Недель и одна ночь

      Монотонный бубнёж Англии о проблемах в мировой экономике начинал медленно сводить с ума. Сначала было достаточно интересно слушать британца, однако после того как тот углубился в анализ, начиная вырисовывать на маркерной доске диаграммы и схемы, всяческие таблицы и классификации, всем стало скучно. Английская речь уже мало кем воспринималась да и в сон начинало клонить. Хоть это всё и было важно, но не настолько, что можно портить собственное здоровье очередным недосыпом, но, видимо, США так не думал.       Американец выглядел чересчур уставшим и помотанным, но всё равно держался прямо, сцепив руки в замок и сложив их перед собой. Веки слипались, иногда грозя полностью закрыться, однако пару мотаний головой из стороны в сторону хватало, чтобы хоть немного взбодриться. США не спал уже который день, а всё из-за чёртового движения, благодаря которому люди сошли с ума и стали сносить памятники, при этом осмеливаясь убивать людей, ходить с оружием и загонять несогласных с ними в угол. Америка тяжело вздохнул, поправил воротник своей голубой рубашки и чуть расслабил красный галстук, обессиленно кладя руки на стол. Эта ситуация не даёт ему покоя, его мысли занимает только это и ничего более, а какие-то экономические проблемы подождут.       Сбоку раздалось назойливое шуршание, резавшее слух, а после скрип стула. Повернувшись в сторону звука, США увидел Россию, застывшего, словно статуя, и глядевшего на Великобританию, видимо, внимательно слушая докладчика. Прямо сейчас ему казалось, что перед ним нежилец: ни одного движения, даже вздрагивания, ни громкого вздоха, ни эмоции на его лице. Американец нахмурился и откинулся на спинку стула, не спуская взгляда с Федерации. Интересно, когда тот заметит?       Вдруг статуя шевельнулась, поднимая руки и скрещивая их на груди, видно потому, что тело уже онемело так долго сидеть в одном положении. Российская Федерация будто почувствовал на себе чужой, бесстыдный взгляд и глянул на США краем глаза, однако ничего не сказал, просто промолчал и вернул свой взгляд на доску. Американец фыркнул.       Беларусь наклонилась немного вперёд, упираясь локтями в поверхность стола, дабы быть поближе к РФ. — Хей, Россия, что за пластырь на лице? — девушка склонила голову чуть набок, отчего пару выбившихся из-за уха длинных прядей золотистого цвета волос повисли и придали белоруске более свободный вид.       Федерация, словно выходя из транса, сначала недоумённо посмотрел на сестру, не понимая, о чём та говорила, а потом натянул улыбку на лицо, отмахнувшись. — Да так, бритвой поцарапался. — и, заметив, что продолжать разговор не было смысла, отвернулся от собеседницы.       Беларусь, будучи умной и зоркой девушкой, не могла не подметить изменившееся состояние брата, однако ничего не сказала, зная, что сейчас совсем не время для этого. На звук обернулся один из впереди сидящих, окинув белоруску недовольным взглядом. Та проигнорировала немое предупреждение и ткнула Украину в бок локтём. Украинец, вздохнув и закатив глаза, отложил свой мобильный, выключая, и весь обратился к сестре: — Чего? — России совсем плохо. С каждым днём только хуже.       Украине не то чтобы было неприятно это слышать, его это злило. Парень поморщил нос, поправил спавшие на переносицу очки и зыркнул на Беларусь. — Мне-то какое до всего этого дело? — процедил украинец. Ему всегда не нравились сердобольность и сочувствие сестры. Нельзя всем помочь, тем более они страны, а тут уж каждый за себя. — Украина дело говорит. — вставил своё слово США, который невольно решил послушать разговор родственничков. — Ты ему не мамочка, Беларусь. Сам разберётся. — американец плохо выговаривал русскую «р», из-за чего его речь часто не воспринимали всерьёз, а иногда просто срывались на смех. Славян это всегда забавляет.       Только белоруска хотела было открыть рот и очень грубо ответить Америке, говоря, что это вообще не его дело и никто не спрашивал его мнения, как мужской басистый голос, раздавшийся слева от американца, прервал ещё не начавшуюся тираду Беларуси: — А кто ты такой, чтобы решать тут что-то?       США, повернувшись лицом к осмелевшей стране, вскинул голову кверху, показывая тем самым своё превосходство, и нагло улыбнулся, глядя прямо в серо-голубые глаза русского. — А кто ты такой, чтобы разговаривать так со мной? — Америка довольно сощурил глаза, улыбаясь шире, и вгляделся в лицо РФ. Глаза Федерации старались смотреть надменно и зло, пытались выдавить из себя хоть небольшой блеск ярости, но они уже были мертвы и опустошены. И как бы эти глаза ни старались выразить хоть какую-то эмоцию, у них это не получалось, словно уже не было, не было той прежней жизни, дающей толчок. — Нацепил на себя корону, царёк. — его голос был точно такой же как и глаза. Такой же пустой, безэмоциональный и глухой. Россия еле открывал рот, будто это действие отнимало у него много усилий, не говоря уже о том чтобы улыбнуться. — Пожрёшь земли со дна, тогда посмотришь, какова корона со стороны.       Американец выгнул бровь. — Зачем мне есть землю? Я же не ты, могу и нормальной пищей питаться. — колкая ухмылка растянулась на лице США, надеясь унизить русского высказыванием, но тот даже не отреагировал: его лицо осталось таким же спокойным и неизменным, что даже пугало. Вообще морда России часто вызывала неприязненное отвращение у американца, которое тот и не стеснялся показывать при всех: одно только появление РФ в зале, в кафе или в каком-либо другом помещении, и со стороны слышится тяжёлый, недовольный вздох, а если выходит так, что эти двое пересекаются взглядами, то США строит гримасу и высовывает язык, будто ему противно. Федерация уже привык к таким выходкам со стороны Америки, поэтому это стало своеобразной традицией: если недовольство не услышано или не увидено, значит, что-то не так.       Российская Федерация, не опуская рук, смотрел на Штаты. Взгляд того был до такой степени пронзительным, что Америка невольно подумал о том, что русский каким-то образом научился заглядывать людям в голову. Американец еле заметно содрогнулся, но ухмылку не убрал. Не будет же он сдавать позиции. — Твой фаст-фуд всё одно говно. — всё выражение лица РФ показывало, будто тот хотел плюнуть в Штаты, но вспомнив, где они все находились и что по крайней мере ещё двое за ними наблюдают, передумал, принимая свой обычный, спокойный вид. США приложил ладони к своей груди, уместив их чуть ближе к ключицам, и удивлённо вскинул брови, но скорее не от наглости или остроумности слов русского, а от желания подразнить «непоколебимую скалу». — Ох, правда, что ли? Твой народ только мой фаст-фуд и потребляет, денег же больше ни на что нормальное не хватает. — американец презрительно улыбнулся, кладя одну руку на стол и подпирая ею щеку. Россия дёрнулся и нахмурил свои густые брови. Он хотел возразить, наверное, даже наехать на обнаглевшего Америку, но в какой-то момент передумал, зависнув. РФ просто отвернулся от собеседника, даже не удостаивая его словом. США прищурился и фыркнул, понимая, что рыбка слетела с крючка.       Британия, закончив рассказывать свой доклад, поправил бумажки в стопке, стукнув ими о стол, и положил их. Он недовольным взглядом окинул кабинет и остановился на сыне, который в очередной раз перебивал его болтовнёй ни о чём. Британец запустил пальцы в светло-коричневые волосы, поправляя причёску с большим зачёсом вбок. — Я надеюсь, все внимательно слушали меня и сделали выводы. — в этот момент Великобритания зыркнул на Россию. — Особенно Вы, Российская Федерация. Ваше положение ныне затруднительно, стоит принять хоть какие-то меры или… — британец запнулся, не собираясь договаривать своего «.или мы примем их вместо Вас», но РФ и так понял, что хотел донести этим Англия. Хоть эти двое и понимали друг друга, даже чересчур хорошо, однако отношения у них были натянутыми, как это было и у СССР, и у Российской Империи. И за всё время их взаимоотношений русский так и не смог привыкнуть к заумеренно интеллигентной, скорее аристократической речи. Всюду в словах Британии проскакивают «месье» или «мадемуазель», иногда можно услышать «сэр» или «мадам». Ко всем британец обращается на «Вы», предпочитая не разделять всех на близких, родственников, приятелей и недругов. Все у него просто «вы». — Ваше мнение, — Россия специально передразнил британца на первом слове. — Мне не интересно и попрошу оставить его при себе. — РФ не разрывал с Великобританией зрительный контакт до тех пор, пока англичанин не выдержал напора и не отвёл взгляд, став собирать вещи в свой кожаный коричневый чемодан. Русский поднялся изо стола, его примеру последовали другие. Америка выключил лежавший на столе диктофон и убрал прибор в сумку. Он всегда носил с собой диктофон на собрания, чтобы потом можно было вспомнить конкретную тему или упущенную деталь, а также законспектировать.       Первым из зала вышел Федерация, довольно быстрым шагом направляясь к выходу, словно торопился куда-то. США проводил русского взглядом и вздохнул. Повеселиться сегодня ему не удалось.

***

      Поднялся прохладный осенний ветер, подгоняя уже упавшие на землю листья вверх. Грозно нависшие облака казались чем-то необъятным, могущественным. Один только их вид заставлял остановиться и всматриваться в это неизвестное величие. Благодаря облакам создавалось ощущение, что небо опустилось ниже, к людям, будто хотело обнять эту холодную, истоптанную и измученную землю своими широкими, загребущими руками. Издалека раздался заливной свист.       На улицах было пустынно, тихо, только шелестели листья да выл ветер. Проехало пару-тройка машин, освещая яркими фарами дорогу перед собой, а после заворачивая в сторону, исчезали, погружая улицу вновь во мрак. Прищурившись, Россия смотрел вверх, на небо, разглядывая каждое пролетавшее облако, а то, что было внизу, его совершенно не интересовало. А внизу была пропасть, темнеющая и пугающая. Под его ногами было тринадцать этажей, однако эта высота не казалась ему чем-то страшным, наоборот, у него захватывало дух.       Сердце замирает. Становится так тихо, что можно услышать собственное размеренное сердцебиение. Тук-тук. Тук-тук. РФ приложил ледяную ладонь к разгорячённой груди и выдохнул небольшое паровое облачко. Он сжал ткань пальто, стиснув зубы не то от злости, не то от холода. Ему всё надоело. Он устал бороться с проблемами, которые, казалось, всё увеличивались, как бы Федерация ни старался их решить, он устал от постоянных предательств, от издевательств, от лицемерия, поглотившего всех с головой, от эгоизма и беспомощности, он устал от душевных мучений, терзающих его день ото дня и не желающих прекращаться. Россия чувствует, как разваливается на куски, как вся жизнь вываливается у него из рук, как всё, что он так долго выстраивал, рушится навсегда. Рушится его вера, его чувства, его мечты — всё это сломалось и больше не подлежит починке. Да и зачем чинить, если скорее всего не будет для кого?       Мимо пролетела белая ворона, глянув на РФ своим зорким глазом, и громко каркнула таким тоном, будто осуждала русского. Она сделала круг в воздухе и вернулась на крышу здания, сев на край рядом с Федерацией и сложив крылья. Ворона повернула голову и изучающе посмотрела на Россию, словно заглядывая ему в душу, снова каркнула. РФ уставился в её чёрный, маленький, как бусинка, глаз и вдохнул холодный, колющий воздух. Он слабо улыбнулся. Ни одна мышца его лица не сдвинулась с места, оставляя всё то же неизменно грустное выражение лица. — Тебе, наверное, знакомо то чувство вечной грусти, когда ты вроде «свой», но «чужой» среди себе подобных. И ведь ты просто отличаешься цветом, не ты же виноват, что ты таким родился. — засунув руки в карманы джинс, русский вздохнул и поднял голову кверху, вглядываясь в темнеющее небо, на котором уже еле-еле виднелись будто бы прозрачные облака. — А я даже не могу понять, что со мной не так. Будто бы я не вливаюсь в эту среду. Хотя я не святой, я такая же мразь как и все они. Я тоже убивал, я тоже предавал, унижал и издевался, мне тоже приходилось пытать, принуждать и мучить, но всё это разительно отличалось от них. Как будто смотрю на всех и понимаю, что мы разные. Идём разной дорогой, разным путём решения проблем, разным подходом к ситуации, людям, разными переговорами, отношениями. А в итоге всё равно ведь придём к одному концу. Как бы шестерёнки не крутились, крутиться они будут с одной целью, продвигать механизм в одну сторону. — Федерация помолчал, глубоко вдыхая широкой грудью, и опустил взгляд вниз, уставившись на пропасть перед ним. Один шаг, один малейший шаг, и ему конец. Эта невидимая черта жизни и смерти, через которую переступить может не каждый. А раз не каждый, значит, нужно иметь силу, чтобы это сделать? То есть даже умереть не так легко? Нужно обязательно иметь силу воли, чтобы даже страдания свои прекратить. Такой странный мир… Чтобы жить, нужно быть сильным, и чтобы умереть, нужно обладать силой воли. А когда же можно быть слабым, беспомощным? Неужели мы должны всё время быть начеку, всё время быть в напряжении и готовыми бороться? Глупо.       Русский придвинул ногу, шурша маленькими камешками под подошвой, так, что носок ботинка уже свисал с крыши. Черта была переступлена. Ворона громко каркнула. — Я не рассчитывал на такой конец. Да я и сейчас не очень хочу умирать, оставлять всё… А что всё? — неожиданно, будто рассуждая сам с собой, произнёс РФ. — Что я могу оставить здесь? Те, кого я люблю, меня ненавидят. — в его голове стали всплывать образы всех дорогих ему людей. А ведь их ненависть лишь его вина, лишь его оплошность. Он сам докатился до такого, сам и должен будет всё исправлять. Или убегать как трус. — Те, с кем я сотрудничаю, будут готовы разорвать отношения в любой удобный момент. Сейчас мы все преследуем выгоду, забыв о неком чувстве долга внутри каждого. — замолчав на некоторое время, Россия тупо уставился вниз, глядя, как две кошки, идя с краю улицы, свернули вбок и исчезли в тени, виляя хвостами. Он коротко рассмеялся. — Ты разговариваешь сам с собой, Россия, до чего ты дошёл. — задал тот вопрос вслух, не ожидая естественно услышать на него ответ. РФ, уперевшись ступнёй в край крыши, оттолкнулся и, разворачиваясь в воздухе, полетел вниз. Холодный воздух стал теплее и приятнее, обволакивая всё его тело, словно обнимая. Лишь свист несущегося ветра раздавался в ушах и короткое, медленное сердцебиение. Тук. Тук. Тук. Казалось, будто каждая миллисекунда превратилась в минуту, весь мир замедлился, и перед глазами Федерации пролетали обрывки его воспоминаний: детство, юношество, взрослая жизнь. Неужто всё так быстро пролетело? И почему же жизнь такая мгновенная, а смерть столь мучительна и жестока?       Пятнадцать секунд. Ему хватило пятнадцати секунд жизни, чтобы вспомнить и осознать. Иногда людям нужно так мало, чтобы понять свои ошибки, но когда уже наступает момент, мы идём от точки невозврата. Уже ничего нельзя изменить, можно просто сдаться и течь по течению.       Секунда, вздох и вечная темнота. Конец. И вновь начало. Глаза всё так же мертвы, всё так же пусты, а взгляд потерян где-то вдалеке, в глуши души. И глупая улыбка на его лице, лице мертвеца. И ведь сейчас он выглядит живым. Что за забавный оксюморон! Когда при жизни, ты мертвее трупа, а при смерти — живее живого. Всё это настолько странно и непонятно, что вряд ли кто-нибудь решит углубиться в решение этой проблемы. Даже не то, что неясность нас отталкивает, а страх. Страх перед мыслью о жизни и смерти, о той грани, на которой стоит каждый из нас, готовый в любой момент сорваться вниз. Страх о неизбежности, ждущей нас в конце нашего пути, а что будет после этого? Неужели пустота? И все наши труды, вкладываемые в жизнь, пропадут даром, ведь если ты не стал известен миру, то, как многие считают, этот человек — просто человек, живущий эгоистично, обособленно, выживающий в одном пространстве с остальными. О нём никто не узнает, о нём никто не вспомнит, да и нужно ли?       Величайшая человеческая ошибка считать, что если ты не преуспел в жизни, то ты никем не являешься и ничего важного сделать не сможешь. Пора перестать так думать, ведь есть неимоверное количество примеров, доказывающих обратное! Да и даже если взять гипотезу известного писателя Льва Николаевича Толстого, который говорил, что историческое движение есть движение часовой стрелки, работающей по механизму. Механизм двигается с помощью неимоверного числа шестерёнок, позволяя продвигаться дальше. И все эти маленькие, даже самые незаметные детали механизма играют значительную роль — открутится один болтик, вслед за ним отпадёт шестерёнка, и в итоге часы встрянут. Всё происходящее вокруг есть движение масс — каждая жизнь важна, каждый человек играет в истории роль, сам этого не замечая.       Да даже если обратиться в биологию, там тоже можно найти доказательство. В популяции жизнь всех животных имеет смысл, ведь именно это поддерживает биологический баланс. Всем известен антропологический фактор, из-за которого многие популяции вынуждены были исчезнуть с лица земли. Истребление видов, порча окружающей среды, в которой проживает определённая группа организмов, — всё это и многое другое приводит к необратимым последствиям. Равновесие нарушается, начинается череда изменений, направленных на поддержку баланса. И ведь всё это не проходит бесследно.       Всё имеет последствие. И смерть одного человека — величайшая катастрофа для истории.

***

      Что такое любовь?       Все люди планеты изрядно мучились над этим долговечным, многосторонним и объективным вопросом, редко доходя до сути, ведь наш мозг имеет такую способность как «забывать». Редко человек сидит у себя на квартире, глядя в окно на постепенно темнеющее небо, застланное взлетевшей стаей птиц, выпивая слегка остывший, но ещё выпускающий пар американо, что отдавал чуть терпким, горьковатым привкусом во рту; усевшись в кресле поудобнее и изредка вздыхая, думает непрерывно о философских проблемах и задачах. Даже если и найдутся такие люди, что скажут мне, что посвящают своё время раздумьям, то я отвечу, что ничего подобного: эти мысли скорее всего далеки от правды или совпадают с тем, что уже давно открыто учёными-философами или представителями наук. Неужели вы думали, что всё то, о чём вы подумали и что приобрело для вас неизмеримый смысл, — не известно другим? Всё на самом деле обман и ложь, а мы живём лишь иллюзиями, созданными человеческим мозгом, который обладает невероятной возможностью творить и воспроизводить. Все понятия, дающиеся вам на ОГЭ по русскому, придуманы мозгом, ничем более. Вся эта любовь, дружба, внутренний мир, нравственность — всё это совсем не то, что мы можем видеть в определениях. Любовь — это высшее, благородное чувство, навязанное нам обществом. В соответствии с великими русскими классиками литературы любовь ни что иное как страдание, данное людям от Бога. Некоторые же считают это «чувство» проявлением благосклонности и наивысшей привязанности к другим. Многие также думают, что якобы любовь может воскрешать человека и даже убивать. А что считает реальность? Согласна ли она с нашим мнением?       Американец закинул ногу на ногу, откидываясь на спинку скрипячего стула, мигом нарушая установившуюся тишину в номере. Красное вино дрогнуло в стеклянном бокале, оставляя на своей поверхности круги. В комнате атмосфера была тёплой и задумчивой, с большей вероятностью такое ощущение вызывает не сколь климат или отношение к этому месту, а скорее интерьер: заходя в номер, глаза сразу замечают большую двуспальную кровать, на которой лежит воздушное белое одеяло и чистые подушки, по бокам от постели расположены низенькие тумбочки цвета охры, на которых стоят высокие, узкие лампы, освещающие комнату оранжевыми оттенками, приближенными к жёлтым; напротив кровати современная плазма, висящая на стене, а под ней — широкий, просторный стол того же цвета, что и тумбы, с разными на нём вещами: от обычных письменных принадлежностей до техники; при входе в номер справа стоит раздвижной шкаф, идеально входящий в выемку в стене — всё это сочетание цветов тёплых оттенков и создавало ту атмосферу осени. Окно было приоткрыто, и оттуда доносились звуки улицы Брюсселя: равномерный ропот машин, иногда прерывающийся резким свистом колёс, тихие, едва различимые разговоры людей около здания отеля, шуршание листьев, падающих с деревьев, иногда шелестящий звук ветра, то мгновенно поднимающегося, то также утихающего.       Прохлада проникла и в номер США, освежая комнату и заставляя американца содрогнуться и посильнее укутаться в халат, в котором он любил ходить в номерах, считая этот элемент одежды очень комфортным и приятным для тела. Америка отпил вина, смакуя его во рту, и поставил бокал на стол, подняв взгляд и увидев своё отражение в зеркале напротив, что висело над тем широким столом. Он вздохнул, не то печально, не то устало, рассматривая спутанные кончики нерасчёсанных волос, едва заметные мешки под глазами, появившиеся от бессонных ночей, проведённых за работой; взгляд упал на проколотые дважды уши, следом — на глаза, что сверкали в интимном полумраке комнаты, а уж после опустился ниже и глянул мельком на содержание договора, который ему следовало изучить и подписать. Американец взял с собой пару важных вещей в поездку, так как задерживался здесь на пару дней — его самолёт был лишь послезавтра вечером.       Он вновь поднял взгляд, и тяжкий вздох послышался с его стороны. Америка, хоть на первый взгляд и казался бунтующим, желающего почувствовать адреналин, а всё из-за его чувства стиля в одежде, но на самом деле это был человек серьёзной натуры, любящего предаваться мышлению о чём-то неизмеримо важном не только для него, но и в принципе для человечества. Он не бросал слов на ветер, если, конечно, изначально это не было задумано. И мысли его были такими же тяжёлыми, как и частые вздохи. Оставаясь наедине с собой, США задумывался, погружаясь внутрь себя и редко замечая происходящее вокруг. Может, из-за того что он научил себя правильно мыслить и думать, и помогло ему подняться так высоко? Или же это чистая случайность, такая же простая, как, например, брошенная кем-то на улице купюра.       Америка вновь взялся двумя пальцами за бокал вина, намереваясь отпить, как вдруг раздался рингтон. Он перевёл взгляд вбок, посмотрев на лежащий рядом телефон, и взял тот в руку, отметив, что звонила ему Япония. «Что ей надо так поздно? Своих дел мало?» — подумал США, некоторое время просто глядя на экран, и взял трубку. — Алло? — Америка, — по тону её голоса, по тому, как в конце слова девушка резко соскочила на писк, было понятно, что та нервничает. И это состояние мгновенно передалось американцу. Он слегка напрягся и молчал, ожидая, пока Япония сама соберётся с мыслями и заговорит. США не имел привычки заставлять рассказывать. — Америка. Он… Он… — с той стороны послышались всхлипы, стало понятно, что Япония была на грани, что она сейчас сорвётся и разрыдается непонятно отчего. Голос её дрожал, скакал то вверх, то вниз, будто скоро бы оборвался вовсе. — Он… Рос.сия. — вскоре слова сложно было разобрать, с той стороны послышался чужой голос, пытающийся успокоить японку и заставляющей её отдать телефон. США терпеливо ждал, в голове пытаясь додумать, что хотела ему сказать Япония. Он уже начинал понимать, что случилось, но верить было сложно, как будто американец всей душой хотел это отрицать, был против. — Рос.сия, он.у-умер. — и словно договорив это, девушка освободилась от оков, сжимавших её горло, и зарыдала. Трубку мгновенно сбросили.       Разговор был окончен, однако американец всё сидел за столом, держа около уха телефон и сжимая в руке бокал. Он замер и не двигался с места, считая, что если сделает хоть одно движение, то всё оборвётся, сломается, словно хрупкое стекло, разобьётся вдребезги, но что именно Америка не знал. Он боялся, сам не зная чего. Ему не хотелось верить, это же обман? Злая шутка, вот и всё. США криво усмехнулся, его верхняя губа опасно дрогнула, а в горле застыл ком. Внутри него происходила неравная битва разума и чувств, которой понять тот был не в силах. В груди всё сжалось в комок, а сердце словно остановилось, переставая пускать по телу кровь. Американец побледнел.       Америка выпустил из рук телефон, и тот с громким стуком ударился о пол, разбивая стекло. Он стал неровно, прерывисто дышать, пытался восстановить, нормализовать дыхание, но это у него не вышло. Зажмурил глаза и опустил голову, схватившись пальцами за волосы и сжав. США не понимал, он не понимал, что с ним творилось, он ведь добивался этого, собирался избавиться от этого треклятого русского, что постоянно маячил перед его глазами. Он, он, Америка, именно он довёл до такого, до этого конца. Так почему ему больно? Больно от мысли, что его больше нет. Горло будто сжимают невидимые тиски, американец перестаёт дышать, начиная кашлять. Слёзы выступили на глазах, и тот со злости, неожиданно проснувшейся в нём, схватил бокал и швырнул его. Разбившись, осколки разлетелись по полу, а вино, бывшее в бокале, стало медленно разливаться, впитываясь в тёмно-коричневый ковролин. Кончики пальцев будто бы набухли, закололи от прибывшего потока горячей крови. Руки задрожали.       США взревел, вновь схватился за волосы, потянув их, словно эта боль могла что-то сделать. Душа терзалась и мучилась, она страдала от содеянного. Так почему, почему он это сделал? Чем ему мешал Россия? «Да и почему этот чёртов трус вздумал умереть?! — американец подскочил, уперевшись ладонями в стол и сжав его край. — Решил сдаться? Оставить всё, что у него было? Все отношения, все дела, своих друзей, да даже меня в конце-то концов!»       США, развернувшись и не пожалев сил, пнул стул, на котором до этого сидел, и рыкнул, оскалившись. Он сжал кулаки, будто намеревался кого-то ударить, но рядом никого не было. «Сложно это признавать, но мне нравилось проводить с ним время», — признался себе американец и опустил голову. «А разве тебе нравилось? Уже забыл отвращение при виде него? Уже забыл, как плевал ему в лицо, унижал и опускал ниже плинтуса? Или тебе именно это нравится?»       США замер на месте, на нём не было лица. Куча мыслей в этот момент посещали его голову, проносясь с огромной скоростью, так, что ему было сложно остановиться на чём-то одном. То он думал, что этого и добивался, так нужно радоваться, то думал, что всё это неправильно, что так не должно было быть и это было несправедливо, то считал, что сделал всё верно и так этому русскому и надо.       Душа его рвалась на части. Неопределённость начала его пугать, сводить с ума, он стал бояться причины такого подъёма чувств. Неужто что-то было в этом? Что-то простое и всем знакомое. Что-то, что сам Америка отрицал, всегда отрицал. Он долго думал, уже после того как немного успокоился, оставив все свои сегодняшние дела. США так усердно размышлял, пытаясь докопаться до истины, что совсем забыл о сне. Всю ночь он глядел то в потолок, то во всё ещё приоткрытое окно, звуки из которого перестали доходить до него, а воздух стал прохладнее, то по сторонам, озираясь, будто сумасшедший. В нём происходили изменения, что-то ломалось и вновь восстанавливалось, что-то начинало приобретать невообразимый смысл, а что-то — терять. Однако наутро США не почувствовал никаких изменений, ничего в его голове не изменилось и осталось прежним, только вид американца показывал то внутреннее, душевное состояние его на данный момент. И глаза, блестящие, словно от слёз, и грустные.

***

      Внутри чувствовалась пустота. Словно в груди образовалась зияющая бездна, забирающая с собой всё, что американец только мог ощутить. Он даже не чувствовал биения своего сердце, будто бы его вырезали и выбросили. «Странное ощущение, — подумал США, подходя к зеркалу и осматривая себя. Выглядел он жалостливо: потрёпанные, нерасчёсанные, короткие пряди волос извивались вокруг его головы и торчали в разные стороны, под глазами появились тёмные мешки, делая вид Америки скорее страдальческим, бледность лица так до сих пор и не прошла, а взгляд был усталым, разочарованным во всём белом свете и печальным. — Я ведь убил его», — вмиг проскочила тревожащая американца мысль. Может, это была его совесть? Ему было больно от того, что он натворил, однако во всём этом букете эмоций было ещё что-то…непонятное. США чувствовал себя настоящим убийцей, но не таким, что убил ничего не значащего для него человека. «Нет, нет, ничего не понимаю. — Америка схватился за ручку тумбы и выдвинул ящик, доставая уже успевший запылиться футляр. В нём лежали его старые солнцезащитные очки, которые он всюду носил с собой, но не надевал. Нет, американец не надевал их не из-за неясной погоды или из-за неподходящего случая, а из-за внутренних убеждений. Надевая очки, США мог скрыться, сбежать из реальности, и никто не сможет его переубедить. — Не хочу даже знать. Не хочу.»       Америка надел очки, закрывая за толстыми чёрными линзами свои пустые глаза, и сразу же отвернулся, не собираясь осматривать свой нынешний облик в зеркале. Подойдя к шкафу, он открыл слегка скрипящую дверцу и взял сначала простую повседневную одежду, намереваясь выйти на улицу, подышать свежим воздухом и немного успокоиться, однако в один момент заметил лежащий на полу смартфон. США развернулся и, нагнувшись, поднял телефон, увидев на нём трещины, разошедшиеся словно ветки дерева. Он тяжело вздохнул, а после разблокировал экран: в строке оповещений его ожидали куча сообщений и звонков где-то часа в три ночи от Японии, а также одно короткое сообщение от Британии: «Сегодня, в 12:30, в конференц-зале ООН, десятый этаж. Не опаздывай».       Сначала американец никак не мог понять, с чего бы им снова собираться в здании ООН, учитывая, что у многих вылет из Бельгии именно сегодня утром, а потом до него дошло: они собираются из-за смерти России. Но что они будут обсуждать? Что ему там делать? Америка положил телефон на стол и недовольно фыркнул. Как он будет смотреть на всех? А Японии в глаза? США знал, что хоть Япония и РФ постоянно разговаривают о Курильских островах и Сахалине, но у них были достаточно приемлемые отношения. Тем более русские подростки в большинстве своём увлекаются японской культурой. А вот если посмотреть на взаимоотношения между Америкой и Россией…       Американец вздохнул и вновь вернулся к шкафу, теперь уже доставая более официальный костюм. Он уснул ближе к утру, наверное, даже на восходе солнца, поэтому проспал почти до одиннадцати. Ему оставалось примерно минут двадцать до выхода, которые он потратит на то, чтобы привести себя в порядок. Не может же он заявиться на собрание таким разбитым и потрёпанным. Что о нём подумают другие? США поднял взгляд и стал переодеваться. Хотя какая разница.

***

      И вновь всё те же коридоры, всё тот же идеально вычищенный лифт, в котором пахло приторно сладким ароматом манго и играла приятная расслабляющая мелодия классической музыки. Пока американец шёл, навстречу ему попадались разные страны, с которыми у него были или хорошие отношения, или вовсе плохие. Ему встретился Канада, что, кстати, тоже шёл на собрание, как одна из стран Большой семёрки, однако Америка в это время совсем не хотел разговаривать с кем-либо. Прямо сейчас он был полностью погружён в свои мысли, которые терзали его с ночи. Только вот не было чувства, будто его материальная оболочка разорвётся на части, так как душа рвалась наружу. Американец испытывал душевную пустоту, словно он вылил свои эмоции, вылил всю свою цветовую гамму, превратившись в серого и безликого. США проигнорировал приветствие канадца и и быстрым шагом пошёл дальше, не оборачиваясь. На самом деле американец совсем не увидел стоящего рядом брата, так как находился в поглощающей прострации мыслей. Он не заметил, как дошёл до конференц-зала, открыл дверь и увидел сквозь светоотражающие линзы очков несколько стран: Великобритания, Франция, Германия, Италия и Япония. По всей видимости они дожидались только двух братьев, что как обычно приходили в одно время вместе.       Америка окинул взглядом помещение и, вздохнув, поправил осанку, двигаясь по направлению к своему любимому месту рядом с окном. Вслед за ним зашёл канадец, закрыв дверь. Усевшись за длинный, овальный, дубовый, полированный стол, США сложил руки перед собой, принимая свой обычный, всем привычный вид нахала и наглеца. Ухмылка вновь заиграла на его лице, а заинтересованный взгляд сверкнул из-под очков. Ему несложно было притворяться, учитывая, что большое количество времени он тратил на оттачивание актёрского мастерства: большинство эмоций давались ему легко и без лишнего напряжения — поэтому американца часто за его спиной называли «актёришкой». И естественно США знал о своём прозвище, ведь в таком-то обществе всегда найдётся тот, кто без проблем сольёт любую информацию. Вообще американец недолюбливал всех, некоторых даже ненавидел, несмотря на прекрасные взаимоотношения. А всё почему? Он видел, он знал это лицемерие, этот эгоизм, высокомерие, которые остальные, кажется, даже скрывать этого не хотели. Выгода, выгода, чёртова выгода.       Как только все уселись, началось собрание, и британец встал изо стола, поправив свой недавно купленный красный галстук в белую полоску. Он прокашлялся, будто собирался выступать перед огромной публикой зрителей, привлекая внимание всех. — Страны Большой Семёрки собрались сегодня здесь, чтобы обсудить одну важную вещь, связанную с недавним крушением Российской Федерации. — Британия оглядел всех поголовно. США, взглянув на него, увидел блеск радости в глазах британца, словно тому было радостно от мысли, что сейчас произойдёт. Американец уже догадывался, отчего напрягся всем телом. — Территории Российской Федерации теперь являются нейтральными, а мы, господа, страны, являющиеся экономически развитыми и имеющими большое влияние в обществе, имеем право поделить данные территории между собой. — после произнесённых слов Великобритании сидящие рядом страны заговорили, обсуждая, какая часть бывшей России им больше всего интересна. Изначально было понятно, что никто и не сожалеет о смерти Федерации, ведь кто он им был? Их никогда не волновало отношение к другим, все зациклены на своих личных интересах, которые они вправе удовлетворить следуя убеждениям о выгоде тех или иных действий. Им неважно было то, что и почему это произошло. Никто просто так не решит уйти из мира. Обязательно должен был быть толчок к действию, к переосмыслению всего вокруг, и Америка здесь был главным виновником.       Германия, расположившийся слева, косо посмотрел на американца и усмехнулся, вновь возвращая взгляд на француза, что упорно отстаивал своё желание взять Поволжье. США нахмурился, пока никто не смотрел в его сторону, а после неожиданно для всех заявил: — Беру центральную часть.       Взгляды всех были обращены на наглого Америку, что так самоуверенно высказался о предпочтении. Япония, сидящая до этого довольно тихо и смотрящая на всех слегка испуганно, будто до сих пор не понимала произошедшего, зыркнула на США, стиснув зубы. — Я думала, ты не такая мразь. — японка прошептала это настолько тихо, что никто её не услышал, да и она не хотела быть услышанной. Ей хотелось поскорее покончить с этим. Никто не будет вмешиваться и спорить за Курилы и Сахалин. Хотя Дальний Восток наверняка кто-нибудь да пригребёт.       Великобритания демонстративно поправил свои очки, сощурив глаза, глядящие в сторону Штатов недовольно, с нотками презрения. — Этот момент ещё не был обсуждён. Мы… — Я сказал, что беру центральную часть. Это не обсуждается. — США говорил твёрдо, чётко расставляя приоритеты в этой комнате, давая всем остальным понять, что он настроен серьёзно и переубедить его никто не может. С такими, как они, у него разговор всегда короткий. Эти страны ни за что не уступят, будут бороться и выкручиваться, придумывая какие-нибудь хитрые махинации, если ты сам не дашь явно понять, что у них нет выбора. Просто ставить их перед фактом. — Но… — попытался возразить Британия, однако вновь был прерван: — Чего ты пытаешься, а, Брит? — голос раздался со стороны Германии. Немец, откинувшись на спинку стула, усмехнулся и глянул краем глаза на американца, после возвращая глаза на британца. — Что ты хочешь от этого прогнившего америкашки? Сам же воспитывал его. — от него послышался насмешливый смешок. — Действительно. — вступил в разговор Италия, сцепив руки в замок и уложив их на стол, наклонившись корпусом чуть вперёд. Из-под его очков были видны ярко-зелёные, но уже потухшие глаза, выражавшие недовольство и неприязнь. Ему не нравилось находиться здесь, именно в этой компании. Больше всего итальянец желал быть сейчас в ресторане, смакуя бокал вина и наслаждаясь вкусом деликатесов. Он фыркнул. — Америка же у нас главнее всех. Его слово зако-он. — протянул Италия. Его глаза насмешливо сверкнули, чуть сощурившись. Великобритания вздохнул, сам понимая ситуацию, и выпрямился, поправляя галстук и вскидывая голову кверху.       Американец, хоть ему и было противно всё это слышать, сохранял самообладание, которое держалось уже на грани. События последних дней, да и в принципе его моральное и физическое состояния, и так подбили его, а сейчас приходится держаться в обществе. Америка вдохнул и выдохнул, пытаясь успокоиться, однако было очень тяжело. — Естественно. С такими дикарями только так и общаться. Хорошо, что до грубой силы ещё не дошло, а то знаете же, как оно бывает. — США оглядел присутствующих. На его лице появилась самодовольная ухмылка, как только тот заметил явную реакцию. Германия, недовольный сравнением, повернулся уже к американцу лицом и наклонился чуть вперёд, приближая своё лицо к нему. Галстук немца, отцепившись от его груди, свисал в воздухе. — Послушай меня, мальчик, не тебе сейчас говорить про дикость.       Штаты нахмурился. — Что ты имеешь ввиду? — Ну знаешь, — немец, уже с довольным видом, постучал пальцами по столу и выпрямился, отодвигаясь от Америки. — Только дикие люди убивают не раздумывая. А потом и не сожалеют от этом. — Германия облизнул обсохшие губы, посмотрев на США оценивающе, как психолог, рассматривающий пациента.       Франция, словно не следящий за происходящим вокруг него, потянулся, чуть покряхтывая, и замычал, будто только проснулся: — Мм, сейчас бы винца да слегонца. — француз хихикнул, улыбчиво сощурившись, и многозначительно глянул на Британию, который, в свою очередь, предчувствовал, что Франция что-то скажет, и уже повернулся к тому лицом. Британец хмыкнул, сверкнув линзами очков, и зацокал. — Вам бы, Франция, заняться собой, а то всё вино и хлещете. — последнее слово Великобритания будто бы прошипел, выделяя шипящие согласные. Француз закатил глаза, недовольно посмотрев на того. — А ты только советы раздавать горазд. — произнёс Франция и самодовольно ухмыльнулся. Странные возгласы привлекли, наконец, его внимание, и тот, положив одну руку на стол и уместив на ней свою голову, повернулся в сторону звука. Американец поднялся с места, вспылив. — Своё раздутое эго придержи-ка при себе, грязный немчура. — США готов был рычать, скалиться, даже, наверное, броситься на Германию, которого, казалось, это всё забавляло. В его глазах то и дело мелькали искры удовольствия, в то время как Америка кидался своим взглядом острыми, сверкающими молниями. — Причём тут моё эго? Ты что, совсем не следишь за тем, что я тебе говорю? — немец наигранно рассмеялся, отчего его смех звучал очень фальшиво и противно. — Твоя слава настолько ослепила тебя, что скоро ты совсем мозги потеряешь.       Италия засмеялся, довольный подобным сравнением. Ему явно не нравится юмор Германии, но чтобы показать, что он якобы уважает его, то почему бы и не посмеяться? Может, немцу это понравится и пару-тройку переговоров перепадёт ему. Американец же стиснул зубы до скрипа, отчего выступили желваки. Он, в последнее время сбитый с толку происходящим, совершенно перестал контролировать свои эмоции. Вчера США лил слёзы по ненавистному ему человеку, а сейчас хочет избить одного своего коллегу. Ненависть, яркая, словно пламя, вспыхнула в нём, а в груди разлилось то тёплое чувство злости, побуждающее к действию, что тот, не раздумывая, схватил Германию за воротник одной рукой, крепко сжимая в руке ткань белоснежной рубашки, и поднял немца с места, придвигая к себе. — Мне даже выкалывать глаза тебе не надо, потому что ты и так слепой крот, который видит только на расстоянии вытянутой руки. — США недовольно зарычал, оскалившись. — Лишь бы схватить да забрать, пока есть шанс. — А чего ты так сразу вспылил, м? — Германию вообще не смущало его положение, даже готовый на него накинуться американец не вызывал в нём чувство страха, которое было убито годами. — О, я, наверное, знаю почему. — он выдержал короткую паузу. — Ты чувствуешь себя виноватым, и это чувство не даёт тебе покоя, потому что в этот раз виноват только ты и скинуть эту вину ты ни на кого не сможешь. — Америка сжал пальцы свободной руки в кулак, отчего раздался хруст костей. — А я взял и надавил на твоё больное местечко, ой-ёй. — Германия усмехнулся и довольно оскалился. Американец был глубоко оскорблён. И от этого чувства унижения на глазах у всех ему стало противно и даже.стыдно? Он не понимал того, что творилось в нём, однако никто не мог так просто это сказать ему. Никто не имеет права.       США, более не владея собой и своими эмоциями, не задумываясь о последствиях и действиях, замахнулся и ударил немца в скулу. В нём кипела, бурлила ненависть, она поднялась и стала выливаться наружу, превращая американца в ходячий сосуд злости. Прямо сейчас он был похож на разъярённого пса, утратившего самообладание и накинувшегося на первого встречного, просто потому что он ему не понравился.       На самом деле Америка всегда недолюбливал Германию. Может, внешность у немца и была хороша: мягкая, гладкая и белая кожа, волнистые чёрные волосы, завязанные в небольшой хвостик сверху, тонкие, бледные губы, выступающие скулы и острый подбородок, — однако то, каким он был внутри, не компенсировалось его приятной наружностью. Немец был чёрствым, высокомерным и эгоистичным. Ему плевать, если своими словами причинит кому-нибудь боль. Коварство и жестокость передалось ему по наследству, как бы он ни хотел это скрывать. Американец бывал в квартире Германии, он видел эту иллюзию «хорошего» человека, которую немец выстраивал годами. Да даже если последить за ним, вывести его на больную для него тему, тему прошлого, можно увидеть тот блеск ярости, желания убивать в его глазах. Оно промелькнёт на мгновение и потухнет, словно этого никогда и не было. Что произошло и сейчас.       По инерции голова Германии дёрнулась в сторону, США отпустил воротник того и опустил руки, не разжимая кулаки. Послышался скрип отодвигающихся ножек стула: кто-то поднялся с места. Немец вернул прежнее положение головы и посмотрел на американца, будто бы решаясь. Но не прошло и более пяти секунд, как в ответ США прилетел такой же удар, только вот посильнее, учитывая, что телосложением Германия был крепче, Америка же был более худым. Американец пошатнулся, на мгновение потеряв равновесие, и опустил голову, чувствуя, как мир начинается идти кругом. Показалось, будто в уша зазвенел колокольчик, однако вскоре этот звук медленно утих, словно никогда и не появлялся. США посмотрел на немца исподлобья, сдвинув брови и зашипев: — Ну ты получишь, тварь.       И сразу же бросился на того, повалив на пол и прижав к поверхности. Америка, пользуясь моментом растерянности Германии, навис сверху и вновь прошёлся по скуле немца, но уже с другой стороны. Германия стиснул зубы, в его глазах вновь появился тот блеск, но в этот раз не потух, а только усилился. США не переставая бил немца то в одну щеку, то в другую, не давая тому передышки. Германия кое-как схватил американца за его рубашку, крепко сжимая и толкнул. Кулак пролетел близко от его лица, грозясь оставить очередной синяк. Штаты отодвинулся не по своей воле, а после стоящие позади него страны подхватили его под мышки и оттащили от немца, что уже стал подниматься и отряхивать свой костюм. Канада и Япония держали США, а Германию — Великобритания и Франция, дабы последний вдруг не сорвался. Оба дерущихся не спускали друг с друга глаз, смотря испытывающе, словно говоря «давай, вырвись и иди нападай, я же знаю, что ты хочешь». Германия криво усмехнулся, после чего ойкнул, почувствовав боль в щёках. Его голова зудела, даже вибрировала от полученных ударов по лицу, отчего немцу было совсем нехорошо. Теперь его держали, чтобы тот не свалился на пол. — Пусти. — злобно рыкнул американец, высвобождаясь от держащих его рук. Он недовольно поправил пиджак, отряхнулся и выровнял длину рукавов. Штаты зыркнул на Германию, видя этот беспомощный вид. Только на словах горазд.       Немец хрипло рассмеялся. — Доволен? Защитил честь своего женишка.       Америка глянул в сторону Германии, окончательно разозлённый такими словами. Хоть он сейчас и не понимал, что происходило с ним вчера после известии о смерти русского, однако будучи в бешенстве и неконтролируемом состоянии США завёл руку назад, приподнимая подол пиджака, и взялся за пистолет, направив дуло оружия в лоб немцу, который будто бы и ждал этого. Германия ухмыльнулся.       Штаты крепко сжал пистолет в руке и уже почти нажал на курок, хоть его и потянули назад ошеломлённые Япония и Канада, как чья-то знакомая бледная рука чересчур спокойно коснулась ладони Америки и заставила опустить оружие, направив дуло в пол. Повернув голову в сторону, США встретился с полыхающими сине-голубыми глазами, переливающимися с тёмных оттенков до светлых. Вьющиеся каштановые волосы путались вместе и иногда падали на лицо русскому, попадая кончиками в глаза. Россия смотрел на американца серьёзно, уверенно, как делал это всегда, но в его жесте, его движениях читалась какая-то непонятная США нежность. — Не думаю, что стоит это делать.