ты, понятия не имею о чём ты говоришь, а теперь ещё и моего друга приписываешь к этому бреду. Что ты несёшь? — А, так он тебе всё-таки друг, — он вообще меня слушает? — Да, и разве это плохо?       Он распустил такую ужасающую лыбу, что мне и самому противно стало. Хотелось уйти, но я понимал, что это сейчас будет невозможно. — Нет… Нет, я не считаю это плохим, просто… — впервые вижу его беспокойство и то, как уверенно он разводит руками в стороны. Удивляет. Немного, — Да забудь. — Как скажешь. — не долго думал над ответом.       Повисла та долгожданная пауза, которую я так долго ждал, чтобы передохнуть и все переосмыслить. Дима замолчал и даже не смел взглянуть на меня ещё раз. Но я чувствовал, как он старается сам собраться с мыслями. И стоило мне задуматься, как он тут же заявляет: — Ты ведь… эмм… Не против, если я сам стану твоим другом? — чего-чего, а вот этого я точно ожидать не мог. Ни при каких условиях, даже чрезмерно плохих. Он ослабил невидимую хватку. Неужели это такие шутки? Сейчас не первое апреля, рановато как-то… — Я не шучу, — глупо, но с таким же взглядом буркнул Дмитриев.       Я замешкался и снова перекосился в ужасе оттого, что тот читает меня по лицу. Это настолько легко? Я настолько предсказуем…?       Способность его мистическая ставила меня в шок, но даже так я до сих пор чувствовал, что он меня не отпускает… Я выгляжу на всей этой сцене абсурда как полный клоун, ищущий смысла во всех словах Дмитрия. А может и смысл искать не нужно?.       А затем… А затем я рассмеялся. Да так, что тот, скорее всего, стал чувствовать себя неловко. Мы сидим как полные идиоты, да ещё и в темноте, а общаемся о немыслимых вещах, пусть я всё еще в ступоре. Все те странные вещи откинулись на задний план, мне показалось, что тот снова изменился в характере, но, возможно, это его причуда такая странная. — Боже, — смеялся я, стараясь не переусердствовать — в лёгких уже кончается воздух, — ты… ты сейчас серъезно, д-да?! Ха-ха-ха!       Он будто покраснел от стыда. Я не шибко хорошо видел в темноте, но, по моему, это было именно так. Я улыбнулся и скаканул глазами к его волосам. Короткие, как и думал, тёмно-карие.       Тем не менее он потупил взгляд в парту, задумался о чём-то, а затем снова начал смотреть на меня, как и прежде, но с каким-то другим, непонятным мне настроем. И я замер. — Это была плохая идея сваливать все в кашу, поэтому… Давай сначала? Я Дима и я хочу с тобой подружится.       Не знаю, что двигало мной в этот момент, но я согласился, правда, до сих пор где-то внутри бушевало беспокойство…

***

      Совершил ли я сделку с дьяволом? Эта мысль, честно, ставит меня в то ещё замешательство, и я усмехаюсь над собой же. Нет, Дмитрий не так прост… Я уверен в этом. Он много что скрывает, а мне следует в этом разобраться. Это наверняка будет весело.       Яркие, оранжевые лучи солнца падают на лицо, на руки и мешают писать, ведь холодом, как раньше, они уже не отдают. Поэтому я удивился. Я так долго, сосредоточенно смотрел на лист, что будто бы протрезвел на самом деле… Мне спокойно.       Я с лёгкостью смотрел на панели из окна моего дома, а затем на чистые, сочные синие, алые, голубые и фиолетовые цвета красивого неба. Но они не холодные, нет, они… Они приятные, тёплые…. Мне почему-то не страшно. Солнце все дальше уходит за горизонт, освещая те уголки неба, до ещё которых может достать и это завораживает. Я никогда не видел подобного, когда пялился в обычное небо. А сейчас я действительно улыбался…       На душе так хорошо, и это странно…