Eat him

Торфинн – такой маленький, жалкий, голый – стоял на большом круглом металлическом блюде, опираясь на локти и колени. Глаза были завязаны, руки и ноги – привязаны холщевыми веревками к четырем выступам. От холода по коже шли мурашки, от неизвестности доступные чувства казались донельзя обостренными. Было ясно – очень скоро прямо в таком виде он отправится в печь, а после – его съедят. По сравнению с почти что желанной смертью в бою, такой способ уйти из жизни был явно более проигрышным. Торфинн сглотнул слюну. От напряжения хотелось пить, казалось, что во рту очень сухо, пусть слюна и продолжала выделяться с обычной скоростью. Он попытался освободить руки или ноги: дернулся, выкрутил конечности, как мог, согнулся в три погибели... не сдвинулся ни на миллиметр, узлы все так же прочно сдерживали его на месте. В таком состоянии конечности быстро затекли. Как же... он докатился до такого? Вопрос казался глупым. Как-как – как и остальные несчастные, был пойман в темном переулке по пути домой, был связан и раздет в бессознательном состоянии, пришел в себя с повязкой на глазах и в темной комнате. Произошедшее казалось нелепым и донельзя тупым. То, что именно его, такого дерзкого, смелого и выебистого, поймали «те, о ком предупреждали в новостях», казалось шуткой и почти что вызывало смех. Если поразительные совпадения и выпадали на долю Торфинна, то ничем хорошим они не оборачивались никогда. Было ли это совпадением вообще? Или изначально выслеживали именно его? Может быть, кто-то сделал на него заказ? Последний вариант вызывал чувства смешанные и крайне противоречивые: с одной стороны льстил Торфинну, с другой – злил до дрожи в пальцах. Сама возможность умереть в холодной душной комнате среди ублюдских любителей человеческого мясца не вызывала ничего, кроме гнева и возмущения ни в одном из раскладов. Наконец, набравшись достаточно наглости и ярости, Торфинн зашипел сквозь зубы, надеясь, что хоть кто-нибудь его услышит. – Эй, вы... поганые уроды, немедленно... – дышал Торфинн тяжело и с каждым словом громкость и злоба, с которыми он это произносил, только увеличивались, – немедленно, блять, развяжите мне руки! – никто не отреагировал, когда парень сделал небольшую паузу, и он решил продолжить. Но едва он открыл рот, как почувствовал: что-то обожгло спину поперек позвоночника. Потом еще и еще раз. С четвертого раза Торфинн вскрикнул, с десятого – ноги и руки подкосились, и он упал на собственные локти и колени животом. Он понял: кто-то отчаянно сёк его розгой. С каждым последующим ударом изо рта вылетали попеременно то сдавленные крики, то маты. Наконец, слишком резкий удар обрушился на парня, попал по ягодицам: розга лопнула и со свистом отлетела. Торфинн с облегчением всхлипнул, а в комнате раздались сдержанные аплодисменты. Торфинн сразу напрягся: судя по всему, вокруг него сидела толпа людей, в полной темноте или – теперь он допускал вариант, что в комнате светло, но повязка на его глазах сделана из очень плотной ткани – в тишине около получаса. Это было странно само по себе, а связанный голый подросток по центру только все усложнял. Торфинн хотел заговорить, но, помня, к чему привела предыдущая попытка, решил заткнуться и чего-либо подождать. Наконец, раздался чей-то выразительный низкий голос, как у спортивных комментаторов. «Господа, – начал голос, – сегодня мы с вами собрались здесь по одному очень важному поводу. Очень торжественному поводу, – голос остановился, снова послышались аплодисменты. Когда аплодисменты стихли, он продолжил. – Сегодня мы получили этого чудесного юношу в дар от нашего нового товарища. От нашего нового дорогого друга, который предпочитает называть себя «мистер Кей». А как вы знаете, новые знакомства – это всегда большой праздник, так что поздравляю всех нас и попрошу поприветствовать нового члена нашего клуба. Мистер Кей, пожалуйста, – послышался скрип открывающейся двери и Торфинн понял: зашел тот, по чьей милости он находился сейчас именно в этом месте». На чьи-то шаги в их сторону оказались обращены приветственные радостные возгласы. «Неплохой взнос!», «рад знакомству», «не терпится познакомиться поближе за трапезой», «мальчик выглядит очень сочным, прекрасный возраст» – раздавались реплики. Было мерзко осознавать, что речь идет о нем, Торфинн поморщился. Под восторженные вскрики он подумал, что пока внимание тех, кто его связал, было обращено на нового члена клуба, у него появился если не шанс, то хотя бы мизерная возможность применить к своему положению хоть какие-то спасительные меры. Понимая, что не то, что незаметно, а вообще никак, развязать конечности у него не получится, он решил хотя бы попытаться сдвинуться с места. Прикинув различные варианты, Торфинн дернулся вперед всем телом, маневр сработал и все блюдо немного проскользило вперед. Он снова повторил движение, следом – еще раз. Мера, конечно, была сомнительная, и даже без какого-либо обзора местности было как день ясно, что далеко он такими темпами не убежит, но, по крайней мере, думалось, что если он, скажем, достигнет батареи, двигаясь по стене или, может, дверного проема, то он, если повезет, сможет привлечь внимание соседей, если это коммуналка. Условий для успешного спасения, конечно, была масса. Сложно было поверить, что план на самом деле сработает, но, как рассудил Торфинн, это было лучше, чем бездействие. На следующем толчке Торфинн свалился вниз. Теперь логично было предположить, что еще несколько минут назад он стоял посреди стола. Упал он с громким звоном, чем привлек внимание членов клуба. Голоса затихли, и голос того, кто обращался ко всем изначально, снова забасил. – Ну, господа, все мы понимаем, что мы и так несколько припозднились, если наш главный гость начал терять терпение, – некоторые засмеялись. – Предлагаю приступить к подготовке. – Да, думаю, пора, – и послышался звук удара ткани о паркет. Ничего хорошего этот звук не предвещал. Несколько человек подошли к Торфинну, подняли и снова поставили блюдо на стол. По приближающимся шагам стало ясно, что люди обступили его. Что должно было произойти дальше, долго гадать не пришлось: Торфинн почувствовал, как ему раздвинули ягодицы и что-то холодное и густое потекло по ним. К анусу приставили палец и сразу же протолкнули его внутрь. Торфинн весь сжался. Он почувствовал, что не может пошевелиться и холодок пробежал по спине. В голове стало до ужаса пусто, стало сложно воспринимать происходящее вокруг. Скоро добавили второй и третий пальцы. Растяжка проходила довольно бережно и умело, боли парень не испытывал, но все равно воспринималось это очень болезненно. Из-за правильного темпа и обилия смазки пальцы уже свободно гуляли в заднице, с каждым новым толчком по телу пробегала дрожь. Уже не было так неприятно, как сначала, но, на самом деле, большого удовольствия Торфинн не ощущал. Когда в него проталкивали пальцы под определенным углом, он вскрикивал: задевали простату, и небрежные касания отдавались в мозгу и в члене тянущей пульсацией. Скоро Торфинн почувствовал в паху поток непрерывного напряжения. От осознания щеки залило краской. Вряд ли это можно было заметить, не зная его обыденного выражения лица, но, тем не менее, собственная реакция на возбуждение била по гордости еще похлеще факта наличия ее причины. Мужчина, ранее занимавшийся только задницей парня, видимо, заметив эрекцию, и обхватил сухой шершавой ладонью полувставший член Торфинна. От неожиданности ноги подростка затряслись. Мистер Кей, обративший внимание и на это, глухо усмехнулся и принялся неспешно, но настойчиво поглаживать его пенис. Торфинн слышал, как остальные члены клуба тихо посмеивались, он ощущал на себе липкие взгляды и слышал их тяжелое дыхание. Происходившее с ним сейчас казалось ему отрывком какой-то сюрреалистичной порнухи или артхаусной картины с элементами эротики. Сознание будто бы плавилось, нервы, казалось, были натянуты до предела. С завязанными глазами каждое касание оказывало на парня куда больший, чем обычно эффект. Теперь уже не один только мистер Кей касался его: десятки или, может, сотни разных руки гладили тело, шлепали, щипали – и каждое действие оставляло на коже горячие, медленно тающие, следы. Кислорода в комнате не хватало, Торфинну казалось, что он задыхается. Вот только это почему-то только прибавляло пьянящей свободы мыслям. «Кей... Мистер Кей... это... Каст?», – сколько бы он ни старался отогнать эту мысль, пока мог мыслить здраво, сейчас, казалось, с мелкими вздохами из организма вытекали остатки разума. Торфинн не знал, мог ли он рационально мыслить именно сейчас, он не мог себе позволить оценить свое состояние трезво – взникало стойкое ощущение, что если он попытается остановить поток мыслей и воспротивиться хоть каким-то внешним факторам, то обязательно сойдет с ума. С безумием все боролись по-своему в разные моменты своей жизни, и сейчас, где-то в мыслях на заднем плане зачитываемое, как мантра, «плыть по течению», было его способом продержаться еще чуть-чуть. Словно балансируя на канате над бездной без какой-либо страховки, Торфинн балансировал на грани мысленной пропасти, ведущей за линию невозврата. Почти что рефлекторно, но, все же, осознавая свои слова, он принялся тихо вышептывать прозвище учителя вслед за стонами. В голову лезли разные мысли. «Руки, сжимающие мой член, такие, как у Аскеладда?» – задумываясь об этом сейчас, Торфинн понимал, что никогда не держал наставника за руку, но почему-то он всегда думал, что у него теплые сухие ладони. Может, немного шершавые. Наверное, приятные на ощупь. – Аскеладд... Аскеладд... Аскеладд... – хотелось верить, что это он сейчас касался дрожащих ног мальчишки, не хотелось думать, что он мог бы так поступить. Торфинн ощутил, что уже близок к разрядке, когда движения чужих рук стали более интенсивными. Не хотелось осознавать, что после оргии его съедят, не хотелось знать, кем на самом деле был мистер Кей. Со всхлипом Торфинн кончил, сперма со звоном ударилась о металлический поднос. Движения чужих рук, становясь все более плавными и ненавязчивыми, вскоре прекратились и люди отстранились от юноши. Торфинн утомленно вздохнул, как вдруг услышал скрип открывающейся двери. Члены клуба сразу напряженно задышали. – Вы... кто вы, черт возьми, такой? – раздался голос «диктора», обращенный, видимо, к двери. – Я? Не знаю, это вы мне скажите, кто я такой, – голос принадлежал Аскеладду. Торфинну сразу стало стыдно перед ним. Еще он ощутил несвойственную себе радость. – А ну убирайся отсюда! – Сначала отдайте мне моего ученика. – Е... еще чего! – хрюкнул чей-то голос из комнаты, тут же послышался звук удара. – Это не просьба, – стало ясно, что бил Аскеладд. – И если вы меня не послушаете, то, может быть, с этим в руках я покажусь вам чуть более убедительным? – послышался щелчок пистолетного предохранителя и испуганные перешептывания среди членов клуба. – Допустим. Но какая нам выгода? Нас больше, даже если ты убьешь пару человек, мы задавим тебя числом. – Или вы можете свалить отсюда без жертв, если оставите мне мальчишку. Звучал он, как показалось Торфинну, убедительно. Блеф казался довольно грубым, но «диктор» после небольшой паузы произнес «идёт» и словно бы пожал плечами. По звуку стало ясно, что люди принялись покидать комнату. Когда шаги стихли вдалеке, Торфинн почувствовал, как узел на руке ослаб, следом – узел на второй, потом развязали повязку. Когда глаза привыкли к свету, Торфинн убедился – перед ним и правда стоял Аскеладд. – Это... – тихо и нехотя, Торфинн обратился к учителю, – я... спасибо. В ответ Аскеладд снял с плеч куртку и положил на плечи парня. – Ты правда их отпустил? – Внизу полиция. – Ясно, – подросток замолчал. – Пожалуйста, притворись, что этого не видел. О, Аскеладд притворится. Точно так же, как притворился, что не слышал своего имени, прежде чем войти в комнату.