Асканландская книга проклятых

      Гермиона перелистнула страницу "Anatomia inscrutabilis"¹ и вздохнула. Если бы она не понимала так хорошо, что образование ей необходимо и запускать учёбу нельзя, то не стала бы утруждать себя выполнением домашней работы по Защите от Тёмных Искусств.       Дело было в том, что м-р Квиррелл был одним из тех учителей, которые способны всякого отвратить от собственного предмета и при этом недостаточно пугают учеников, чтобы заставить их всё равно учить уроки. Это был нервозный и истеричный человек, постоянно выглядевший вымотанным, утомлённым и встревоженным. Из тех четырёх уроков, на которых присутствовала Гермиона, он опоздал на три, причём на один ворвался спустя полчаса после начала. Поговаривали, что у третьекурсников он не провёл ни одного – то ли сбегал перед звонком, то ли совсем исчезал из школы. Когда же он наконец приходил, то начинался настоящий цирк. М-р Квиррелл говорил обо всём, кроме собственного предмета: о своём прошлом (по слухам, всё было чистым враньём), о том, какие козлы сидят в Министерстве, о том, как нелюди захватили власть над миром, о том, что магов создало падение метеорита из далёкого космоса... Только к концу урока он наконец спохватывался и бормотал немного материала лекции; однако до звонка м-р Квиррелл никогда не оставался: обычно он говорил, что уходит покурить и больше не возвращался.       Впрочем, Гермиона не могла назвать м-ра Квиррелла худшим преподавателем из всех. В сравнении с м-ром Биннсом, профессором Истории, учитель ЗоТИ был компетентным и адекватным. М-р Биннс разговаривал тембром, характерным для всех призраков – едва слышным сиплым шёпотом, будто бы находящимся на границе слышимого диапазона. Кроме того, его голос был монотонным, невыразительным и невнятным, а лекции велись настолько же скучным и архаичным языком, каким был написан учебник. Даже Гермиона чувствовала, как её глаза слипаются, а большая часть класса в открытую дремала или развлекалась. Это м-ра Биннса совсем не волновало – он даже, казалось, ничего не замечал. Когда он спрашивал их, то называл чужими именами и практически никак не реагировал на ответы: оценки ставились практически независимо от того, хорошо ученик знал урок или нет.       Остальные преподаватели нравились ей гораздо больше. М-с Синистра, вопреки, казалось бы, возвышенной и романтической сути своего предмета, была человеком серьёзным, суровым и довольно невозмутимым. Она не терпела сонливости и невнимательности на своём предмете, так что Гермиона подумывала о том, чтобы поискать какое-нибудь средство против засыпания – всё-таки она не привыкла учиться в полночь. Чуть меньше ей понравилась м-с Спраут, которая на первом же занятии заявила, чтобы не заинтересованные в гербологии подняли руки – их она собиралась оценивать по более низким критериям, нежели тех, кому гербология была нужна. Гермиона руку, разумеется, не подняла.       М-р Флитвик и м-с МакГонагалл были едва ли не в точности такими, какими Гермиона их себе представляла. Они ей понравились – она им, похоже, тоже. По крайней мере, она пока что была единственной, кому удавалась трансфигурация; что касается чар, то они проходили всё то, что она и так уже знала.       Уроки зельеварения у них должны были проходить по два дважды в неделю; но до сих пор, то есть до пятницы шестого сентября, Гермиона на них не бывала. Впрочем, как и все остальные: м-р Снейп отсутствовал в школе (где он был, никто не знал, несмотря на обилие противоречивых слухов).       Дверь в библиотеку со скрежетом растворилась, и внутрь вошёл старшекурсник. Гермиона быстро заморгала и встала на ноги – это был тот самый юноша с замотанной головой (он всё ещё не снял повязки), которого она безуспешно искала, чтобы отдать медаль. Хотя в школе должно было быть не больше трёх сотен учеников, здесь было тяжело найти кого бы то ни было из-за безумно запутанной планировки.       – Доброе утро, вы помните меня? Мы виделись первого сентября на платформе девять и три четверти и в "Хогвартс-экспрессе".       – Разве? – он уставился на неё своими болезненно-красными слезящимися глазами. Можно было заметить, что он постоянно щурит их и очень часто моргает. – А, да. Да, вроде бы что-то такое было.       – Вы с друзьями спрашивали насчёт золотых медалей – кстати, вы так и не сказали мне, зачем они нужны, хотя мне не особо-то и интересно – и я сказала, что не видела их, но это неправда. То есть, я не соврала вам, конечно, но потом я зашла в одно купе, и Невилл – тот мальчик, который искал жабу – нашёл там какую-то золотую медаль, там на одной стороне ещё руны, поэтому я подумала, что она ваша. Сейчас она не со мной, но я могу её принести.       – Э, да. Я думаю, мы поговорим об этом потом, когда ты возьмёшь её. – Он кинул странный взгляд на библиотекаря и потёр глаз – Гермиона со смесью ужаса и отвращения увидела, что на его пальце остались гной и кровь. – Сегодня в семь вечера, если тебе будет удобно.       – Хорошо, а где?       – Приходи в старый кабинет трансфигурации.       – В старый? А где это?       – Спроси у кого-нибудь, я тороплюсь, – пробормотал юноша и быстрым шагом пошёл куда-то вглубь библиотеки.       Гермионе он решительно не нравился, и она была рада, что наконец-то сможет отделаться от всей этой истории с золотыми медалями. "Спроси у кого-нибудь – как невежливо, – подумала она. – Но нужно будет действительно у кого-то узнать".       Взяв том "Anatomia inscrutabilis" с собой, она заторопилась в башню Гриффиндора – путь в неё ещё нужно было разыскать. К счастью, она хотя бы разведала, как добраться до библиотеки и Парадного Зала – впрочем, на завтрак она всё равно никогда не попадала. К этому можно было приноровиться: в конце концов, у неё никогда не было аппетита по утрам; а вот опаздывать на уроки она привыкать не хотела. И всё равно иногда у неё не получалось прийти вовремя, как рано она бы не выходила.       В кабинет зельеварения она вошла одной из первых, хотя сперва и заблудилась. Всё-таки то, что она не приходила на завтрак, экономило время для того, чтобы сориентироваться. Сев на второй ряд – её любимый – она стала выкладывать всё необходимое. Это занятие трудно было назвать увлекательным, так что она то и дело поглядывала на обстановку вокруг неё. А это было совсем не тем, что она хотела бы делать, потому что кабинет зелий не назовёшь дружелюбным местом. Здесь было прохладно, даже холодно; воздух омерзительно пах, был влажным и затхлым. Вонь распространялась, как Гермиона предполагала, от содержимого бесчисленных банок, бутылок, флаконов и свёртков, заполнявших стеллажи шкафов, уходящие под самый потолок, высокий и немного скошенный. Он был закопчён масляными лампами, чей тусклый свет не мог развеять полумрака, царившего в кабинете. Один шкаф был отведён под книги, а другой заполняли разнообразные инструменты, многие из которых Гермиона видела впервые в жизни. Пол и столы ясно говорили о принадлежности комнаты – они были в одних местах прожжены, в других окрашены в неясные цвета, в третьих вздувались, а иногда и вовсе являли следы неизвестных воздействий.       Зазвенел звонок, и Гермиона вскочила со своего места. Большинство медлили – никогда нельзя было знать заранее, в какую секунду появится преподаватель: м-с МакГонагалл начинала урок минут за пять-десять до настоящего начала, а м-р Квиррелл и м-с Спраут постоянно задерживались.       М-р Снейп не принадлежал ни к тем, ни к другим: он вошёл – или, вернее, влетел – в класс, едва звонок успел отзвенеть. С силой захлопнувшаяся дверь только заставила звякнуть банки неподалёку, когда он уже оглядывал класс. Гермиона могла бы поклясться, что даже глаза м-ра Олливандера не казались ей настолько пугающими, хотя у м-ра Снейпа они не светились и не были белёсыми. Напротив, они были чёрными – не просто тёмными, а чёрными, так что разделить радужку и зрачок было невозможно, и казались дырами в некую бездну, заполненную вязкой маслянистой тьмой.       – Я уже наслышан о дурных настроениях в этом классе, – с порога заявил он. Его голос был лишь чуть громче шёпота, но каждое слово было отчётливо слышно – возможно, из-за мертвенной тишины в классе, возможно, из-за хорошей дикции. – Было бы лучше, не касайся они меня. – Он развернул короткий свиток пергамента, который держал в руках. – Я называю ваше имя, и вы встаёте.       Когда пришла её очередь, Гермиона изо всех сил старалась не встречаться взглядом с м-ром Снейпом. Её не отпускало странное предчувствие, что случившееся в лавке м-ра Олливандера может повториться – а это было мерзким настолько, что ощущения до сих пор не выветрились из её памяти. Стоило ему закончить зачитывать имена, как она удостоверилась, что лучше всего будет вовсе не поднимать глаз.       – Вы здесь, чтобы изучить утончённое мастерство и точное искусство зельеварения, – начал он, и Гермиона знала, что он продолжает осматривать их, хотя и не отрывала взгляда от стола. – Поскольку в этом мало глупого размахивания палочкой, многие из вас с трудом поверят, что это магия. Я не ожидаю, что вы действительно поймёте прелесть медленно кипящего котла с его мерцающими парами, тонкое могущество жидкостей, что растекаются по человеческим жилам, околдовывая ум, загоняя рассудок в ловушку... Я могу научить вас, как разлить по бутылкам славу, сварить триумф, даже закупорить смерть – если вы не та куча болванов, которую я обычно обязан обучать.       Гермиона с вызовом подняла голову, поёрзав на сиденье. Кем-кем, а болваном она не была – и намеревалась доказать это, даже если взамен ей придётся терпеть его ужасный взгляд. "Пусть смотрит – только не с презрением", – подумала она. Именно презрения в его голосе было больше всего; а ещё ни один учитель не относился к ней пренебрежительно. Она даже решилась ненадолго заглянуть в его глаза – как правило, такой взгляд заставлял учителей обратить внимание и спросить её.       – Поттер! – вдруг сказал м-р Снейп: особенно неожиданными были его резкие интонации после бесстрастного тона, которым он разговаривал до этого. – Что я получу, если добавлю порошок из корня асфодели к настою белой полыни²?       Гермиона подняла руку. Это было довольно просто – получалось сонное зелье, известное как "Глоток Живой Смерти", причём известное широко. Кроме упоминания в учебнике зельеварения, она прочла о не менее чем десятке исторических личностей, отравленных им. "Смерть – это всего лишь глубокий сон, и три капли снадобья, усыпляющего за одну, суть сей глубокий сон", – как поэтично выражался автор одного из томов.       – Я не знаю, сэр, – прозвучал в тишине голос Гарри Поттера.       Гермиона удивлённо заморгала. Она уже успела понять, что Гарри Поттер не отличался необыкновенными волшебными навыками – что было нормально, учитывая, что он рос среди магглов, о чём все болтали – но ведь чего стоило всего лишь прочесть и выучить учебник? Уж это-то мог каждый, даже если он не убивал Того-Чьё-Имя-Нельзя-Называть. "Может быть, у него есть какой-то расчёт? Может, он хочет казаться обычным? – гадала она. – И всё равно, я не понимаю, как можно нарочно притворяться дураком?". Но и сообразить, как мог настоящий дурак стать героем, она тоже не была способна.       – Очевидно, слава – это ещё не всё, – заметил м-р Снейп. – Давайте попробуем снова. Поттер, где вы станете искать, если я скажу вам найти безоар?       "Это совсем легко". Гермиона подняла руку так высоко, как могла, и пошевелила пальцами, чтобы привлечь внимание. Кто-то тихо засмеялся, и она не могла с ним втайне не согласиться – просто смешно было бы не знать, что такое безоар – камень, нейтрализующий большинство ядов! Однако, как оказалось, Гарри Поттер действительно этого не знал.       – Не думали открыть книгу перед появлением, а, Поттер?       Гермиона трясла рукой и глядела прямо в глаза м-ру Снейпу, но теперь он не смотрел на неё, не отрываясь и не моргая уставившись на Гарри Поттера. "Представляю, что он чувствует, – с жалостью подумала она. – С другой стороны, сам виноват. Нужно было читать учебники".       – Каково различие, Поттер, между волкобоем и прикрыш-травой?       Гермиона поднялась с места, вытягивая руку к потолку. Она была уже не в силах дожидаться, когда м-р Снейп заметит её или когда Гарри Поттер скажет что-нибудь путное – тем более, что второго она рисковала так и не увидеть. Она могла бы просто сказать ответ вслух, но это выглядело бы, как подсказка.       – Я не знаю. Но, по-моему, Гермиона знает, так почему бы вам не спросить её?       Послышались смешки. Гермиона подняла голову повыше, не садясь и не поворачивая голову на звук. "По крайней мере, он наконец меня увидел". Но м-р Снейп обманул её ожидания, резко бросив ей "Сядьте" и ответив на все вопросы самолично. Она записала всё сказанное – хотя и знала это – прежде, чем он спросил, почему никто не пишет. "Что ж, хотя бы в этом он похож на нормальных учителей". Под "нормальными" она подразумевала преподавателей своей маггловской школы, с которыми поневоле сравнивала профессоров Хогвартса.       После этого довольно странного допроса, наконец, начался урок. Видимо, м-р Снейп не считал необходимым что-либо ещё пояснять в теории, поскольку сразу же дал им задание приготовить зелье для лечения фурункулов. Гермионе в пару достался Дин Томас, смуглый худощавый мальчик с широким носом и длинной тонкой шеей. Увы, как оказалось, он плохо умел нарезать ингредиенты и, на её взгляд, был слишком небрежен с варевом в котле. Спустя десять минут работы они уже успели заслужить упрёк м-ра Снейпа – хотя к тому моменту он раскритиковал, пожалуй, всех и каждого. "Но это совсем не оправдание для меня", – думала она, усердно пытаясь найти нужное количество пергамента, чтобы уравновесить чаши весов.       – Неужели это так тяжело, Ранкорн, – понять значение фразы "томить рогатых слизней на медленном огне"? Посмотри тогда, как это делает Малфой. Полагаю, остальной части класса тоже не мешало бы это сделать, поскольку...       Но он не договорил. Клубы едко-зелёного дыма с шипением заволакивали помещение. Гермиона, скорее почувствовав, нежели увидев опасность, забралась на лавку прямо в обуви. Раздался полный боли вопль. Она прищурила глаза, которые щипал дым, и попыталась разыскать его источник. Это оказался Невилл. На его запястьях, не закрытых перчатками, шее, подбородке и щеках один за другим вздувались свежие болезненно-багровые фурункулы, а одежда стремительно обесцвечивалась и покрывалась прожжёнными дырами. Котёл, стоявший перед ним, выглядел искорёженным куском свинца, всё сильнее оплавляющимся и теряющим форму, пока варево неторопливо жгло стол и стекало вниз. Стоявший рядом Шеймус, сняв перчатки, старательно ощупывал собственное нездорово покрасневшее лицо, на котором пока не виднелось признаков образования фурункулов.       – Идиот! – М-р Снейп небрежно взмахнул палочкой. Дым и шипящие лужицы зелья тут же исчезли. – Как я понимаю, вы добавили иглы дикобраза до того, как сняли котёл с огня?       Он имел такой вид, словно хотел, вместо того, чтобы убрать зелье, окунуть в него головы и Невилла, и Шеймуса, так что было неудивительно, что они молчали. Впрочем, у Невилла была и более уважительная причина: воспалённые фурункулы на его лице и руках выглядели мерзко и, скорее всего, доставляли много мучений.       – Отведи его в больничное крыло, – ядовито бросил м-р Снейп Шеймусу. Тот с опаской взглянул на своего друга, тихо поскуливающего от боли, но не посмел ослушаться.       И тут случилось нечто такое, что заставило Гермиону причислить м-ра Снейпа к м-ру Квирреллу и м-ру Биннсу, уже заслужившим звание худших учителей в её жизни. Поскольку он повернулся к Гарри Поттеру и Рону Уизли, работавшим рядом, и заявил:       – Вы, Поттер, почему вы не сказали ему не добавлять иглы? Думали, что будете выглядеть лучше, если он ошибётся, не так ли?       Это было до такой степени неоправданным и несправедливым, что Гермиона еле сдержалась, чтобы не заявить об этом прямо. Но этого делать не стоило – спорить с учителями она порой могла, это правда, но ни в коем случае не попрекать их. В конце концов, даже если преподаватель и не прав, ей никогда не хотелось портить с ним отношения, чтобы потом он занижал ей оценки или делал ещё что-нибудь в этом роде. "Это вообще очень напоминает какую-то личную вражду, – думала она, возвращаясь к работе. – Но ведь сегодня только первый урок зельеварения! Хотя я же не знаю – вдруг они уже встречались раньше и поссорились тогда?".       Когда отзвенел звонок, Гермиона подошла к кучке своих однокурсниц, о чём-то шептавшихся в коридоре.       – Кто-нибудь знает, где находится старый класс трансфигурации?       – Да. Но тебе я не скажу, – ответила Салли Смит с улыбкой.       – Кто бы мог подумать, что это такой большой секрет, – саркастично заметила Гермиона и пошла дальше. "Ничего страшного, спрошу у кого-нибудь другого", – думала она. И, хотя на самом деле ей было обидно, она никогда бы себе в этом не призналась.       После урока чар она всё-таки смогла узнать у какой-то хаффлпаффки, где находится старый кабинет трансфигурации, и, пообедав, поднялась в башню Гриффиндора, чтобы закончить делать выписки из шестой, седьмой и восьмой глав "Anatomia inscrutabilis". По её подсчётам, к тому времени, как она закончит, нужно будет уже спускаться к месту разговора.       Золотая медаль лежала в тумбочке. Когда Гермиона раскладывала свои вещи второго сентября, она обнаружила во втором ящике снизу тайник: он был пуст, за исключением чьего-то седого волоса. Тайник представлял собой пространство между настоящей и мнимой стенками ящика и был крайне маленького размера; впрочем, он отлично подошёл, чтобы хранить там найденную медаль и несколько оставшихся монет. Убедившись, что никто не смотрит, она достала её оттуда. На самом деле, до встречи оставалось ещё двадцать минут, но Гермиона любила приходить заранее. Ожидание никогда не было для неё большой проблемой.       Проверив, то ли это место, она прошлась по комнате, разглядывая обстановку. Впрочем, тут было мало интересного: шкафы стояли пустыми и пыльными, скамьи и столы были поставлены друг на друга в углу, а доски не было вовсе. Освещался класс только заходящим солнцем, и на месте ламп в потолке чернели отверстия, похожие на пулевые. Скучая, она стала около груды стульев, и её взгляд вдруг зацепился за маленькое несоответствие. Один из них не был пыльным, как будто кто-то его совсем недавно протёр; и на сиденье лежала бумажка. Никого рядом не было, и Гермиона, поддавшись любопытству, взяла её. Крупные угловатые буквы гласили: "На шестом этаже есть коридор, ведущий к малахитовой лестнице. Поднимись на два пролёта и на секунду дай свет". Стоило ей прочесть, как буквы начали тускнеть, а вскоре оказалось, что она держит в руках чистый кусок пергамента. Она даже решила бы, что ей померещилось, если бы не знала о магии.       "Зачем такие предосторожности? Что не так с этой монетой?" – не могла она понять, пытаясь отыскать нужный ей коридор. Что-то подсказывало, что она никогда туда не доберётся.       Однако, промучившись минут сорок, она всё-таки отыскала малахитовую лестницу – оставалось надеяться, что ту самую. Ступени были крутыми и как бы скошенными вниз, из-за чего и поднимаясь, и спускаясь, можно было легко соскользнуть и упасть. Пройдя два пролёта и однажды едва не упав, она достала палочку и на миг зажгла на её кончике свет. "Хоть бы речь была об этом, а не о том, чтобы провести электричество".       Не успела она так подумать, как перед ней зажёгся фонарь. Он осветил круглый пустой залец без окон, но с двумя дверьми, и ещё юношу. В колышущемся свете фонаря он выглядел ещё более болезненно, чем с утра, но зато было практически не видно нагноившихся глаз.       – Да, это она, – со вздохом сказал он, осмотрев медаль. – Спасибо, что нашла её и даже решила вернуть, но, наверно, тебе стоит оставить её себе.       С этими словами он протянул награду обратно.       – В каком смысле "оставить"? – переспросила Гермиона, не торопясь забирать её. – Она не моя.       – Ну, и не моя. Она принадлежит одной моей... знакомой, но теперь уже, пожалуй, ей не понадобится. Так что, если хочешь, можешь отдать мне, но лучше оставь. Ещё лучше, конечно, если б она совсем не находилась...       – Почему?       – Я не хочу, чтобы подумали, будто я имею к ней отношение.       – А почему ты не можешь иметь к ней отношение и хранить, если этой знакомой она больше не нужна?       – Я не говорил, что не нужна. Я сказал "не понадобится".       Гермиону поразила внезапная догадка.       – Так она что, умерла?!       – Нет, она пока жива. Просто её – ну – заставили отказаться от этой вещи, когда узнали, что она потеряна, и если Мята узнает, что я видел медаль и не вернул ей... или если найдёт у меня... – он цыкнул и выругался. – Лучше ей пока полежать у тебя. Тем более, кто знает, вдруг она однажды тебе пригодится. Если ты...       – Она мне не пригодится! Послушай, мне всё это страшно не нравится, и я даже не хочу знать, что у вас там творится и зачем нужны медали; я просто хочу от неё избавиться и больше не тратить время на всю эту чепуху. Так что забирай, и можешь потом выбросить или расплавить, или сделать что захочешь, только уже без меня. Я не собираюсь хранить для тебя никакие предметы, и вообще...       – Тихо!.. – шипящим шёпотом прикрикнул на неё старшекурсник. Он постучал ногтем по фонарю, и свет стал приглушённее. – Слышишь? Кто-то идёт, да?       Гермиона напрягла слух. И в самом деле, она уловила какие-то неопределённые шорохи, которые, казалось, приближались. Подумав, она поняла, что это и вправду похоже на шаркающие шаги. "Замри", – шепнул ей юноша, и фонарь погас.       Некоторое время они стояли в полной темноте и почти полной тишине. Собственное дыхание казалось Гермионе чудовищно громким, и она задержала его, вслушиваясь в звук шагов. Вскоре уже не осталось никаких сомнений, что к ним идёт человек; а ещё чуть позже она поняла, что он сильно хромает. "Пусть он пройдёт мимо, пусть он пройдёт мимо", – повторяла Гермиона про себя, обращаясь неведомо к кому. Ей смертельно не хотелось быть пойманной с этим подозрительным типом в этой мрачной башне с малахитовой лестницей. Кто знает, чем он занимается со своими друзьями, и не ищет ли его сам директор. А быть застигнутым с таким человеком – да ещё и с этой проклятой золотой медалью – могло означать что угодно, от наказания (что ужасно) до исключения (что равносильно смерти).       Оказавшись совсем близко, шаги вдруг затихли. "Он нас заметил или просто знает об этой встрече? Да какая разница – и то, и другое плохо". Существовала ещё, разумеется, вероятность простого совпадения, но Гермиона в это не верила. "Ну, вот и всё", – пронеслось у неё в голове за мгновение до того, как перед ними ярко вспыхнул фонарь.       Его держал в руке горбатый сутулый старик; его одутловатое лицо с запавшими щеками, гноящейся раной на носу и выпученными глазами, едва заметно фосфорицирующими бледно-жёлтым в свете фонаря, перекашивало некое подобие улыбки, открывающее кривые, но, что удивительно, целые зубы. По его плечам рассыпались жидкие остатки седых волос, спускаясь почти до пояса, на котором висели десятки ключных связок. Ключи тускло поблёскивали, выгодно выделяясь на фоне грязных потёртых одежд.       – М-р Филч! – вскрикнула Гермиона.       – М-р Скрим, – мрачно поправил её старшекурсник.