Асканландская книга проклятых

      Подволакивая правую ногу, м-р Филч вёл их по коридору. Им никто не встречался – замок и обычно был пустоват из-за своих титанических размеров и малого числа учеников, но сейчас практически все собирались в Парадный Зал на ужин. Что-то подсказывало Гермионе, что на ужин она не попадёт. Когда они свернули в очередной проход, безлюдный и тёмный, она не выдержала и окликнула:       – М-р Филч! М-р Филч, куда мы идём?       Молчание. Она повторила вопрос громче, хотя сомневалась, что дело в глухоте. Разумеется, ответа снова не было. Мимо проносились двери, портреты, портьеры и лестницы, и Гермиона отметила, что м-р Филч шёл удивительно прытко, несмотря на возраст и хромоту. Она искоса посмотрела на старшекурсника – на его лице запечатлялась какая-то странная обречённость и покорность судьбе. Это не могло не удивлять: сама Гермиона, разумеется, никогда не стала бы пытаться сбежать или сопротивляться школьному смотрителю, но почему этого не делает подобный человек – без сомнения, не раз нарушавший правила и вообще крайне непорядочный – она понять не могла. "Может, он могущественный волшебник?", – неуверенно предположила она, глядя на сгорбленную фигуру м-ра Филча. Впрочем, она не имела никакого представления о том, как должен выглядеть типичный могущественный волшебник.       Остановившись у тёмной старинной двери с необычной резьбой, м-р Филч помотал головой, прочистил горло и постучал несколько раз. Пару секунд длилась тишина, после чего дверь медленно отворилась вовнутрь. За ней никого не было, чтобы открыть, и Гермиона запоздало заметила, что ручка тоже отсутствовала. Зайдя, она оказалась в маленькой, особенно по грандиозным меркам Хогвартса, комнате. Одну стену занимали узкие окна из разноцветного стекла, а напротив, в большом каменном камине, полыхал огонь. Он отбрасывал блики на настенные пейзажи, книжные шкафы и длинный стол, за которым сидела – у Гермионы перехватило дыхание – м-с МакГонагалл.       – Мистресс МакГонагалл, – поклонившись, сказал м-р Филч и ещё раз откашлялся.       – Да? – откликнулась она, не отрываясь от бумаг, которыми был завален весь стол.       – Вы просили разобраться с той шайкой, которая опять собирается в Башне Олдриды. Так вот, я нашёл двоих из них.       М-с МакГонагалл подняла на них глаза, явно заинтересовавшись.       – Значит, м-р Берри и... мистресс Грейнджер? – она хмыкнула. – Вы уверены в том, что это они, м-р Филч?       – Я нашёл их в самой башне, мистресс. Они о чём-то говорили, а потом замолчали – я уверен, потому, что услышали мои шаги, ведь когда я подошёл к ним, они уже знали, что это я.       – А вы оказались там случайно?       – Нет, мистресс; мне передали, что они придут туда сегодня вечером. Сначала я, конечно, не поверил – вы знаете всех этих лживых... тварей, которые всегда норовят нагадить под прикрытием помощи. Но я пошёл – из чувства долга – и не ошибся, потому что там стояли эти двое... – Он явно хотел сказать что-то ещё, но смолчал.       – Всё это немного сомнительно. Мистресс Грейнджер, как мне казалось, разумная и здравомыслящая девочка, которая не склонна к подобным вещам.       – Я думаю, что молодой человек проводил некое посвящение или инициацию мистресс Грейнджер в свои круги.       – Разве они не должны были бы собраться все вместе?       – А откуда мы знаем, какие порядки царят среди этих выродков из Башни Олдриды?       – Вы правы. – М-с МакГонагалл с сомнением посмотрела на Гермиону, и она решила, что молчать хватит.       – М-с МакГонагалл, можно сказать? – Она дождалась лёгкого кивка. – Я не знаю, о ком вы говорите, но я к этому не имею никакого отношения! Я никогда не была в этой вашей Башне Олдриды, а с этим человеком – м-ром Берри – я вообще не знакома. Ну, то есть, я знакома, но на самом деле я даже не знала, как его зовут, потому что...       – В этой клике пользуются подложными именами! – перебив её, торжествующе прохрипел м-р Филч. – Я давно подозревал это, я знал, почему мне не удалось вызнать ни одного имени.       – Дайте мне сказать! Я не знала его имени потому, что не спрашивала, потому что я даже не знаю, кто это такой, потому что мне всего лишь нужно было отдать ему медаль, которую я нашла – то есть не совсем я нашла, но это неважно – в поезде, и поэтому...       – Они заманивают новичков с помощью какой-то дряни, которую называют "медалью"! – незамедлительно сделал вывод м-р Филч.       Гермиона шумно вздохнула. Это начинало выводить из себя. Каждый мог ошибиться и принять невинного человека за злоумышленника, но ведь м-р Филч даже не пытался выяснить правду, а настаивал на своём, будто бы и не собирался ничего расследовать. То ли он был твёрдо уверен в своей правоте и доказательств не требовалось – что не говорило в его пользу – то ли он намеренно хотел выставить их в плохом свете – если так, то Гермионе этого было не понять.       – Я не имею отношения ни к каким кликам, сектам, или что там у вас происходит! – Она уже срывалась на крик – хотя и было понятно, что это вряд ли поможет, но держать себя в руках уже не удавалось. – Я этого человека едва знаю, и я просто хотела отдать ему проклятую медаль, и я не виновата, что он назначил встречу в этой башне!       – Именно в то время и в том месте, где должно было быть собрание шайки Башни Олдриды?! – язвительно переспросил м-р Филч. – Какое удивительное совпадение! Или, надо думать, мне сказали это только затем, чтобы подставить вас, юная мистресс?!       – Нет, я так не думаю. У меня нет врагов! – Сказав это громко, она вдруг засомневалась. Действительно ли у неё не было врагов? Ведь, по крайней мере, у неё было друзей – и разве не-друзья не могут быть врагами? С другой стороны, каких-то особых конфликтов у неё ни с кем не было. Гораздо более вероятно, что это кто-то из знакомых Берри – у него-то враги были почти наверняка.       – Да? Тогда это совпадение? – Он сделал паузу, но Гермиона не знала, что сказать. – Я настолько туп, чтобы поверить, будто это совпадение?!       – Не знаю! Может, это его враги, а не мои!       – Ну, конечно! Это происки врагов, а вы всегда чисты и невинны! – Он плюнул.       – Я такого не говорила. То есть, я говорила, что я невиновна, потому что я и правда не имею к этому никакого отношения! Почему вы просто не можете мне поверить?! – Гермиона заморгала и отвернулась, чувствуя, что может расплакаться – а это было последним, чего она хотела.       – А почему нам стоит вам верить, мистресс Грейнджер? – ледяным тоном спросила м-с МакГонагалл.       М-р Филч сипло согласился с ней, поглядывая на них с каким-то омерзительным выражением лица. Берри всё ещё выглядел так, словно надежда потеряна и впереди их не ждёт ничего хорошего, и теперь Гермиона была едва ли не солидарна с ним.       – Что? – переспросила она, не поворачивая головы. В глазах чувствовалась влага, и она сжала кулаки, так что ногти больно впились в кожу – она злилась, отчасти на них, отчасти на себя. – Почему я должна доказывать, что я невиновна? Разве не он должен доказывать, что я виновна?       – Если м-р Филч привёл вас ко мне, у него уже есть достаточные основания считать вас виновными.       – Но он просто всё это выдумал, он даже не спросил нас ни о чём!       – Спрашивать я буду потом, – вполголоса заметил м-р Филч, и его тон сулил нечто крайне плохое.       – Но это должно быть наоборот!       – Не вам здесь рассуждать, как должно быть, а как нет!       – Почему? – она повернулась к нему, с вызовом глядя в отвратительно-желтоватые глаза. Обычно ей и в голову не пришло бы устраивать подобное и тем более спрашивать "почему", но несправедливость и чудовищность этой ситуации слишком сильно подействовала на неё.       – Потому что вы – никто.       Гермиона мигнула несколько раз, стиснула зубы и сглотнула. Ей хотелось бы высказать м-ру Филчу, что она думает о том, кто из них кто, но понимала, что всё это заходит уже слишком далеко. Ещё немного и она рисковала переступить черту, которая отделяет ученика от хулигана.       – М-с МакГонагалл... – начала она, немного отдышавшись и успокоившись. – Очевидно, что м-р Филч просто безосновательно обвиняет меня. Я повторяю, что не имею никакого отношения ни к этому Берри, ни к секте, или что там происходит.       – Я услышала и в первый раз. – М-с МакГонагалл всегда говорила суровым тоном, но такого холода в нём не было никогда, особенно по отношению к Гермионе. "Но ведь она не может поверить, что я виновна, просто не может, она же знает, что я бы никогда...". – М-р Берри?       Берри тяжело вздохнул, рассматривая полотно с изображением леса. Он уже, казалось, собирался заговорить, когда влез м-р Филч:       – По-моему, тут всё ясней некуда, мистресс! Мы все знаем... м-ра Берри, и я заверяю, что эти двое выведут нас на остальных! Они все у нас будут! И эта поостережётся влезать во всякие поганые дела в будущем. – Он махнул рукой на Гермиону. – Одна польза, даже если и допустить, будто она и вправду с ними не знается. Она виделась с ним, так что всё уже понятно.       – Может, м-р Берри сам скажет что-нибудь? – невозмутимо продолжила м-с МакГонагалл.       – Я не понимаю, о чём вы говорите, и никогда не слышал о ком-либо, кто собирается в Башне Олдриды.       – Они ваши, м-р Филч. Свои волшебные палочки оставьте на моём столе.       После, когда они снова шли по коридорам, Гермиона растирала руку и гадала, как у столь хлипкого старика может быть такая железная хватка. Он вцепился ей в руку в кабинете м-с МакГонагалл, когда она отказалась идти за ним. Теперь, более-менее отойдя от произошедшего, Гермиона находила своё поведение дурацким. Что ж, пусть ей и придётся перенести наказание – интересно, какие здесь наказания? – но это было не первое наказание в её жизни. Пару-тройку раз она, по незнанию или доверившись кому не надо, попадала в неприятности. Этот случай не сильно отличался – не считая бесчестного расследования, если это можно было назвать расследованием. О м-ре Филче Гермиона была невысокого мнения с тех пор, как впервые увидела его, но м-с МакГонагалл её страшно разочаровала. "И самое главное, она говорила так, словно это совершенно нормально – заставлять человека оправдывать себя вместо того, чтобы доказывать его вину", – недоумевала она, шагая по тёмным проходам и залам. Этот мир казался подчас непривычным и ненормальным, но если такое действительно было в порядке вещей, то он выглядел даже немного пугающим.       Сначала они поднимались, пока не оказались в какой-то башне, чрезвычайно узкой, так что этаж занимала одна лестничная площадка; в этой башне они начали спуск. Лестница была не винтовая, а самая обыкновенная, сделанная из, насколько можно было судить при свете фонаря, очень старого тёмно-серого камня, в некоторых местах уже крошащегося. Окон нигде не было, и Гермиона не могла различить момента, когда из башни они перенеслись в подземелья, но, исходя из количества этажей, пройденных ими, решила, что этот момент был. По пути м-р Филч разговорился, но Гермиона изо всех сил старалась его не слушать, потому что вещи, которые он описывал, находились для неё за границами всякого понимания. "К чему это? Неужели он так пытается напугать нас?" – Вы живёте в мягкие времена – даже в чересчур мягкие, не будь я м-р Скрим! – и не знаете, что такое настоящие наказания! А вот в мои времена с вас всю кожу бы содрали, чтоб не повадно было всякими... заниматься... – он остановился, чтобы перевести дух. Гермиона тоже устала и тяжело дышала, строя предположения, как низко им придётся спуститься. – Был у нас один такой... мудак, конечно, и ёбнутый на всю голову – ну, вроде вас. Так один раз ему переломали все пальцы, кроме больших, на руках, а ноги из суставов вывернули, так что ему только что на животе ползать оставалось – на руки ведь тоже не обопрёшься – и послали в Запретный Лес. Вот чтоб я ещё раз услыхал от какого блядёныша, что в Запретном Лесу ему плохо пришлось! Что бы он знал! А этого, значит, кинули на опушке, и сказали, мол, собери того и этого и возвращайся. А чем ему собирать, когда ни рук, ни ног? – М-р Филч хохотнул. – Да какой там собирать, он пока в лес вполз, чуть ли не смеркаться начало! Но вернулся, сучий сын, и собрал всё. Волшебники живучие... он, говорят, зубами траву и грибы отгрызал, хах. Ну, пальцы-то ему починили, а вот ходить ещё долго не мог. Да ему что – я же говорю, долбоёбище был, ему не привыкать. А вот в другой раз, помню, решили одной бабе – блядина была ещё та, хотя ей всего четырнадцать и было – вырезать почку вживую. Я-то не помню, ясное дело, с чего такое вообще в голову пришло, у нас же не Ноктёрн Элли, Мерлин, тут почки сбывать некому! Да нет, есть кому – но всякую грязь вытравлять надо, а не потворствовать ей; попомните мои слова. В общем, вскрывают её, а она так визжала – я такого никогда не слыхал: вот что с человеком ни делай, так не закричит; хотя тут, может, и в ней дело – голосовые связки натренированные, говорю же, что блядью была. Ну ладно, в общем, разрезали и стали искать почки. Вот вы бы почки нашли, а? Во-от, хе-хе. Что парный орган и внизу живота, понятное дело, а вот как выглядит и где именно искать... – Он снова издал смешок. Гермиона поняла, что её уже тошнит. – В общем, порылись в ней – вот ума не приложу, как жива ещё осталась, но волшебники живучие твари, да её ещё и кольнули – и вырезали ей...       В этот момент он остановился и стал искать нужные ключи в своих многочисленных связках. Выбрав один, ржавый настолько, что Гермиона не думала, что он способен ещё хоть что-то открыть, м-р Филч вставил его в скважину двери и повернул. Дверь эта Гермионе заранее не нравилась. Она была сделана из металла – скорее всего, железа – и была сильно покорёжена и в некоторых местах обожжена или покрыта трещинами. Однако, судя по всему, толщина металла была титанической, и дверь не намеревалась пока разваливаться. Что-то щёлкнуло, послышался натужный скрип, и где-то спустя минуту металлического визга и скрежета дверь начала медленно распахиваться.       Они вошли – или, вернее, их втолкнул м-р Филч. Пробормотав нечто вроде "ну, ждите", он захлопнул дверь и запер её. Стало ясно, что так долго скрипело – внутренняя сторона двери была усеяна механизмами, частично расплавленными, частично проржавевшими, частично причудливо искривлёнными, однако рабочими. Было ясно, что некто очень хотел выбраться отсюда, но не смог. От этого становилось как-то не по себе. Не придётся ли и им так же терзать дверь в тщетных попытках выйти? "Нет. Тогда можно подумать и что все его рассказы правда, хотя это всего лишь выдумки сумасшедшего. В Хогвартсе не может быть такого."       Однако когда она пригляделась к комнате, озарённой только неверным светом свечи, в душе зародились сомнения. Комната была довольно большой, каменной, и почти совершенно пустой, если не считать низенькой скамейки, ведра, свечи, воткнутой в углубление в стене, и тускло отсвечивающих кандалов. Пытаясь не смотреть в их сторону, она присела на край слегка влажной лавки, имевшей странный цвет и множество царапин.       – Слушай, – начала она, впервые в жизни не будучи уверена, что начинать стоит. – Я могла бы сказать тебе, что нарушать школьные правила и всё такое ужасно неправильно и... и просто ужасно, но я знаю, что ты всё равно меня не будешь слушать – хотя я бы на твоём месте подумала; поэтому я просто хочу знать, чем таким я тебе насолила, что ты втянул и меня? Тебе не нужна эта медаль – хорошо, ты мог сказать это ещё в библиотеке, но ты же попросил прийти в ту башню, где собирается эта секта – или кто там. Зачем? Не назло же мне, потому что тебе тоже вряд ли хочется отбывать наказание?       – Понимаешь, если бы я планировал попасть в руки к м-ру Скриму... – Он покивал с многозначительным видом и сполз на пол рядом с дверью, роясь в своей мантии. – Ты его ещё не знаешь – но ничего, скоро познакомишься. Увы. И я тебе могу не нравиться, но, поверь, я не до такой степени мразь, чтобы тащить людей к нему – и уж точно не настолько безумен, чтобы идти к нему сам.       – Но ведь мы здесь не просто так оказались!       – Да кто тебе сказал? Мы подвернулись м-ру Скриму под руку, вот и всё. Он подозрителен, как старый аврор, жесток, как ёбаный оборотень и, как говорят, сама Телксиноя, блять, Подружка Спригганов, по сравнению с ним – стыдливая дева! Да где оно!.. – Швырнув мантию на пол, он развязал пояс и начал проверять крошечные карманы, которыми тот оказался усеян с внутренней стороны. – Кто-то услышал о нашей встрече и передал м-ру Скриму. Ему этого хватает, поверь. То, что он говорил о долге – совершенная ересь, потому что он пойдёт, даже если я ему сейчас скажу, будто бы в Большом Зале в полдень намечается дуэль. Найдёт кого по дороге в Большой Зал – особенно, если он этого кого-то ненавидит, а ненавидит он всех, – и всё. Ещё и меня бы за компанию, как секунданта, взял. Кстати говоря, да, если бы сюда притащили того, кто сдал меня, было бы неплохо – ну, чуть менее ужасно.       Он вытащил из одного из карманов крошечный чёрный камень, похожий на кусок обыкновенного угля.       – Что это? – спросила Гермиона, откидываясь к стене. Она чувствовала, что их заключение закончится ещё нескоро – может, даже через несколько суток – так что решила, что разговаривать с Берри лучше, чем молча сходить с ума.       – Номинально, онихион¹, а на деле... на деле это крайне полезная штука, учитывая, что м-р Скрим собирается с нами делать.       Он повертел камень в пальцах, растирая другой рукой глаза, и сунул в рот. У Гермионы зарождались очень нехорошие подозрения как на тему того, что м-р Филч собирается с ними сделать, так и на тему того, что Берри достал из поясного кармана. "Боже, зачем, зачем я решила вообще вернуть эту медаль?! Зачем я связывалась с этими людьми?" – думала она, прекрасно понимая, что просто не смогла бы поступить по-другому. На самом деле, закрадывалась странная мысль, что это не она связалась не с теми людьми, а просто не существовало в этом мире "тех" людей. Казалось бы, м-с МакГонагалл – разумная, честная женщина, настоящая учительница; но разве хороший человек смог бы отдать своих учеников такому человеку, как м-р Филч, да ещё и с нулевыми доказательствами их вины? Нет, и Гермиона это понимала, однако именно так и случилось. Но ведь м-с МакГонагалл не походила и на плохого человека! Гермиона окончательно запуталась.       Её пугало её положение, её пугал Берри, её пугал его чёрный камешек, её пугал м-р Филч, её пугал весь этот чудесный мир, наконец! И эта боязнь, казалось, давно дремавшая и вдруг проснувшаяся, злила. Ей не пристало обвинять в собственной глупости целый мир. Как можно так обобщать – говорить, будто мир, или общество, или всякий человек вокруг виноват в твоих бедах или плох, просто потому, что некоторые оказались плохими? Это была здравая мысль, и Гермиона всегда придерживалась её, но сейчас... Может быть, она была просто круглой дурой, но сейчас она действительно ощущала, что неправильно выбрала не тогда, когда вызвалась вернуть находку, а гораздо раньше, летом, когда пошла за своим диковинным утренним гостем.       И снова – этот мир не казался ей плохим. Он был наполнен чудесами, наполнен таким знанием! Она вовсе не жаждала его потерять, нет, потому что за то краткое время, которое она провела здесь, осознала, что места среди магглов ей больше нет. Каждый раз, проходя мимо них, она будет чувствовать – как бы ни пыталась в себе это подавить – одно и то же. Она будет чувствовать их серость. Глупость. Посредственность. Им принадлежала целая планета – но подлинным "миром" был тот, в котором она оказалась теперь, ведь что знают магглы о мире? Они слепцы, и уже никогда не прозреют, никогда не увидят, что таится за стеной познанного и познаваемого, никогда не заглянут за пределы возможного, никогда не научатся искусству понимать мир и управлять им. Они навек будут счастливы или несчастны в своём нежестве – а она знает. Знает, что таится за стеной, и это знание слишком прекрасно, чтобы от него отказаться.       Только вот оно пугало её всё больше.       Щелчок. Дверь натужно заскрипела. По телу Гермионы пробежала дрожь. Растирая похолодевшие пальцы, она поджала губы и подумала: "Боже, да ведь это им удалось меня запугать".       В руках м-р Филч держал верёвки коричневатого цвета, длинный тонкий прут из какого-то металла – кажется, меди, и некое загадочное устройство, наподобие тех, что так интриговали Гермиону, сверкая в витринах магазинов на Дайэгон Элли.       – Что вы будете делать? – спросила Гермиона необычно высоким голосом.       – Работу. Встать с лавки!       Она поднялась, решив не разжигать конфликт ещё сильнее – хотя как всё могло стать ещё хуже? Догадки, которые роились в её голове, были одна хуже другой, и ей страшно захотелось оказаться сейчас где-нибудь в другом месте – например, дома. Папа и мама выслушали бы её и разобрались, и даже будь она виновна не отдали бы в руки этому человеку.       Пока м-р Филч возился со своим прибором, Берри вытащил изо рта камешек и, прежде чем вернуть его в карман, краем глаза посмотрел на Гермиону. На его веке оставался след размазанной крови.       – Возьмёшь, – едва слышно шепнул он без всякой интонации, зажимая камень в кулаке.       Она замотала головой, всем своим видом давая понять, что крайне не одобряет всякие сомнительные камни. Последнее, что её заинтересовало бы, так это то, есть ли у волшебников наркотики или что-то подобное – однако ей казалось, что этот камень, чем бы он ни был, имел к ним прямое отношение. И потом, ей страшно не нравились его глаза. Почему-то припомнился момент их знакомства. Что за "великие чудеса" таились в той коробке? Гермиона поняла, что ей уже противно от самого слова "чудеса".       В ответ Берри тоже покачал головой и вернул камешек на место, прикрывая глаза. М-р Филч тем временем поставил устройство на пол – Гермиона заметила, что его середина слабо светилась в темноте багряным, причём создавалось впечатление, будто она накалена. Придирчиво оглядев верёвки, м-р Филч повернулся к ним. Его лицо снова искривляла улыбка – и как же она не нравилась Гермионе!       – Ну что, кто первый? – с каким-то даже задором спросил он и несколько мгновений колебался. – Ты. Раздевайся.       При этом он смотрел на Гермиону.       – Я? Я не буду раздеваться, – категорично сказала она. В её голове всплыл вопрос "зачем?" и ответв, которые приходили на ум, были и мерзкими, и невероятными одновременно.       – Будешь. А вот сама или мне придётся тебя раздеть – твой выбор.       – Нет.       Её пробрало ужасом при одной мысли, что м-р Филч прикоснётся к ней. Это было не смешно. Это было не страшно. Это было просто за пределом всего, понятного ей.       Засунув верёвки за пояс – ключи глухо звякнули – он подошёл к ней и дёрнул за рукав мантии, стаскивая её с Гермионы. В первую секунду та даже не осознала, что происходит, но когда он потянулся к вороту её платья, с криком увернулась и стала сама лихорадочно расстёгивать пуговицы. Ей было стыдно, невыносимо стыдно снимать с себя одежду в присутствии чужих людей, но если бы он посмел, если бы он только посмел прикоснуться своими руками к её коже, её бы, наверное, вырвало. Оставшись в одной рубашке и дико продрогнув – больше от нервного перенапряжения, чем от настоящего холода, она подняла глаза на лицо м-ра Филча. Будь у неё палочка, она, быть может, прокляла бы его.       – Снимай рубаху и лажись на лавку.       – Хватит! Это уже просто... за гранью! – вырвалось у неё. Что это была за школа, где подобное унижение учеников не возбранялось или пропускалось мимо ушей? И что творили те, за кого их приняли, если такое могло быть приемлимо – если это не было нормой вообще, а она не желала даже допускать такую мысль.       М-р Филч сделал несколько шагов и, схватив её за руку так, что она как могла стиснула зубы, чтобы не вскрикнуть от боли, подтащил её к скамье и толкнул. Когда она ударилась о стену головой, боль была тупой и какой-то тяжёлой, а та, что пришла, стоило ей рухнуть на лавку, резко обожгла её и, казалось, не утихала. Возможно, у неё слегка помутился рассудок, потому что она не помнила, как он разрывал её рубашку, а почувствовала лишь как он вытягивает ткань из-под неё. Не успела она прийти в себя достаточно, чтобы вскочить на ноги или оказать хоть какое-нибудь сопротивление, как поняла, что её руки связывают под лавкой одной из тех коричневатых верёвок. Волокна были грубыми. Час в таком положении – и её запястья будут ободраны до крови.       Она пыталась лягаться, пока её за лодыжки приматывали к скамье, но это ей мало помогло. "У него есть та серебряная штука. И медный прут, – вспомнила она. – Тонкий, длинный медный прут. Да нет. Быть не может. Это смертельно. Это немыслимо". Она готова была молиться – хотя всю свою жизнь, как и родители, была атеисткой – чтобы он просто привязал её и оставил так. С такими верёвками ей пришлось бы помучиться. Только что-то подсказывало, что её молитвы некому услышать.       Если раскалить металл, он покраснеет и начнёт светиться. Гермиона дорого заплатила бы за то, чтобы не знать этой истины. Потому что тонкий длинный медный прут в руке м-ра Филча до половины был ал и тускло светился.       – Это... эт-то смертельно. – По щекам Гермионы текли слёзы, но ей было уже всё равно.       – Не для волшебника. Вы живучие твари. – М-р Филч замахнулся.       Наверное, она закричала. Наверное – потому что она не помнила в точности ни этого, ни того, как стиснула руки так, что остались раны от ногтей, ни того, как откусила кончик собственного языка. Она не помнила, как содрала кожу на лодыжках, отчаянно пытаясь освободиться от пут. Она не помнила этого и не помнила его ударов, но боль запомнила на всю жизнь. Та пришла резко и вдруг и уже не утихла; и в ней не было жара накалённого металла, хотя она и обжигала. Это было не то, что можно было бы забыть, но всякое можно исказить, и позже Гермиона пыталась описать то, что чувствовала – если она действительно могла чувствовать – но правда была в том, что это одна из тех вещей, которые нельзя передать словами тем, кто их не испытывал.       Сколько это длилось? Гермиона не смогла бы сказать, но на её теле осталось девятнадцать изогнутых бугристых шрамов, которые – как ей иногда казалось – никогда больше не переставали гореть.       Хуже всего ей пришлось, когда она пришла в себя. Впрочем, "пришла в себя" – не то слово, поскольку поначалу она ничего не осознавала.       Первым чувством была жгучая боль. Нельзя было сказать, что именно болит, поскольку болело всё. Потом она ощутила вкус – сильный вкус металла во рту – и нечто там чужеродное, по ощущениям похожее на кусочек мяса. Затем были запахи – кровь, пот, моча и горелое мясо – и только затем она поняла, что слышит какие-то сдавленные стоны. Нужно было бы открыть глаза и посмотреть, кто это, но ей было слишком больно и она была слишком уставшей, чтобы заставить себя сделать это.       Должно быть, она была без сознания ещё какое-то время, после чего всё снова повторилось, только теперь стонов не было. На этот раз она сделала над собой усилие и наполовину приоткрыла правый глаз. Это стоило сделать, потому что в этот момент она и "пришла в себя". Она была в школе, в собственной школе, и её высекли раскалённым медным прутом за то, чего она не совершала. "Абсурд, – мелькнуло у неё в голове. – Это абсурд".       Следующие часы – или сутки, или недели? – её лихорадило. Она проваливалась в кошмарные сновидения, где её терзала жгучая боль, потом просыпалась лишь затем, чтобы снова чувствовать всё ту же боль и оказаться в том же кошмаре. Она пила воду – чёрт знает, что это была за вода и кто её поил, – а еды у них не было. Время от времени она не могла отличить сон от реальности, а жар раскалённой меди от собственного; впрочем, пару раз приходила в себя достаточно, чтобы начинать мыслить.       – Это невообразимо, – шептала она в одно из таких мгновений, потому что говорить в слух была неспособна. – Это школа, а не тюрьма или концлагерь. Ладно, что они несправедливо подумали на меня – хорошо, всё бывает. Но это... эти... они просто не имеют права. Если я скажу директору...       – То он скажет, что пронившиеся заслужили наказание, – заметил Берри сиплым сорванным голосом.       – Тогда я пойду к Министру, – ответила Гермиона, хотя сомневалась, что тот Дасблдор, о котором она читала, способен сказать такое. Хотя и м-с МакГонагалл казалась ей справедливой женщиной. А главное – той, кто не даст истязать детей. Быть не могло, чтобы она не знала о местных наказаниях. Впрочем – тогда могло ли быть, чтобы не подозревал директор?       – Министром вертит Дамблдор и ещё ёбаный воз народа, смотря кому больше повезёт. Поверь, он ничего не решает. А если бы и решал, то сказал бы, что тебе маловато досталось, если лезешь не в своё дело.       – Не в моё дело? Я учусь в этой школе. Нет, просто не может быть, чтобы это было нормальным.       – Ты магглорожденная или полукровка?       – Магглорожденная... – после колебания, сказала Гермиона, не понимая, какое это имеет отношение к творящимся в школе зверствам.       – А я полукровка – "истинный", что назваается. Моя мать – маггл. Собственно, она меня и вырастила. И, знаешь, когда я был твоего возраста, я тоже не понимал, как "подобное" может быть нормальным. Смешно, но я мечтал стать великим волшебником, чтобы изменить этот мир и сделать его лучше – ну, как мне тогда казалось.       – Почему "мечтал", а не "мечтаешь"? И что в этом смешного?       – Я мечтаю. Только я мечтаю о яблоках, вине и куче денег, и ещё – выбраться отсюда как-нибудь побыстрее и менее болезненно. Как по мне, это куда как лучшие мечты; хотя вряд ли у меня когда-нибудь будет много денег, да и выберусь я отсюда нескоро. Это же ещё не конец. Скоро он придёт, кольнёт нас, чтобы слегка оживить, и будет что-то ещё. Ну, ничего. Он же верно говорит – волшебники живучие твари.       – По-моему, сейчас твои "мечты" куда как смешнее и глупее. – Она сделала вид, будто не расслышала окончания фразы. Наверное, всего лишь не хотела в это верить, хотя для себя она решила, что он попусту нагнетает.       – Тебе одиннадцать лет. Умоляю, не думай, будто можешь что-то изменить, иначе в конце концов тебе не достанется ни яблок, ни вина, да и ничего другого.       – А что, лучше думать... – Её передёрнуло от резкого приступа боли. – Думать, словно это нормально? Лучше терпеть этого... м-ра Скрима? Лучше мечтать выбраться отсюда, чем попробовать сделать так, чтобы больше никто о таком не мечтал?       – Да. Тебе одиннадцать лет – и хотя ты очень умна для одиннадцати лет, что нормально, ты же волшбеница, в конце концов, – ты всё ещё чудовищно глупа.       "Глуп ты, а чудовищен – весь этот мир", – подумала Гермиона и попыталась перевернуться на бок. Это оказалось слишком большим усилием, и она снова впала в забытьё – надолго или нет, сказать было нельзя, но, очнувшись, она поняла, что Берри был прав.       М-р Филч вернулся. Он напоил её водой – Гермиона, хотя её мучила жажда, а пересохшее и ободранное горло горело, хотела не даться. Впрочем, какое сопротивление она могла оказать? Он взял её за подбородок шершавыми липкими пальцами и влил ей в рот воду, так что она едва не захлебнулась, а раненый язык защипало.       Подойдя к Берри, м-р Филч хотел дать ему воды, но в последний миг, передумав, убрал бутылку.       – Вот какой вопрос меня изводит уже который день, – с ехидными нотками в голосе заговорил он. – Что у тебя под этим? – И он слегка поддел край ткани, до сих пор плотно обматывавшей голову Берри.       – Лоб, – прохрипел тот, отползая подальше к стене.       – И только лишь? Тогда я проверю.       – Нет!       Он даже сделал жест, чтобы отклонить руку м-ра Филча, но это ему не помогло. Тот, зажав ткань в кулаке, резко дёрнул её на себя и ударил каблуком по руке Берри, пытавшегося закрыть ей лоб.       Гермиона не мыслила и не видела так ясно с тех самых пор, как её втолкнули в эту комнату, потому что зрелище, представшее перед её глазами, могло пробудить даже измученное лихорадкой и непрекращающейся болью сознание. Ровно в центре лба Берри вздувалось некое воспалённое образование. Приглядевшись, она дёрнулась и едва сдержала крик. Это был глаз. Полуприкрытый жуткими окровавленными веками с неровнымм краями и без ресниц, нечеловеческой формы, гноящийся, совершенно слепой, поскольку в розоватом белке металась лишь бледная радужка, совершенно лишённая зрачка, это был всё-таки глаз.       – Это что?! Ты куда влез, ублюдыш? Ты чем занимаешься?! – яростно выкрикнул м-р Филч, хватая его за лицо одной рукой и лихорадочно роясь в карманах другой. – Ты куда полез, я тебя спрашиваю, уёбищное проклятое чудовище! – И он резко всадил в омерзительный слепой глаз острие предмета, назначения которого Герсиона знать не хотела.       "Ты проклят не меньше, – подумала она, закрывая глаза и жалея, что не может оглохнуть, чтобы не слышать диких оглушающих воплей Берри, корчащегося на полу. Жидкость, вытекавшая из его слепого глаза, не напоминала кровь ни видом, ни консестенцией. – Вы оба прокляты. Да что оба – все вы прокляты в этом проклятом мире! Все вы уже давно прокляты". И некое ощущение, некая идея, смутно зарождавшаяся в её голове, наконец обрела форму. Над ними тяготело проклятье, как хороши они ей ни казались бы.       Она больше не говорила с Берри – делала вид, что в забытьи даже тогда, когда приходила в себя, благо это было несложно, потому что с каждым днём ей становилось только хуже. Она не говорила, зато думала – когда была способна на это. Она думала, что, конечно, никому – и уж тем более одиннадцателетней девочке – не под силу "изменить мир" или "сделать его лучше", даже если этот мир населяло, как магическую Британию, всего несколько тысяч людей. Но она никогда не простила бы себе, если бы хотя бы не попробовала сделать то малое, что она сделать могла, чтобы ни ей, ни кому бы то ни было ещё не приходилось бы больше мечтать и молиться, чтобы их муки закончились. Конечно, она могла бы и сбежать, вернуться к родителям – но, на самом деле, Геомиона даже не думала об этом. Этот мир был полон ужасов, как она давно подозревала и теперь знала точно, но он был полон и таких чудес!       Ей стоило попытаться и, когда спустя неведомо сколько дней она очнулась не в своей темнице, а на кровати медицинского крыла, она уже знала, что сделает.