Асканландская книга проклятых

      Случаются порой такие события, которым не найти никакого логичного объяснения. Гермиона думала, что с ней не может произойти ничего подобного, но, видимо, она ошибалась.       Палило солнце. Она шла по шумным лондонским улицам и размышляла надо всем непонятным, что случилось сегодня – а непонятного было много. Время от времени она поглядывала на человека впереди себя, и сомнения, терзавшие её, разгорались с новой силой.       Это было утро воскресенья. За завтраком Гермиона никак не могла сосредоточиться, что было для неё необычно; она то вспоминала о книге, которую оставила вчера недочитанной, то корила себя за то, что отвлекается на всякую чепуху и недостаточно готовится к началу учебного года – в конце концов, её ждала новая школа, и нужно было произвести хорошее впечатление. Когда она уже решила, что стоит всё-таки перечитать учебник по биологии, раздался стук в дверь. Это было негромкое, но настойчивое постукивание, и, как ей показалось, оно следовало какому-то непонятному ритму. Гермиона тогда удивилась – они не ждали гостей, да и зачем вообще было стучать в дверь, когда можно было позвонить?       Дверь открыла её мама. Гермиона тут же оглянулась, чтобы посмотреть на вошедшего. Это был некто крайне причудливого вида. Ему было лет семьдесят, судя по избороздившим лицо глубоким морщинам и поседевшим волосам и бороде. Он был очень низок: на её взгляд, чуть выше четырёх футов. У карлика было маленькое, сморщенное лицо с мелкими острыми чертами, на котором выделялись огромные полуприкрытые веками глаза, светло-карие до желтизны. Крохотные чёрные точки зрачков бегали из стороны в сторону, ни на чём не задерживаясь надолго.       Его наряд изумлял не меньше внешности. Верхней одеждой служила изумрудного цвета мантия, тянущаяся за ним по полу; под ней был вышитый дублет с низкой талией, высоким стоячим воротником и длинными, до колен, откидными рукавами, открывающими узкие рукава рубашки. Ниже складчатой баски виднелись ярко-оранжевые незер-стокс¹ и кожаные туфли. На голову карлика был нахлобучен тёмно-лиловый берет, расшитый зелёными нитями.       Гермиона всё ещё не могла понять, кто этот человек и как он оказался в их доме, когда гость заговорил сам:       – Доброе утро. – Он необычно легко для своего возраста поклонился, взмахнув беретом. Голос был пронзительный, даже визгливый. – Моё имя – Филиус Флитвик, и я искренне извиняюсь за столь неожиданный визит. Могу ли я пройти в дом? Боюсь, что нам предстоит долгий разговор.       Прежде, чем кто-либо успел ответить, он торопливыми шагами пересёк комнату и сел рядом с Гермионой. Она разглядывала перо, чернильницу и странный длинный футляр, висевшие на его поясе, и гадала, кто этот низкорослый старик, и что может связывать такого человека с её родителями. Ей тяжело было представить, кто и зачем будет ходить по улице в подобной одежде – но, конечно же, сейчас она услышит, что это была за причина. М-р Флитвик улыбнулся ей; пожалуй, эта улыбка задумывалась приветливой, но на деле выглядела отталкивающе, обезображивая его лицо ещё сильнее.       – Думаю, вам любопытно, зачем я здесь – не так ли? – спросил он, когда мама села на своё место. Гермиона заметила на её лице недоумение и интерес. "Значит, мама тоже его не знает?". – Без всяких сомнений, вы замечали уже некоторые – странности – происходящие с вами, мистресс² Гермиона?       "Какое несуразное обращение", – успела подумать Гермиона прежде, чем поняла, что его вопрос относится к ней. Она перестала жевать бутерброд и искоса взглянула на него. Она не ожидала, что разговаривать будут с ней – и уж точно не могла представить, что разговор будет об этом.       – Простите, но со мной не происходит никаких странностей, – проговорила она, быстро заморгав и отведя взгляд от его лица.       – Неужели? – уточнил он без малейшего недоумения в голосе; если бы ей пришлось истолковать его тон, то это было бы что-то сродни "я знаю, что ты мне врёшь".       "Даже если и так. Почему я должна рассказывать что-то о себе незнакомцам?" – мысленно возмутилась Гермиона. К этому моменту она уже поняла, что её родители тоже видят м-ра Флитвика впервые.       – Неужели никогда с вами не случалось ничего ненормального, необъяснимого, необычайного? Ни разу не было такого, чтобы воплощалось в жизнь то, о чём вы всего-навсего подумали? Вещи и люди вокруг не вели себя так, как не должны были? Не было парадоксальных совпадений, противоречащих здравому смыслу; не было беспричинных событий? Вы не видели и не чувствовали ничего диковинного, неописуемого, ничего, что списывали на "мне показалось", сами этому не веря? Никогда вам не удавалось как-то понять, о чём человек думает, как к чему относится? – он картинно поднял густые бесцветные брови и пожал плечами.       Молчание длилось минуты полторы.       – Кто вы такой? – тихо спросил папа – наполовину ошеломлённо, наполовину недоверчиво.       – Разве я не назвал своё имя? – с озорными нотками в голосе ответил вопросом на вопрос м-р Флитвик. – Что ж, да, я понимаю, что оно ни о чём вам не говорит. – Он сделал паузу. – Я – профессор чар в Хогвартсе.       "Профессор чар". Это звучало нелепо и абсурдно почти что до истерического хохота. Он мог бы назваться "магистром эльфоведения" или "кандидатом наук по бигфутологии", и это выглядело бы, думается, даже менее курьёзно.       Однако, Гермиона не засмеялась. Честно говоря, ей совсем и не хотелось смеяться.       Дело было в том, что он, может, и неосознанно, попал в самую точку. Умопомрачительные совпадения, случайности и происшествия преследовали её. Тяжело вспомнить, чем это началось и когда – вполне может быть, что начала и не было. Кажется, самым ранним, что она помнила, было то, как она закрывала школьное окно. Тогда ей только недавно исполнилось семь – или всё-таки восемь? – день был тяжёлым и неприятным, и настроение у неё было ещё хуже; однако, как бы плохо ей ни было, Гермиона никогда не стала бы захлопывать окно так, чтобы оно треснуло и разбилось. Да и откуда бы взялась у неё сила на это? Случались и более странные вещи, и гораздо более тревожащие; оправдание для одних выглядело логичным, другие с трудом подвергались анализу. Но было кое-что, что она запомнила лучше всего. Не то, чтобы это было нечто феноменальное или невообразимое, нет; она даже вряд ли могла связно объяснить, что именно так её потрясло.       Она тогда проснулась среди ночи от тихого шелеста страниц. Первой мыслью было то, что это ветер, залетев в приоткрытое окно, листает книгу. Должно быть, Гермиона оставила её открытой, хотя ничего такого не вспоминалось. И всё-таки она не замечала ничего неестественного или пугающего; и от этого тот непонятный, иррациональный испуг, который почему-то сковывал её и холодил пальцы, выглядел ещё бессмысленнее. Но вдруг она заподозрила, что это не ветер, а некто перелистывает страницы. За окном виднелась всё ещё округлая, но уже стареющая луна. Если раньше она освещала только стол и книги с тетрадями на нём, то теперь Гермиона разглядела – или подумала, что разглядела – кого-то, сидящего за столом. Он читал ту самую книгу, оставленную ей вчера, – вроде бы, это был детектив, а может, и нет.       Затем он встал и подошёл к книжному шкафу. Её охватил панический, дикий ужас; она хотела бы сорваться и убежать, но не могла пошевелить ни рукой, ни ногой; она хотела спросить "кто ты?", но из горла вырвалось только хриплое, невнятное сипение. Он был чудовищен и чем-то неуловимо омерзителен, хотя чем именно, она не смогла бы описать; он был высоким – это она поняла потому, что его голова доставала до вершины шкафа. Это она помнила точно; ещё помнился мучительный страх, мешавший ей даже дышать и стискивавший её шею в попытке удавить; всплывал в голове приятный, мягкий голос, но что он говорил, она забыла. После она спала; а когда проснулась, увидела отодвинутый от стола стул. "Осталось ли так со вчерашнего вечера?" Пожалуй.       Отец сказал ей, что это был сонный паралич. Разумеется, он был прав; когда ей приходилось выбирать между адекватным объяснением папы и собственными безумными догадками, она неизменно предпочитала первое. Вот только когда в каждом отдельном случае эти обоснования работали, то всё в месте это смотрелось неправдоподобно. Она подспудно чувствовала во всём этот какой-то подвох, но старалась об этом не думать.       Всё это пронеслось в голове Гермионы за несколько секунд молчания. Из размышлений её вырвал вопрос мамы:       – О чём вы? – Она нахмурилась.       – О, ну, безусловно, вы не знаете, что такое Хогвартс, – спохватился м-р Флитвик. – Одно мгновение.       Он порылся в декоративном рукаве дублета и вытащил оттуда конверт, чтобы протянуть его Гермионе. Бумага была желтоватой и грубой на ощупь. С одной стороны витиеватым, трудночитаемым почерком был написан их адрес и её имя; на другой красовалась восковая печать с гербом. Сломав её, Гермиона раскрыла конверт. Оттуда выпал ещё один лист, сложенный вчетверо, однако и на обратной стороне самого конверта – гладкой и белой – обнаружилась надпись.       – Школа чародейства и волшебства? – воскликнула Гермиона и прыснула. Какими бы необузданными не становились иными ночами её предположения, Гермиона никогда не опускалась до такой чепухи. Она любила свои и чужие фантазии, но очень чётко проводила границу между ними и реальностью. В реальности не было магии, не было ни одного её доказательства – а они жили не в Средневековье, чтобы верить в неподтверждённое и объяснять мир колдовством.       "Не Средневековье", – подумала она, поглядывая на одежду м-ра Флитвика. Какое это столетие? Напоминало шестнадцатый век – не Средневековье, но не на Возрождение ли пришёлся пик "охоты на ведьм"? "М-р Флитвик – сумасшедший": вот простая мыль, понятная, логичная и фальшивая. Откуда он знал про "странности" в её жизни? Хотя – не наполняют ли такие "чудеса" жизнь любого человека, слишком привыкшего воображать и недостаточно образованного? Ей хотелось верить письму – но, в то же время, разум мешал ей это сделать.       Гермиона пробежалась глазами по тексту. Выяснилось, что директором этой фантомной школы является некий "Альбус Дамблдор" со множеством таинственных титулов и регалий. Ей кратко сообщили о принятии в школу и попросили прислать сову – что бы это ни значило. Подпись принадлежала "Минерве МакГонагалл". На втором листе был дан список одежды, пособий со странноватыми названиями и ещё какой-то чуши вроде "котлов" и "палочек". "Если он сочинил всё это сам, то ему нужно было писать фантастику", – пришло в голову Гермионе. "Зачем здесь этот человек?" – тут же снова задумалась она. Быть может, это приманка, чтобы завести её в место, где её криков никто не услышит. Гермиона сглотнула и нервно облизнула пересохшие губы. Письмо в её руках мелко подрагивало, и она отдала его папе.       За оконным стеклом солнце освещало самую обычную улицу – ту, которую Гермиона видела одиннадцать с лишним лет. Обычные дома, обычные деревья, обычные облака, неподвижно висящие в голубом летнем небе. Мимо прошёл человек – самый обычный, в джинсах и футболке. "Может ли он быть волшебником?" – мелькнула у неё мысль. "Боже мой, о чём я думаю..." – тут же одёрнула она себя. В мире осталось довольно неоткрытого и неизведанного, но как возможно, даже гипотетически, скрывать нечто столь масштабное, как существование магии? Оставалось предположение о параллельном "волшебном" мире – но это уже переходило всякие границы.       Родители отреагировали единогласно и ожидаемо. Даже самая простая идея должна быть обоснована, но настолько невероятная требовала невероятных доказательств.       Гермиона шла по шумным лондонским улицам и пыталась понять, как согласились они следовать за этим м-ром Флитвиком.       – Мы на месте, – неожиданно произнёс провожатый. – Боюсь, но внутрь паба войдём только я и юная мистресс Грейнджер.       – В какой паб? – непонимающе спросил папа. – Здесь только книжный и, вон, магазин пластинок.       Мама согласно кивнула.       – Увы, но магглы – не волшебники – не способны его видеть, – пояснил м-р Флитвик.       И, несмотря на все догадки и выдумки, только в этот миг Гермиона испытала настоящее потрясение. Потому что там был паб.