Обычные будни.

       В палате стоит неприятный резкий запах хлорамина и антисептиков.        Мидория сидит на неудобном скрипучем стуле напротив белой больничной койки и бездумно смотрит то в пол с грязными разводами, то в спокойное лицо друга, лежащего на этой самой кровати. Время от времени он вглядывается в каждую торчащую ворсинку на простынях и накрахмаленном одеяле и думает, что оно слишком грубое и колючее, а подушка — слишком жесткая и неудобная. Наверняка, когда Бакуго очнется, он начнет сильно злиться и нервничать, а его шея будет невыносимо болеть. Будет ли слишком странным, если он попросит заменить одеяло на другое? Будет ли странным, если он попробует уговорить персонал поменять подушку на более мягкую?        Изуку нервно вздыхает и пытается не хныкать от боли в ребрах, ведь и сам находится не в самом лучшем состоянии — его руки обвивают множественными слоями бинты, лицо бороздят глубокие царапины и ожоги, все мышцы в теле нестерпимо ноют, но, несмотря на собственные травмы, волнуется Деку больше о своих одноклассниках и других героях, чем о себе.        Битва далась им очень тяжело: некоторые герои получили незначительные травмы, другие же колоссальные ранения и неизвестно, смогут ли они когда-нибудь еще сражаться, а остальные… Одним из тех, кто отдал свою жизнь в обмен на мир, был Гран Торино. Всемогущий очень остро принял смерть своего наставника, пусть местами и грубого и строгого, но горячо любимого и уважаемого своим учеником. Томура Шигараки сумел сбежать с поля битвы, и его дальнейшая судьба неизвестна, но тот факт, что он жив и все еще опасен, очень удручает. А его, Мидории, друг (местами озлобленный и жестокий, но друг), перенявший весь удар, лежит еле живой; врачи разводят руками, мол, «время покажет», и даже Исцеляющая девочка в этой ситуации бессильна — такая нагрузка на его организм может только навредить ему ещё больше.        Сейчас, вместо того, чтобы залечивать свои раны и готовиться к следующему возможному нападению, Изуку отдает себя на растерзание совести, вине и самобичеванию. Он уже который час сидит и прожигает дыру взглядом в аппарате жизнеобеспечения своего друга, который, как может показаться на первый взгляд, просто умиротворенно спит, и только ресницы его немного дрожат.        «Это моя вина», — думает Мидория и, насколько позволяют бинты, сжимает пальцы в кулаки. — Ты совсем не о том думаешь, мальчик мой, — шепчет взявшийся из неоткуда Всемогущий. Всемогущий стоит рядом, по правую сторону от наследника, и даже не кладет на его плечо ладонь, жалея огромные синяки и царапины. Изуку стискивает зубы и сипит: — Вы не понимаете! Это моя вина. Я должен был защитить его, других героев и гражданских, а я, как тот тринадцатилетний мальчишка, даже за себя постоять не могу! Разве такого героя вы ожидали увидеть, когда отдавали мне Один за всех? — Изуку поворачивается и впервые смотрит в лицо наставника. Лицо Мидории несчастное и виноватое, а лицо Всемогущего — не менее тоскливое, и в его морщинах и синяках под глазами отпечатывается боль. Всемогущий молчит, но Изуку, кажется, даже и не ждет ответа. — Разве такого героя вы представляли, когда даровали мне вашу силу?        Тошинори молчит. Он берет стул, ставит его рядом с наследником и с тихим скрипом садится на него. Мидория принимает это за разрешение и начинает изливать душу, иногда прерываясь, чтобы вдохнуть: — Я должен был быть лучше. Вы говорили мне, что у предыдущих владельцев Один за всех не было проблем с управлением причудой, но я, как обычно, отличился даже в этом. И что будет дальше? Все за одного окажется моим отцом? — Мидория нервно хихикает и тут же вновь становится серьезным. — Каччан снова спас меня, но в этот раз… Этого не должно было произойти. Я должен был не допустить, чтобы мои друзья умирали из-за моей беспомощности и неорганизованности. Я должен был… — Прекрати! — прикрикивает Яги. Изуку выглядит ошеломленным и в некоторой степени напуганным. — Прекрати это. Не смей думать, что спасти всех вокруг возможно, а тем более — не смей жалеть его. Ты думаешь, что это правильно? Юный Бакуго встал на путь героя не в машинки играть и кукол переодевать. Это был его полностью осознанный выбор, и он мечтал стать героем, спасать жизни и быть чьей-то надеждой не меньше твоего. Уважай его выбор, — Тошинори кивнул в его сторону, — и последствия его выбора. Быть героем тяжело, и ты сам это знаешь по тому, что видишь в отражении зеркала, в своих шрамах и переломанных костях. Быть героем — это не только стресс и риск для жизни самого героя, но и для его близких, — Тошинори яростно выдыхает и отворачивается, промаргиваясь. — Так что не жалей юного Бакуго, а уважай и почитай его выбор, как делаю я в случае с Гран Торино, и… Подумай, что бы чувствовали твои друзья, твоя мать Инко, узнай она, что ты погиб.        Мидория стыдливо склоняет голову и поджимает губы. Тошинори думает, что разговор окончен и его наследник, напуганный и печальный, не захочет терпеть его компанию, поэтому поднимается со стула и не торопясь плетется в сторону выхода. Мидория поймет его позже, но пока что он еще неразумный, наивный подросток — другой реакции Яги и не смел ожидать. Терять близких невыносимо больно — он знает это на своем личном опыте, но его все еще грызет дурная мысль, что будь Нана жива и узнай она, как он общается в такой серьезной ситуации с ребенком, то непременно надрала бы ему за такое по самые уши. — Простите меня, Всем… Всем-м-могущий, — дрожащим от комка в горле голосом тихо хрипит Изуку, мелко дрожа. Он наклоняет голову и пытается спрятать лицо в отросших изумрудных кучеряшках, но Тошинори все равно замечает, как по его носу скатывается одинокая большая слеза и падает на колени. — Что же ты такой… Такой плакса, мальчик мой, — Яги быстро оказывается напротив Изуку и, опустившись на одно колено, хватает его за плечи. Мидория вздрагивает от боли в потревоженных ранах, задыхается от рыданий и позволяет учителю ненавязчиво стереть очередную слезинку большим пальцем с веснушчатой щеки. — Это ты прости меня, что такое взвалил на тебя. Эй, ну, не надо…        Тошинори обратно присаживается на свой стул, обхватывает ребенка поперек лопаток и прижимает к себе, а тот, не стыдясь, тихо подвывает и мочит безутешными слезами растянутую футболку наставника. Яги кладет подбородок на зеленую макушку и пытается сдержать свои слезы — улыбаться и спасать других, когда тебе спасение необходимо не меньше — очень тяжело.        Поэтому, стискивая в руках Изуку, Тошинори лепечет какую-то успокаивающую чушь и пытается улыбаться. Он привык.