Lächeln

      Начиная с этого утра и заканчивая этим же вечером, они не проронили ни слова. Дэку убрал костёр, так как дым мог их выдать, а Каччан всё так же лежал, меняя себе тряпки одну за другой. Он не позволял больше Мидории подходить к себе, хоть у того оставались ещё бинты. Есть дал — и на том спасибо.       Ночи были холодные, Изуку каждый раз просыпался от того, что блондин стучит зубами и стонет от боли, когда переворачивается на бок. Дэку прекрасно знал негласный закон о том, что в холод стоит поближе прижаться к товарищу, и всё такое, но это был не тот случай, поэтому с утра пораньше он собрался, взглянул на спящего и ушёл.       Проснувшись и издавая уже привычный хрип, стоило ему приподняться и прижаться к стене, Бакуго осмотрелся, но не увидел рядом немца. На секунду он задался вопросом: «Где носит этого фрица?», но потом плюнул на эти мысли и принялся менять себе тряпку.       Дверь открылась, и в дом вошёл Мидория. В руках он нёс какие-то вещи, которые Бакуго никак не мог получше разглядеть. — Что это? — безразлично фыркнул он в сторону немца. — Ich dachte, es sei nachts kälter als tagsüber, also nahm ich den Toten, was sie nicht mehr brauchten. Es waren viele Deutsche dort, aber ich glaube nicht, dass Sie mit ihnen zufrieden sein würden, also habe ich ein paar von den russischen Soldaten genommen. (Я подумал, что ночью холоднее, чем днём, поэтому взял у мёртвых то, что им уже не понадобится. Там было много немцев, но не думаю, что ты будешь рад им или их вещам, поэтому снял парочку с русских солдат.)       Он кинул пальто на пол, чем привлёк внимание Бакуго. Последний в куче немецкой одежды заметил рукав знакомой ему вещи и замер от ужаса. — Draußen ist es kalt und die Körper verrotten nicht, daher riecht es nicht und das Blut kann mit Schnee abgewaschen werden. Zum ersten Mal wird es gehen und dann… (На улице холодно, и тела не гниют, так что запаха нету, а кровь можно отмыть снегом. На первое время пойдёт, а дальше…)       Речь парня прерывает резкий удар по лицу, и Мидория падает на пол. У русского тяжёлая рука, даже несмотря на его состояние. Он тяжело дышал и время от времени кашлял, скрипел зубами… Даже шипел, при этом тихо мыча от боли.       Искоса Изуку всё же посмотрел на буйного парня, не понимая, за что вдруг получил по лицу. Катсуки стоял перед ним на ногах. Еле держался, опираясь одной рукой о стену, но стоял. Его лицо было искажено ненавистью и желанием убить, как в самую первую их встречу.       Перед ним не было человека, который дал ему свой последний хлеб, развёл костёр, чтобы того согреть. Перед ним был немец. Немец, который так же, как и те пятнадцать фашистов у подножья холма, убивал русских солдат. — Как… Как ты посмел тронуть их? Оставь мёртвых в покое, ублюдок! — сквозь зубы низким тоном пытался крикнуть парень, но режущее ощущение в боку сковывало движения.       Даже не зная языка можно было понять чужую боль от утраты товарищей. И Мидория понял. Поднялся сначала на колени, а с них уже и на стопы; он не смотрел в сторону русского и стоял к нему спиной. Это была идеальная возможность его застрелить. Удивительно только, почему он вообще до сих пор не лежит с дырой в груди?       Но не время для драмы. Эти все выяснения отношений им не нужны, они никто друг для друга — просто по стечению обстоятельств перебывают в одном месте, а дальше всё поменяется. Зря он вообще открыл тому свою добрую натуру.       Хотел помочь, но кому? Судя по всему, человеку потерявшему всё, что у него было.       Мидория выбрал из имеющихся вещей немецкие шинели и отложил их в сторону. Потом, взяв их на руки и немного скривившись от боли в предплечье, поплёл на улицу. Он прошёл мимо русского, даже не взглянув ему в лицо, хотя тот находился прямо возле выхода, затем вышел на улицу и захлопнул дверь.       Медленно сползая спиной по стене и вернувшись в своё привычное положение, Бакуго начал думать над тем, что на него нашло. Он ведь совсем не знает, для чего веснушчатый это сделал… Стоп. Неужели оправдывает немца? Да ни в коем случае! Они ведь все такие… Жестокие и жадные, вот и он забирает последнее, даже у мертвецов… Ведь так?       Фриц не приходил минут сорок. Было ужасно тихо. И даже одиноко.       Несмотря на то, с кем ты, иметь компанию намного лучше, чем сидеть в одиночку и вечно чего-то ждать. Помощь бы ему не помешала, да и бинты этого немца, раз уж на то пошло…       Дверь отворилась, и Дэку вошёл, так и не сказав ни слова. В руках он тащил всё те же вещи, только уже почищенные немного и покрытые снежной крошкой. Одежда упала с грохотом на пол, а парень, опираясь одной рукой на колено, коротко выдохнул и начал снимать свою шинель.       За два дня рана не зажила, но уже не так сильно болела,. Спасибо русскому, что не попал в место куда серьёзней, чем предплечье. Он медленно разматывал бинты, сидя спиной к Бакуго. Он не боялся выстрела. Во-первых, если уж так захочет, то пусть стреляет, парень всё равно ничего не терял, если так посмотреть. А во-вторых, Мидория знал, что этот красноглазый больше не будет стрелять просто так. Ему нужно экономить патроны.       Катсуки искоса смотрел на оголённую немецкую спину, дрожащую от адского холода, и трясущиеся руки, которые опять накладывают повязку на рану.       Его поведение пугало Каччана. Фриц был слишком тихим.       Ему не нравилось, что некогда болтливый нацист теперь сидит к нему спиной и молчит. От него исходило только шипение из-за острой боли, но это было не тем, что хотел услышать блондин.       Он не знал чего ждать: возьмётся ли этот немец за ружьё, прежде чем Бакуго успеет среагировать, или же просто нападёт после того, как забинтует руку?       Его пугала неизвестность, он знал этого человека от силы два дня, и возможно та лучезарная улыбка скрывала за собой дикого зверя, кто знает.       Всё, что пришло в голову парня, так это отвлечь немца. Не важно чем, даже если он не поймёт.       Глубоко вдохнув, закрыв глаза и нахмурив брови, Каччан начал говорить: — Я жил в мелкой деревушке. Жизнь была простой и мне всё нравилось, пока в начале лета туда не пришли немцы. Отец мой помер, защищая мать. А её фрицы в плен ухватили, хоть и норовистая баба была — только огнём не дышала. Сам Бог только знает, где она теперь, — он остановился, чтобы увидеть реакцию собеседника на неожиданное начало разговора. Дэку, слегка повёрнувшись к Бакуго одним лицом, сидел тихо и ровно, как по команде «смирно», но всё так же не смотрел ему в глаза. — Я в это время на речке был… с другом, — продолжил Катсуки. — Его в тот же день кстати и убили: мать нашёл во дворе мёртвой, а рядом молоко разлито… И три кружки валялись… Навёл шуму, вот и застрелили… А я через несколько дней в красную армию сбежал, подсоединили к отряду, четверо человек было, и я вместе с ними, — небольшая пауза прервала его рассказ, и потом, смотря на лицо немца, он легко, с каплей грусти, ухмыльнулся, — А сейчас ты приносишь мне их окровавленные куртки…       Бакуго где-то внутри был рад, что рассказал кому-то историю, которая была слишком большим грузом для его юной души. Он посмотрел на свою рану и издал полный самоиронии смешок.       Вдруг, рядом с его рукой появились четыре документа с коммунистической символикой. Он бросил взгляд на них, а потом на руку, что их держала, ну, а после уже и на её обладателя. Немец сидел на одном колене и здоровой рукой опирался на него, раненой же подал русскому удостоверения его товарищей, которые он нашёл, когда собирал шинели.       Лицо Изуку было очень странным. Дэку был ни грустным, ни радостным, и это выражение лица заставило Бакуго непонимающе заглянуть ему в глаза и взять из рук бумаги. Он не знал, что будет дальше, уж слишком странным был этот фриц.       Мидория опустился с колен и сел уже рядом с Бакуго. Он прекрасно знал, что русский был бы против, но злобных, непонятных немцу слов не послышалось. Повернув лицо в его сторону, Мидория увидел лишь пристальный взгляд, не таящий в себе ненависть. Ему стало спокойнее. — Natürlich verstehe ich nicht, was du sagst (Конечно, я не понимаю, что ты говоришь), — с лёгкой насмешкой над самим собой, сказал Мидория, — aber irgendwo hier kann ich deine Traurigkeit fühlen… (но где-то тут я чувствую твою печаль…)       Изуку положил руку на сердце, когда говорил последние слова и после этого выдохнул с отчётливой болью, облокотился головой об стену и, прикрыв глаза, начал тихо, практически шёпотом говорить: — Ich habe meine Mutter in Berlin gelassen. Als sie mich wegbrachten, versuchte sie sie aufzuhalten, aber diese Freaks stießen sie, meine Mutter schlug sich auf den Kopf und fiel. Ich konnte nichts tun und ich weiß nicht einmal, was jetzt mit ihr passiert ist… (Я оставил в Берлине свою мать. Когда меня забирали, она пыталась их остановить, но эти уроды толкнули её… Мама ударилась головой и упала. Я не мог ничего сделать и даже не знаю, что с ней сейчас…)       Отыскав в кармане среди всякой всячины маленькую чёрно-белую фотографию, Мидория положил её на ладонь и протянул русскому. Тот, прищурившись, начал разглядывать снимок.       На нём была изображена женщина средних лет, ужасно похожая на немца, те же волосы и глаза, из одежды был виден лишь жакет, но и его хватало чтобы понять то, что эта фрау проживала в городе. На её лице сияла та же самая улыбка, что и у человека рядом. Как две капли, ей-Богу…       Каччан перевёл взор на Дэку и увидел медленно стекающую по щеке слезу. Он не знал, что говорить в таких случаях. Немного подумав, он выдал первое, что взбрело в голову. — У неё твоя улыбка…       Веснушчатый медленно и с непонимающим видом посмотрел блондину в глаза.       Бакуго поднёс руку ко рту и, словно рисуя, начал указательным пальцем выводить подобие эмоции. После этого указал на фотографию, а потом и на юношу.       Он понял.       Где-то внутри Мидории что-то мешало искренне улыбнуться; в своих неудачных попытках он вытер мокрые следы на щеках рукавом и дрожащим голосом произнёс непонятное «danke».

***

      Два следующих дня прошли без происшествий. Ночью они укрывались добытыми немецкими куртками, хоть принципы Каччана и противоречили этому… Но когда умираешь от холода, не имеет значения что тебя согреет, куртка врага или чьё-то тело, поэтому никто не жаловался, даже когда Дэку этими ночами прислонялся к парню ближе.       Рана русского больше не кровоточила, и во многом благодаря немецким бинтам, которые Бакуго всё-таки принял.

***

      В кармане у немца оставалась одна лишь спичка, поэтому, выждав время, он вышел из дома за ветками, чтобы развести небольшой костёр. Бакуго проводил его одобрительным взглядом и после этого зелёноглазый исчез за дверью.       Но и пяти секунд не прошло, как юноша забежал в дом, словно увидел пожар, и захлопнув дверь, прижался к ней со всей силы.       Он дышал так часто, будто пробежал пяти километровый кросс, а глаза, наполненные страхом, уставились на русского.       Бакуго дёрнулся от неожиданности. — Deutsche Soldaten (Немецкие солдаты), — дрожащим, тихим голосом произнёс Мидория.       Катсуки и без перевода знал эти два слова. — Твою ж…       Теперь паника была не только в его взгляде, но и в действиях. Он начал быстро вставать, забыв о ране, и только после того, как уже был на ногах, последняя дала о себе знать.       Острая боль пронзила тело, заставив шипение вырваться из сухих губ. Ему понадобилось некоторое время, чтобы с тяжестью взять револьвер в руки. Бакуго уткнулся в самый угол, направляя ствол на дверь и махнул головой в сторону улицы. — Отвлеки их…       Он надеялся, что немец сможет увести отсюда своих, пока тот выберется из дома и пойдёт восвояси. На этом их пути и дадут развилку.       Испуганный фриц понимает, что именно хочет донести до него этот человек и, глубоко вдохнув, набрав свежего воздуха для храбрости, выходит обратно.       С улицы доносились немецкие радостные речи и неуверенный голос Дэку. Окно было далеко, чтобы рассмотреть происходящее, но видимо эти двое непрошеных захотели войти внутрь дома, и Мидория пытался уговорить их любыми способами сменить траекторию.       На некоторое время голоса прекратили звучать с улицы, и лишь короткие реплики доносились оттуда. — Warum bist du aufgestanden, Soldat? Lass mich vorbei! (Чего встал, содат? Дай пройти!) — N-nicht! (Н-не надо!) — Warum ist das? Die Reihenfolge ist Ihnen nicht klar? (С какого это ещё перепуга? Тебе приказ не ясен?)       Мидория заметался. На лице начал проступать нервный пот, и с перепуга он выдал первое, что пришло ему в голову: — D-dort… Mädchen! Russisch! Ich habe sie gefangen genommen! (Т-там… девушка! Русская! В плен я её взял!) — Oh Oh Soldat… Hat der Wunsch an der Front genommen? Nun, du musst teilen, öffne es! (Ох-ох, солдат… Желание на фронте взяло? Ну так делиться надо, отворяй!)       Зелёновласый всё равно стоял возле двери, не давая немцам войти внутрь. Один из них со злостью оттолкнул его в сторону и буквально ворвался в хижину.       Послышался выстрел. Второй, третий снаряд последовали очень быстро, один за другим, а Изуку, быстро вставая с холодного снега, уже думал над тем, как вытащить этого буйного и сбежать. Но тут немец услышал, как упало на землю оружие.       Через несколько секунд он видит, как эти двое вышвыривают красноармейца из здания. Последний влетает лицом в сугроб и, злобно шипя от боли, пытается встать. — Aber seltsame Frauen in Russland (Странные однако у русов бабы), — захохотали немцы, смотря на раненого солдата.       Веснушчатый сразу же подбегает и подаёт руку Бакуго, но он не берёт.       «Не время показывать характер, дурак!» — кричит Изуку всем своим существом, когда лежащий в ногах русский не хочет принимать чужую помощь. — Hör zu, du. Sie werden mit uns gehen und mit diesem Toten wird er gefangen genommen und Sie werden zu den Behörden gehen. Unsere Deserteure lassen nicht einfach los. (Слушай, ты. Пойдёшь с нами вместе с этим дохляком: его в плен, а тебя — к начальству. Дезертиров наши просто так не отпускают.) — A-aber ich bin kein Deserteur! Ich habe die ganze Zeit in der deutschen Armee gedient und… (Н-но я не дезертир! Я служил немецкой армии всё это время и…) — Er diente, bevor er anfing, den Russen zu decken. (Служил до того, как стал прикрывать русского)       Один из фашистов связал руки Бакуго верёвкой и поднял его на ноги.       У парня, кроме уже известной раны, виднелась уже и вторая в предплечье правой руки. Толкая вперёд раненого, немец взял того за ворот и вел его мимо Изуку в неизвестном направлении.       Второй сделал то же самое с Мидорией.

***

      Они шли уже два часа. Дорога виднелась всё хуже, а сугробы становились больше, становясь для Бакуго настоящей пыткой.       Он спотыкался, падал лицом в снег и мычал от боли. Солдат пытался разогнать туман из своего разума, вызванный горячкой от старой раны и теперь подпитанный новой. На лице выступал пот, а сам Катсуки еле передвигал ногами.       Нацисты же просто ради забавы толкали его в спину своими автоматами и смотрели на то, как раненный русский пёс пытается встать. — Was machen sie? Folter ihn nicht! (Что вы делаете? Не мучайте его!)       Вдруг среди лесной тишины, мычания русского и смеха немцев послышался отчаянный крик Мидории. По его щёкам текли слёзы, что вот-вот обратятся льдинками из-за мороза.       Дэку шёл позади всех, с привязанной к рукам верёвкой, словно на поводке. Но, видимо растеряв весь свой здравый смысл, он побрёл в направлении к Бакуго, встал между своими соотечественниками и русским, показывая первым то, что он готов защищать этого раненого «врага».       Немцам от поведения дезертира стало ещё смешнее, чем от издевательств над свиньёй. — Hör auf! Hast du keine Menschlichkeit mehr? Er ist verwundet! (Прекратите! Разве у вас не осталось человечности? Он же ранен!) — Wenn er sich so schlecht fühlt, warum hältst du ihn dann nicht in Gesellschaft? (Ну, если ему так плохо, то почему бы тебе не составить ему компанию?) — с неким озлобленным и одновременно насмехающимся оскалом проговорил нацист.       Вслед за словами послышался выстрел.       Тело юноши зашаталось, и Мидория упал на колени.       Железная пуля пронзила его грудь, а алая кровь начала окрашивать шинель в тёмный, бархатный цвет. Дыхание сбилось окончательно, отчего зрачки парня расширились в испуге. И вот, уставившись на своих убийц, закатывая затем глаза к серому небу, он рухнул лицом на холодную землю.       Два немца стояли неподвижно, словно окаменели, и лишь один из них начал в истерике хвататься за голову. Страх переполнял его глаза, и он просто не мог понять, что товарищ убил своего же солдата. — Warum hast du das getan? Wir mussten ihn zu den Behörden führen, du Idiot! (Зачем ты это сделал? Нам его к начальству вести нужно было, идиот!) — кричал он на первого, держащего в руках револьвер. — Wen kümmert es, sie hätten sowieso getötet. Er ging nur mit einer zusätzlichen Ladung hinterher und somit kein Fall, kein Körper (Да какая разница, всё равно бы убили. Только лишним грузом шёл сзади, а так ни дела, ни тела), — с абсолютно безразличным выражением лица проговорил тот, — Überlegen wir uns besser, wie wir diesen Kadaver ins Lager bringen können (Лучше давай будем думать, как эту тушу довести к лагерю), — смотрел он на юношу в багровом сугробе.       Бакуго уже совсем забылся в бреду. Холод забирал последние силы, и он совсем не соображал, что с ним происходит. Только помнил, что кроме собственной шкуры, ему нужно было бы спасти ещё и Дэку, ибо не по христиански это, не отплатить за доброту.       Хоть и немец он, но не плохой парень, и возможно, если бы не эта мерзкая война, подружились бы они, и даже стали бы хорошими товарищами.       Эх… Хорошо было бы.       Да видимо помрёт он тут, на русской земле. Честь это для солдата, да вот горе для человека. Жить хочет, хоть и не знает для чего.       Снег пошёл.       Хлопьями начал падать с неба, и Катсуки захотел увидеть это чудо. В последний раз, так сказать.       Поднимает он голову и видит двух стрелков в советской форме.       «Вот бывает же, бред голову вскружил…» — прозвучало в голове у парня. Да вот только выстрелы настоящие оказались.       Немцы позади него повалились на землю, а двое красноармейца побежали к лежащему русскому. — Ей-Богу, настоящие… — шёпотом, словно читая молитву, проговорил Бакуго. — Дэку, смотри, наши идут!       Восторженно, но хрипя простуженным голосом, он звал своего немецкого друга посмотреть на спасателей.       Но тот не отзывался. — Эй, фриц, оглох что ли… — Катсуки с тяжестью поднимается на ноги, — Спасены мы, говорю, фирштейн?       С закрытыми глазами Бакуго улыбался в сторону немца.       Да вот только, открыв их, увидел лишь красный снег вокруг юноши и зелёные кудрявые волосы, припорошенные белизной.       Улыбка пропала.       С непонятной эмоцией он начал тяжело перебирать ногами и идти к Мидории. Один из солдат хотел что-то крикнуть ему, но другой преградил ему путь рукой, дав понять, чтобы тот стоял на месте. — Да ладно тебе, поднимайся. Эти ребята тебя не тронут, нечего мёртвым притворяться, — на его лице начала появляться некая надежда и радость, смешанная с горечью, — Отпустим тебя, и беги куда хочешь. К матушке своей например. Ты же скучал по ней, да? Заживёте себе в Берлине, только на войну больше не ходи. Хорошо?       Бакуго присел на колени возле Дэку, взял того за плечо и перевернул на спину. Тот был ещё тёплым.       Кудрявые волосы трепал холодный ветер, зелёные ресницы были усыпаны снегом, также, как и веснушки. Возле синих губ виднелся застывший кровоподтёк. Его лицо не говорило ни о чём: ни радости ни печали, — лишь смерть оставила на нём свой отпечаток. — П-почему ты не улыбаешься? Улыбнись хоть разочек, а? — лёгкая насмешка слетела с его губ, а глаза начали наливаться жидкостью, — Ну тебе трудно, что ли? П-пожалуйста! Слышишь?       Голос дрожал, а по щекам текли слёзы. Бакуго не знал почему ему так больно, даже из-за смерти отца он не чувствовал такой ужасной боли у себя в сердце. Он отчаяно бил снег кулаком из последних сил.       В его памяти проявлялись моменты, где этот малый протягивал ему сухарь, тянул его к костру погреться, и как улыбался так искренне, словно и не видел войны вокруг.       Дрожащей рукой взяв лежащего за плечо, Катсуки прислонил свою голову к его телу, вспоминая, как они грелись в той хижине, и закрыл глаза. — Я сейчас вздремну, а потом разберусь с тобой, фриц… Обещаю… Ты улыбнёшься мне ещё… раз…

***

      Катсуки Бакуго умер по дороге в красноармейский госпиталь из-за глубоких ран и горячки. Похоронили те двое его в лесу, в беззымянной могиле, ибо не имел солдат при себе документов.       Мидория Изуку остался на том поле, где его каждый день осыпал снег, а ласковый рассвет он встречал в гордом одиночестве, не зная того, что этот буйный русский лил слёзы над его телом. Скажи ему кто-нибудь это, Дэку бы не поверил.       Похоже, Бакуго слишком сильно к нему привязался.       Да и он видимо тоже.       Только не успел сказать об этом, хоть и знал, что тот не поймёт.