Lächeln

      Зима 1942 года. Война на советских землях началась не так давно, но уже унесла сотни тысяч жизней ни в чём невинных людей. Дикий русский холод не щадил ни своих, ни немцев, и те просто замертво падали на белый снег.       Имея при себе из тёплых вещей лишь пару военных сапог и какую-то невзрачную шинель, которая, по правде, совсем не согревала, Мидория Изуку, немецкий солдат, недобровольно призванный на службу, перебирал уже окаменевшими от мороза ногами по высоким сугробам.       До отправления на фронт этот веснушчатый парень учился, как и все, но по нелепому исходу судьбы вместе со всеми же отправился в эту варварскую страну в качестве пушечного мяса.       Всех товарищей из его отряда уже давным-давно убили. Кого в лесу, кого у болота, а кого прямо во время привала. Теперь у него осталось только два варианта: или найти в этой глуши своих и воевать с ними, или же быть убитым русскими солдатами.       Второй вариант его не устраивал. Он не имел великой цели стать героем, но жить хотел, пусть и не всегда.       Он в отчаянье хватался за голову от паники, тащил куда-то мёртвые тела товарищей в надежде похоронить по-человечески, но впопыхах бросал их прямо там, чтобы спасти свою шкуру, забирал у павших остатки еды и оружия — за это всё он себя ненавидел и винил во всём войну. Это она сделала его таким.       Мысли перебивало урчание живота, что уже второй день скручивался в спазмах от нехватки съестного. Отвлекала жуткая боль затянувшейся раны, и окаменелые ноги, которые не слушались хозяина и роняли его в сугробы.       Проклятый лес.       Проклятая страна.       Горная местность сводила его с ума, разжигая тихую ненависть и сильную усталость. Ему бы сейчас лечь замертво и сомкнуть веки, отдохнуть хоть немного, даже если это будет последнее, что он сделает. Парень уже совсем сдался, обдумывая свою роль в этой войне, понял, что не стоит даже песчаной крупинки.       В такие моменты сильные начинают идти дальше, наступая на головы, по локоть в крови, поднимаются всё выше и выше. А слабые — просто сдаются, давая себя убить или же убивают себя сами. Противостояние между желанием жить и умереть — ломает людей.       И вот, упав на колени и пропев хриплым, дрожащим голосом гимн своей страны, парень готовится поднести к виску револьвер, что отобрал у мёртвого русского солдата. Если и умирать, то патриотично и от вражеского оружия, не так ли?       Его зелёные глаза смотрят на варварское небо и верхушки елей, плавные переходы холмов от одного к другому. На них целая тьма деревьев — да уж, эта страна ими богата. Опускает взор ещё ниже и та же картина. Ёлка, сосна, дом, сосна…       Дом?       Он медленно опускает оружие подальше от своей головы и прищуривает глаза, пытаясь понять: правда ли там стоит небольшой лесничий домик, или это всё его голодные галлюцинации?       И правда, маленькое, усыпанное снегом здание стояло меж елей и сосен, совсем недалеко от парня. Вот оно, спасение. Умереть можно и потом — теперь его солнцем стал этот лесничий кров, где он кое-как, но мог согреться.       Поднявшись с колен, он побрёл дальше, понемногу приближаясь к хижине. В кармане у него оставалось на всякий случай три спички, и его зелёные глаза начали гореть в предвкушении тепла.       Подходя ближе к холму, он увидел несколько немецких трупов, рядом с которыми лежало четверо точно таких же бездыханных русских тел. Он не в первый раз видел эту картину, поэтому, окромя того, чтобы мысленно помолиться Всевышнему за упокой их душ, парень не сделал ничего. Просто пошёл дальше, забираясь на снежный холм.       По дороге он опять увидел немецкие тела, возле которых снег был окрашен алым цветом. Своих соотечественников он насчитал штук пятнадцать, если не больше.       Их убили недавно. Осознав это, и обдумав, он остановился и взял окаменелыми руками недавно упомянутый револьвер. Если их убили не так давно, то в этом доме должен кто-то быть, укрываясь от холода. Ему очень повезёт, если это будут немцы, он просто примкнёт к ним и будет думать как воевать дальше. Но, если судьба нагло харкнёт ему в лицо и подаст русских прямо на блюде, его недавнее желание сдохнуть выполнят уже другие люди.       Дрожащие пальцы обхватили дуло пистолета, а вялые ноги куда медленнее начали поднимать его на снежный холм. Уже ближе к месту назначения снег снова стал белым, оставляя лишь красную полоску, направляющуюся к двери, словно ковровая дорожка.       Здесь кто-то всё-таки есть. И этот кто-то сильно ранен.       Встав впритык к двери, Мидория не двигался, пытаясь уловить хоть какой-то звук. Было тихо. Настолько тихо, что он точно знал: противник в засаде.       Домик был совсем не большой, немногим выше Дэку. В нём было одно окно и один вход, а крыша немного накренилась так, что совсем чуть-чуть снега на ней всё же оставалось.       Крепче сжав оружие одной рукой и взяв ручку двери другой, он начал тихо, шёпотом молиться. Понемногу отворяя дверь, он всё сильнее сжимал пистолет, и когда уже полностью открыл вход, резким движением устремил револьвер куда-то в хижину.       Свет из окна и двери позволил разглядеть небольшой стол и скамейку, остальной же мебели не было. Печки тоже не имелось, так что Дэку немного расстроился. Хотя может быть это было к лучшему, и его не так быстро найдут.       Увидев, что никого нет, Мидория успокоился, опустил оружие и зашёл, захлопнув за собой дверь. — Хэндэ хох, блять.       Секундное спокойствие веснушчатого улетучилось, а сердце убежало в пятки, услышав немецкую речь с русским акцентом. Зрачки сузились в испуге, и, повернув голову в сторону, откуда шли эти слова, парень стал бледным, как те мертвецы на улице.       На полу, в углу комнаты сидел блондинистый парень и держал ствол пистолета направленным прямо между глаз юноши. Другой рукой он держал какую-то тряпку у правого бока, и лишь краешком глаза Изуку увидел, что она полностью красная. И как он мог не заметить человека в хижине метр на метр?       Не слушаясь приказа от найденного солдата, Мидория быстро поднимает уже имевшийся у него в руках револьвер и целится прямо в красноглазого.       Двое прислужников из разных армий, целясь друг в друга, пробыли в таком положении не больше минуты, пока русский не начал говорить хриплым голосом. — Значит, не всех расстреляли…       Его взгляд был устремлён в зелёные глаза парня, от чего того бросало в дрожь. Ему было страшно. Вот, на него устремлён пистолет, и одно лишь лишнее движение — считайте, он труп. Даже на упокоение души можно было не надеяться: вряд ли кто-то здесь будет его искать и тем более молиться за него.       Он не понимал русского, и его словарный запас был никчёмен, так что даже о простом одолжении «не убивать"он попросить не мог. — V-vrstehst du, dass einer von uns hier sterben wird? (Т-ты ведь понимаешь, что кто-то из нас умрёт тут?)       Красноармеец нахмурил брови и оскалил зубы, было видно что лишь один звук немецкой речи выводит его себя. — Что ты мелешь, морда фашистская?! — всё тем же хриплым голосом, но на тон громче сказал солдат, хоть и слышно было по одышке, что повышать голос для него было трудно.       Мидория понимал, что так долго продолжаться не может и, вдохнув, начал опускать оружие. Направил вторую руку в карман за бинтами, чтобы сделать жест добродушия, считая, что это, возможно, как-то утихомирит буйного блондина…       Увидев, что немец что-то задумал, Бакуго быстро нажимает на курок, и пуля пробивает предплечье зелёноглазого. У того из рук вылетает револьвер с бинтом, а сам он, громко матерясь на немецком, хватается за раненую руку. — Ага, не нравится?! — парень со злостью начинает глумиться над раненым, и только потом замечая на полу перевязочную ткань, застывает в недоумении.       Он никогда не лицезрел столь юного немца, они были одногодками, если так посмотреть. В его глазах Каччан не видел желания убить или ранить, фриц просто боялся. Можно даже сказать что он не чувствовал враждебности с самого начала, когда навёл на зелёновласого своё оружие.       Нахмурив брови, Бакуго искоса смотрел на стонущего от боли нациста и, убрав пистолет на пол, облокотил голову о холодную стену. — Видишь, вот он тебе и понадобился, — указывая пальцем на бинт, тихим голосом промолвил Катсуки.       Глаза, наполненные слезами боли, взглянули на то, куда указывал русский. Лежащий рядом с солдатом пистолет придал Изуку уверенности, что пока в него не будут стрелять. И наклонившись за бинтом, он не сводил глаз с Бакуго.       Тот же, полуприкрытыми глазами смотрел на потолок и дышал очень тяжело. Рана была глубокая, судя по его состоянию, и передвигаться он нормально не мог. Так что какое-то время Изуку был в безопасности.       В доме было холодно, конечно, не так как на улице, но раздеваться тут было опасно, не только из-за пули, но и врага, который мог в любой момент сорваться и выстрелить.       Но всё-таки, чтобы обработать полученную рану, Дэку пришлось снять шинель и всё остальное, чтобы открыть зону предплечья. Пуля прошла на вылет и с ужаснейшими хриплыми стонами он начал обвязывать свою руку, держа один конец бинта зубами, а другой наматывать здоровой рукой.       Покончив с этим всем, он обратно надел верхнюю одежду и облокотился о стену затылком. Его кудрявые волосы оказались прижаты к холодной стене, и ему уже было всё равно, будет ли в него стрелять этот бешеный, или же помилует. Он просто хотел спать, и поэтому уставшие веки начали смыкаться, давая юноше наконец-то отдохнуть после нескольких дней бессонного пути.       Русский не выстрелил. Даже когда прошла целая ночь, и настало утро, он не взял оружие в руки. Ему не было стыдно, это был просто способ выжить. На войне люди готовы пойти на всё ради выживания, особенно, если чуют опасность. Поэтому плевать на то, что все ещё живой немец спит прямо рядом с ним — ему не до него сейчас.

***

      Всю эту ночь Бакуго хрипел и стонал от боли, сильно кашлял, и этого не мог не заметить Мидория. Он хотел подойти и помочь, но боялся, что эту помощь не поймут, а он вновь получит пулю. Поэтому, лёжа на полу, Мидория уставился на одну из стен, слыша, как рядом точно такой же юноша, как он сам, гаснет, словно свеча.       На утро Бакуго наконец уснул. Сначала Мидории показалось, что он умер, но подойдя чуть ближе, тот увидел, как медленно вздымается его грудь от тяжёлого дыхания.       Хоть его рука и болела, он, немного выглянув из щели двери и убедившись, что вокруг никого нет, всё же вышел на улицу за дровами. Добыть их было легко, вокруг сплошной лес, но мокрые из-за снега, они не так уж и просто могли загореться.       Немец бросил дрова возле двери, открыл её и, подхватив ветки заново, зашёл и бросил их с грохотом на пол. Уже закрывая вход, он понял что с одной здоровой рукой ему будет тяжко.       Проснувшийся от шума блондин не мог понять, что происходит. Он с непониманием смотрел на то, как немец, держа в зубах спичечный коробок, чиркает об него спичкой и сжигает какие-то немецкие письмена, подкладывая их под ветки. — Ты что делаешь, фриц? Хочешь нас тут спалить?! — испуганно подорвался Бакуго, но в ту же секунду зашипел от боли и, хватаясь за бок, опять начал приговаривать непонятные Изуку слова, на подобии «твою мать» и «сука».       Разводя небольшой костёр, Мидория с хрипом встал и начал подходить к русскому. Тот сразу же взглянул на подходящего к нему нациста и начал искать свой пистолет. — Dir ist auch kalt, lass uns warm werden. (Тебе ведь холодно, пошли погреемся.) — Я не знаю что ты задумал, но… не смей подходить ко мне, — с одышкой говорил Бакуго.       Взгляд немца для него был странным. Он смотрел на него слишком… требовательно? Зелёноглазый что-то от него хотел, но блондин знал только несколько иностранных слов и даже понятия не имел, что несёт этот веснушчатый.       Здоровой рукой Мидория начал делать жесты, чтобы донести до собеседника хоть что-то. — Sie, — указал пальцем на лежащего, — gehen, — начал двигать указательным и среднем пальцем, словно перебирая ногами, — zum Feuer, — указал на разведённое пламя.       До Бакуго дошло, но не совсем правильно. Ослеплённый ненавистью к фашистам и нацистам, он и не думал, что этот парень хочет предложить ему погреться. Вместо этого он лишь фыркнул и взял свой револьвер, чем сильно напугал Мидорию, так что тот оступился и упал на пол.       «Не хочешь — не надо», — прозвучало у Дэку в голове, и он побрёл к костру. Присев на скамейку, парень начал рыться у себя в карманах. Достав два кусочка засохшего хлеба, похожих на сухари, он отложил один из них обратно, а второй начал понемножку грызть.       Хруст привлёк внимание красноглазого, и тот сразу же уставился на Мидорию.       Бакуго не ел около двух дней. Незадолго до того, как Изуку нашёл домик, Катсуки с товарищами шли по этой же дороге к остальным красноармейцам, но на пути встретили фашистов и вступили в бой. Отряд блондина состоял из пяти человек, но выжил лишь он один, даже с тем, что какой-то немец зарядил ему в бок ножом. Кое-как он дополз до лесничего дома и заперся в нём, пока через несколько часов не услышал шаги, которые и принадлежали Мидории.       Словив на себе взгляд солдата, Дэку прекратил есть. Затем положил сухарь на стол и, взяв нетронутый в своём кармане, подошёл к Катсуки. Он протянул еду левой рукой, так как правая безвольно свисала, и слегка улыбнулся.       Впервые блондин видел, как улыбается немец. Не со злостью или насмешкой, а по настоящему, искренне. С простреленной рукой, дрожа от холода, разделяя свой последний хлеб с врагом… Этот чудак улыбался.       Протянув дрожащую руку и взяв кусок, который ему предлагают, Бакуго начал есть медленно и пережёвывать каждую крупинку. — Спасибо… Фриц, — разглядывая сухарь в своей ладони, прохрипел парень. — Ich bin Deku, — указывая на себя, произнёс веснушчатый. — Их бин, значит…       Мидория смотрел на блондина, словно хотел что-то услышать в ответ, но не знал, как спросить или показать. — Бакуго меня зовут, теперь отвянь.       Изуку, теперь не понимая абсолютно ничего, смотрел на русского парня. Катсуки раздражительно прохрипел. — Их бин Бакуго, блять. — Blat'? Oh, «Blat'» ist der Nachname, das hast du die ganze Zeit gesagt, wenn ich gewusst hätte, hätte ich mich früher vorgestellt, (Блять? Оу, «Блять» это фамилия, вот что ты всё это время говорил, если бы я знал, то представился бы раньше,) — Мидория улыбнулся и пошёл обратно к костру. Мистер Блять не понимал, какой фамилией окрестил его фриц, но, не беря это во внимание, продолжил есть.