Кружева лжи

– Я пропах кокосом насквозь, – Изуку морщится, тяжело вздыхает и убирает в сумку полупустой тюбик. Его лицо в веснушках, словно в звёздах, даже с солнцезащитным кремом. И Деку, кажется, от этого не в восторге, но Бакуго никогда ему не признается, что эти крапинки созвездий, на самом деле, очаровательны. – Можем купить тебе зонт, – вполне мирно для себя предлагает Кацуки. Даже без рычания в интонациях – в эту поездку за рычание, ворчание и вздыхание отвечает Мидория, и Бакуго ещё в Японии, пока они собирали вещи, заранее придушил собственный чёртов характер и настроил терпение почти на ангельский уровень. В конце концов, они едут повидаться с его бывшим. Господи, да года три назад Бакуго бы в голос заржал, если бы кто-то назвал Ала нынешним. Он никогда своего любовника таковым не признавал, но факты – вещь упрямая. Они с Алонзо регулярно трахались, переписывались, созванивались, ходили по ресторанам, барам и кино. Они, чёрт возьми, по всем признакам встречались. Пусть это и были весьма открытые отношения, за время которых в постелях обоих перебывало неисчислимое количество других парней. Но да, они с Алом были друг для друга особенными. И, если честно, Бакуго совсем не уверен, что, будь у Изуку бывший, он сам смог бы так же спокойно собрать чемодан и отправиться знакомиться. – Тогда давай купим заодно перчатки и мини-вентилятор, – вздыхает Изуку. – Чтобы я на все сто был похож на типичного японского туриста. Бакуго усмехается и очень живо это себе представляет. Потому что да, Деку на типичного туриста сильно похож. И даже из его сумки выглядывает какой-то путеводитель по Италии. Это в век, когда в любом телефоне можно найти какую угодно информацию о любом месте! Бакуго отвлекается на навигатор, смотрит, далеко ли ещё ехать, отмечает мысленно ближайший поворот, чтобы сориентироваться. Машина неспешно катится по старинным улицам, а воздух пахнет солнцем и морем. А ещё немного кокосом – но за это спасибо солнцезащитному крему Деку. – О боже! Баку! Алонзо сбегает со ступеней так легко и ловко, словно за спиной у него крылья. Он сияет, он так полноценно принадлежит этим солнечным улицам и приморскому городу, что может сойти за его духа-хранителя. – Сто лет тебя не видел! – восторженно выдыхает он и, прижавшись, крепко расцеловывает Бакуго в обе щеки. От Ала пахнет чем-то сложным, нишевым, с запредельным ценником. Бакуго нравится. Весь Ал, от и до, ему, оказывается, нравится. И, до этого расставания, он не понимал, насколько максимально в этом Ал не похож на всех других. – С приездом вас! – широко улыбается Алонзо. – И приятно познакомиться! Слегка обалдевший Изуку удостаивается точно таких же крепких поцелуев. Чуть краснеет, смущается, мнётся и заикается, отвечая на приветствие. Бакуго, вздохнув, берёт его за руку и несильно сжимает – для храбрости. Ал, увидев этот жест, лукаво прищуривается. – …già arrivati? Начало фразы Кацуки, увлечённый всеми этими церемониями приветствия, пропускает. И, подняв взгляд, пока Ал восторженно что-то щебечет на итальянском, разглядывает спускающегося к ним мужчину средних лет. Сколько ему должно быть? Сорок? Где-то примерно так. Но важно даже не это, а то, что любовь всей жизни Ала, этот самый идеальный человек в мире… обычный. Тёмные волосы, загар, лёгкая щетина. Первые морщины на ухоженном лице, идеально сидящие брюки и рубашка. Но одежда – явно забота Ала, а в остальном Витторио Луккези выглядит максимально неприметно. Не так, как человек, которого кто-то способен настолько безальтернативно любить. – С приездом! – говорит Витторио по-японски, но с сильным акцентом. Целоваться, к счастью, не лезет. И Бакуго, придушив в очередной раз свой характер, просто жмёт его руку. Потом. Они всё обсудят чуть позже. Не стоит начинать знакомство с мордобоя и скандала. Не стоит ненавидеть этого мужчину просто за сам факт его существования. Поэтому Бакуго, скомкано ответив на приветствие, отправляется выгружать из багажника сумки. Одновременно наблюдая, как Алонзо вовсю забалтывает бедного Изуку, который от такого напора не знает, куда деться, но изо всех сил пытается быть вежливым. – Угомонись, – фыркает Кацуки, опуская чемодан около ступеней. – Ты за минуту выдаёшь слов больше, чем Изуку за половину дня. – Ой ну ты посмотри! – Ал манерно откидывает чёлку и дует идеальные пухлые губы. – Ещё бы он не молчал, когда его парень такой бука! А знаешь, что? – Алонзо хватает Мидорию за руку и бесцеремонно тащит к себе. – Вы, мальчики, тут разбирайтесь, а девочкам нужно посплетничать. Ты пьёшь вино, милый? Красное или белое? Изуку, совершенно сбитый с толку и от “милый” и от того, что он “девочка”, задушенно пытается выдавить из себя хоть слово. Но Ал, приняв молчание за самый явный знак согласия, утаскивает его по лестнице наверх, к большому красивому дому, который как на картинке. Который увит чем-то зелёным и пышным, совершенно южным. Который выглядит уютно до тошноты и… Спокойно!.. Бакуго душит всё, что поднимается внутри. Это не ревность, чёрт возьми, это даже не близко. Это ненависть, глухая и слепая, которая мечтает вырваться наружу и сожрать, обглодав до костей. – На каком языке можно с тобой поговорить? – хмуро уточняет он. – Я выучил японский, – чуть улыбаясь, отвечает Витторио. – Не идеально, но бытовые разговоры могу вести. – Отлично. Бакуго хватает чемодан, хозяин дома помогает с пакетами и сумкой Изуку. Миновав лестницу и прихожую, они проходят в гостиную, а там Кацуки, бегло оглядевшись, кивком указывает на кухню вдали – самое уединённое место на первом этаже дома, где никто их точно не услышит. Потому что звонкий голос Ала звучит с террасы, и, судя по интонациям, бутылка вина уже открыта. Значит, до кухни “девочки” ещё не скоро доберутся: судя по оставленным ножу и доске с крошками сыра, закусок на первое время им будет достаточно. – Ал любит тебя, – Бакуго, скрестив руки на груди, смотрит на Витторио исподлобья. – А я за него убью. У тебя пять минут, чтобы убедить меня, что причин для этого нет. Время пошло. Мужчина чуть усмехается, опирается на столешницу, окидывает Бакуго спокойным взглядом. И, совсем не торопясь, начинает…

*****

– … saremo in quattro, – щебечет Алонзо, изящно удерживая телефон, и Изуку остаётся лишь отводить взгляд и делать вид, что любуется видами, проплывающими за окном авто. И, вроде бы, всё правильно и прекрасно. Рука Каччана – у него на талии. Обнимает крепко, надёжно, по-собственнически. И Деку это нравится, он не скрывает. Нравится, когда его парень демонстрирует, что не собирается отпускать, что никому и никогда не отдаст. Но почему тогда в груди так тревожно? И почему Каччан так много смотрит на того, с кем, как говорит, расстался уже давно? – Angelo, – мягко обращается Витторио, к болтающему по телефону без умолку Алу. А потом, с лёгким укором в голосе, добавляет ещё несколько фраз. – Ой! – Алонзо спешно сбрасывает звонок и, обернувшись с переднего сидения, расплывается в извиняющейся улыбке. – Я вас совсем забросил, да? Изуку спешно уверяет, что это не так, а на душе скребут кошки. Потому что в этот самый момент он понимает, что с ним. И понимание оседает горечью, как осадок на дно бутылки. Остаётся внутри так, что сверху и незаметно. – Долго нам ещё? – ворчит Бакуго. Мидория не слышит ответа. Он смотрит на свои руки – грубые, сильные, изрезанные шрамами. Вспоминает своё отражение в зеркале этим утром. И почему он решил, что этот костюм ему идёт? Тогда, в Японии, повёлся на лесть продавцов, почти не думал. Он ведь не особо умеет выбирать вещи, тем более такие. А сейчас выглядит нелепо. Эта серо-голубая ткань, его растрёпанные волосы. Дурацкие веснушки, которые под солнцем Италии словно решили устроить вечеринку и позвать всех своих друзей и родственников. И манеры. Да, манеры, может быть, самое главное. Изуку прекрасно знал, что по характеру простоват. Что слишком прямолинейный, не всегда понимает, что и как говорить. И он весь, с головы до пят, полная противоположность совершенному, идеальному Алонзо. Тот красив. На лицо просто невероятен. Он подстрижен дорого, одет дорого и пахнет дорого. И нет, дело не в том, что Изуку не хватает денег. Просто со всеми своими деньгами он выглядит… вот так? Мидория нервно поправляет рукава, трёт серебряные пуговицы. Замечает у себя на пальце заусенец и едва успевает остановиться, чтобы его не куснуть. Боже, какой позор! Бакуго что-то говорит, и Алонзо смеётся, будто над шуткой. Да – вот в этом тоже их разница, как у садовой и дикой розы. Алонзо роскошен. Он говорит так, что хочется слушать. Его жесты и мимика – то, на что хочется смотреть. И Деку никогда в жизни не чувствовал себя таким ущербным и отвратительно неполноценным. На контрасте, рядом вот с этим итальянским парнем Мидория Изуку ещё более средний, чем обычно. И в горле ком. – О, мы приехали! Витторио выходит и открывает перед Алонзо дверь. Тот легко выпархивает из машины, воспринимая такое отношение как должное. Он мимолётным жестом гладит своего мужчину по руке: естественно, но восхитительно чувственно. И Изуку понимает – он сам так никогда не смог бы, даже если бы очень постарался. – Это не похоже на ресторан, – хмыкает Бакуго. – В ресторан мы поедем после, – отвечает Витторио. – После чего?.. Ответ они услышать не успевают, потому что со всех сторон вдруг налетают, восторженно причитая, какие-то люди. Мужчины, в строгих костюмах, дамы в коктейльных платьях. С цветами, шампанским, шарами и бог ещё знает чем. Они накрывают, будто волна, и Изуку не замечает, как она несёт его внутрь здания, через широкие двери, по лестнице наверх. Под гомон, смех, счастливые возгласы и крики они врываются в просторный зал, украшенный белыми цветами. И лишь когда Витторио, взяв Ала за руку, ведёт того к стоящему в центре солидному мужчине в костюме, до Изуку понемногу начинает доходить. – Ты притащил нас на свадьбу?! – шипит Бакуго, пробившийся, наконец, сквозь толпу ближе к Мидории. – Ой, а я разве не говорил? – Алонзо хлопает пушистыми ресницами настолько невинно, что в это можно даже поверить. Бакуго обводит взглядом радостно гомонящих вокруг них людей, украшенный зал. Смотрит на тепло улыбающегося Витторио, скалится в ответ на лукавый взгляд Алонзо. – Я тебя убью, – выдыхает он с рыком. – Что ты сказал? – Ал демонстративно прикладывает руку к уху, склоняется чуть ближе. – Люблю? Алонзо беззаботно смеётся и Каччан тихим, злобным шёпотом грубо посылает его подальше. А у Изуку такое чувство, будто сердце только что полоснули ножом. Господи, как же глупо!.. Но он ничего не может с этим чувством поделать. Яркий солнечный свет льётся через невесомую тюль внутрь зала. Рассеивается лёгкой сияющей дымкой, рассыпается золотом. Алонзо и Витторио стоят, читая клятвы, не отводя друг от друга взгляда, держась за руки. Глядя на них можно подумать, что творится что-то волшебное. А Изуку жмётся к Каччану ближе, словно боится, что тот исчезнет. И игнорирует беспокойный взгляд: Ты чего?.. Потом, после дождя из лепестков белых роз, брызг шампанского и долгой фотосессии, они все действительно отправляются в ресторан. Он уютный, с просторной террасой. С неё видно море, скалы, фруктовые деревья, уходящую вдаль петляющую дорогу. Изуку смотрит, один за одним поглощает кубики сыра с тарелки, отпивает вино из изящного бокала и не замечает, как официант подливает туда снова, снова и снова. – Его делает брат Витторио, – раздаётся вдруг прямо над ухом звонкий голос Алонзо. – У него свой небольшой виноградник. Хочешь, съездим как нибудь? – Да, пожалуй… Из Изуку собеседник так себе. Особенно когда он не сильно-то хочет говорить. Неудивительно, что Ал довольно быстро переключается на Каччана, и они болтают, как всегда, легко и непринужденно, без усилий держатся на одной волне. Зачем вообще Изуку среди всего этого нужен? Зачем он нужен Бакуго в принципе? В тот год, когда они начали встречаться, все СМИ пестрели яркими заголовками. Все шоу и каналы наперебой обсуждали, с кем и когда Бакуго трахался. Интернет тонул в откровениях разной степени пошлости, и Изуку очень быстро, практически сразу, запретил себе это слушать и читать. Он не хотел знать. Да, он сам был виноват в том, что у Каччана случилась такая насыщенная личная жизнь. Он сам Каччана прогнал, испугался и наделал кучу ошибок. Надо было хватать тогда, на последнем курсе Академии. Хватать и не отпускать, не давать встречать других, не давать возможность сравнить. Каччан – потрясающий. Он красивый, сильный, уверенный в себе. Он бесконечно терпеливый. Да-да, именно так, и пусть кто угодно смеётся над этим и не верит. Просто Каччан взрывается сразу на всякие мелочи, на что-то поверхностное. Но именно терпеть, принимать нечто более глубинное, самое главное, он может, как никто другой. А ещё он сказочно хорош в сексе. Настолько, что стыдно даже описать. Он точно знает что, куда, как, когда и зачем. И у Изуку каждый раз дрожат колени, а сердце стучит так, будто готово разорваться. В поцелуях, в прикосновениях, в ласках и движениях всё кричит: у него был опыт. Опыт такой, какой многим и не снился. Сотни имён, сотни других тел. И пусть Каччан говорил, что все они были неважны, пусть Изуку запрещал себе думать, но вот… он увидел Алонзо. И подумал то, чего думать нельзя было. – …а помнишь, ты ещё потом сказал… – Вы, оказывается, были так близки, – перебивает Изуку Ала на середине фразы. – Ой, ну знаешь, все вот эти неразделённые чувства, несчастная любовь! Это очень сближает, – Алонзо беззаботно смеётся, ещё не чувствуя подвоха. – Прости, что забрал его у тебя. – Я не… – С тобой ему было бы лучше. – Что ты несёшь?! – глаза Бакуго пылают яростью, а на ладонях начинают потрескивать искры. – А что? – Изуку хихикает, и, пошатываясь, встаёт. – Хочешь сказать, я не прав? Что ты не считаешь, что он лучше меня? После этой фразы на миг идеальная тишина. Даже в музыке, которая ненавязчиво украшала вечер, как назло, перерыв. Мидория пытается сделать шаг вперёд, но хватается за стул, чувствуя, как кругом идёт голова. “Боже, когда я успел так напиться?..” – Зачем ты позвал меня с собой? – тихо спрашивает он у Каччана. – Зачем привёз сюда? – Так, стоп! Алонзо решительно опускает руку на плечо порывающегося вскочить Бакуго. Потом хватает Изуку с неожиданной силой и уверенностью, вырывает из его руки бокал и практически швыряет на стол, едва не разбив. – Ты – сиди здесь, – командует он Бакуго непререкаемым тоном. – А ты – за мной, быстро. Он волочет Мидорию прочь, мимо недоумевающих гостей и официантов. А пьяный шторм настроений Изуку останавливается на тихой истерике, и он кусает губы, чтобы позорно не расплакаться. – Послушай, – осторожно начинает Ал, как только они добираются до одной из удалённых беседок, – почему ты… – Я угробил Каччану карьеру, – тихим глухим голосом произносит Изуку. – Он выше пятого места больше так и не поднялся. Его почти не упоминают теперь в СМИ как героя. Если и пишут что-то или говорят, то только о личной жизни. Он… так много потерял. И всё это ради чего? Ради того, чтобы быть с таким, как я? Мидория прерывисто вздыхает, падает на скамейку, на миг закрывает лицо руками. Это давно уже жило внутри, пусть он и настойчиво гнал прочь. А теперь вот не получается, и сердце рвёт на части. Особенно когда рядом такой, как Ал. Тот, с кем Каччан мог бы остаться – и никто бы никогда не осудил. – Ты… восхитительный, – едва слышно шепчет Изуку. – Ты красивый, у тебя лёгкий характер. Ты никогда бы не принёс Каччану проблем. Тебя бы все приняли, ему с тобой было бы хорошо. А я совсем не такой. Из-за меня его многие ненавидят. Говорят, что наши отношения построены на чужом несчастье, что нам нельзя было встречаться. Говорят, что я сильно уступаю всем бывшими Каччана. И внешностью, и поведением. И ещё я сам знаю, что в постели от меня толку тоже немного. Уверен, Каччан уже сто раз пожалел, что вообще со мной… Изуку обдаёт ароматом какого-то совершенно невообразимо вкусного парфюма. На его плечи ложатся лёгкие тонкие руки, на которых ни одного шрама. Ал прижимает его к себе порывисто, крепко, но одновременно с щемящей душу нежностью. – Тш-ш, тише… – говорит он. – Бедненький. Столько терпел… Изуку думал, что, когда он расплачется, это будет мучительно. Но на деле же ему вдруг так хорошо, тихо, спокойно. Слёзы обжигают лицо, и одновременно внутри что-то расслабляется, отпускает. И он позволяет себе рыдать, не сдерживаясь. И бесстыдно виснуть на едва знакомом парне, который гладит его по волосам и шепчет на ухо что-то неразборчиво утешающее. – Глупенький… – Ал прижимается щекой к его волосам, и его дыхание щекочет кожу. – Ты самый-самый чудесный, как ты не понимаешь? Ты смог то, что никто больше не смог. Только у тебя получилось. А ты этого даже не видишь. Изуку всхлипывает и пытается тайком утереть слёзы. Но это, впрочем, у него получается крайне неловко. – Ты знаешь, я когда Баку встретил, он был как ледышка. Привлекательный до ужаса, но ледяной. Я думал, никогда не отогрею, сколько ни пытался. Месяц за месяцем проходил, я уже всё испробовал. Потом ещё Киришима подключился, и вот тогда стало немножко получше. Раньше Баку жил словно по программе, как робот. Геройствовал, рычал на журналистов, брал каждого, кто себя предлагал. Но словно не понимал, зачем это делает. Делал, потому что как-то вот так получалось. А когда мы с Киришимой за него взялись, начал как-то барахтаться, пытаться выгрести, думать о будущем. Но по-настоящему ожил только тогда, когда появился ты. Я когда узнал, что вы вместе, знаешь, как испугался? Теперь, когда он тебя получил, ты его убить можешь одним словом. И никто уже потом ему не поможет. Изуку икает от неожиданности и понимает, что плакать прекратил, наверное, где-то на середине этого монолога. Внутри было смятение, непонимание, недоверие. Он – тот, кто изменил Каччана? Но он же буквально не делал ничего. – Успокоился немного? – Алонзо мягко усмехается и слегка отстраняется, так, чтобы Изуку теперь видел его лицо. – Ну, так-то лучше. Ты на вино больше не налегай, милый. Ты обычно, похоже, не пьешь почти, не надо было тебе столько. А Баку куда смотрел, а? Алонзо злобно морщится, но это получается у него невозможно очаровательно. Изуку снова думает об этом, мрачнеет и тут же получает лёгкий, но обидный подзатыльник. – Глупости думаешь! – недовольно отчитывает его Ал. – Ты нужен ему, как ты не понимаешь! Только ты. Сколько он тебя ждал? Сколько он сделал, чтобы с тобой быть! И после этого ты считаешь, что для Баку главное – модельная внешность и умение делать горловой минет? Вот последнее можно было не говорить. Изуку краснеет и знает, что это получается у него по-дурацки, пятнами. И хоть теперь, вроде, стало немного полегче, некоторые вопросы всё равно остались. И сейчас, после такой яркой истерики, ему уже нечего стесняться, их можно задать. – Зачем Каччан взял меня сюда? – чуть помедлив, произносит он. – Ты же его бывший. Это всё… странно. Алонзо нервно теребит пальцами рукав своей рубашки, подбирает слова, чтобы, ни в коем случае, не вывести парня Бакуго на новый виток истерики. И, наконец, решившись, отвечает: – Мы с Баку были не столько любовниками, сколько друзьями с привилегиями. Знаешь, что это такое? Ну так вот… Витторио я люблю всю свою жизнь. Но я у него – первый мужчина. В смысле у него до меня никогда отношений с парнями не было, вообще. Он даже жениться собирался, давным-давно. И свадьбу, кстати, сорвал именно я. Ал замолкает на мгновение, не в силах не оценить исключительно шокированное выражение лица Мидории. Изумлённо распахнутые глаза, приоткрытый рот. Ну вот как он, растрёпанный, веснушчатый, такой искренний может считать себя непривлекательным? В нём же есть буквально всё. Только разглядеть дано не каждому. – Видишь ли, – продолжает Алонзо, – я, вдохновлённый вашим с Баку примером, решил рискнуть всем. Я добивался Витторио целенаправленно и долго, словно крепость осаждал. Самым сложным было ненавязчиво, чтобы не спугнуть, сделать так, чтобы он перестал видеть во мне неприкосновенного ребёнка, сына лучшего друга. Я года два потратил только на это. Ну, а дальше уже было чуть проще. И всё равно – Баку, когда узнал, что у меня всё получилось, был просто в ярости. Он кричал, что я себе копаю могилу, что он меня из петли доставать не собирается, когда я обнаружу у Витторио любовницу. Много чего ещё кричал. И не то чтобы я не понимаю, что он, вполне возможно, прав. Ал нервно усмехается, на миг отводит взгляд. И в этот момент Мидория с непередаваемым чувством понимает, как же глупо себя повёл. Он же видел, как Алонзо смотрел на своего теперь уже мужа там, на церемонии. Как боялся отвести взгляд, как сжимал его руки. И был счастлив по-настоящему, совершенно незамутнённо. И к нему, такому, Изуку полез со своими “Бакуго с тобой будет лучше”. Просто позорище. – Баку хотел приехать с самого начала, - продолжает Ал. – Но я его отговаривал, говорил, что он тут мне всё испортит. А в этот раз пригласил. И вот поставь себя, пожалуйста, на его место. Не поехать? Значит, бросить меня и, если потом что-то случится, всю жизнь себя за это винить. Поехать одному? И как это выглядело бы для тебя? У него не было вариантов, можно было только взять тебя с собой. Потому хватит, пожалуйста. Ему никогда не буду нужен я так, как ты. – Если я выслушаю ещё хоть минуту этой дорамной ванили, я блевану, – доносится вдруг голос из-за ближайших кустов. Алонзо ойкает и краснеет. Краснеет и Изуку, но, скорее, потому, что умудрился не заметить, что их, оказывается, подслушивают. Интересно только, с какого момента. – Ал, твой муж там наверняка делает неутешительные выводы относительно причин нашего отсутствия. Мы тут уже столько сидим, что за это время десять раз можно было потрахаться. Прямо втроём. – Никогда, кстати, не пробовал… – с искренней задумчивостью произносит Алонзо. Бакуго не комментирует. И это тот самый случай, когда Изуку не знает, радоваться ему этому молчанию или же его проклинать. – Больше ты не пьёшь, – не терпящим возражений тоном изрекает Бакуго, садясь рядом. – Да я уже понял. Они наблюдают, как Ал спешно удаляется в сторону ресторана, а потом остаются по-настоящему одни. И повисает неловкое молчание. – То, что он тебе сказал… это чистая правда. Пальцы Бакуго переплетены и сжаты. Тот, кто знал его хуже, наверняка не заметил бы, насколько судорожно. Но Изуку видит, и раньше, чем успевает подумать, накрывает его руки своими. – Прости, – тихо выдыхает он. – За всё. И за то, что сделал тогда в Академии, и… – За детский сад ещё извинись, придурок, – беззлобно фыркает Бакуго, и Изуку чувствует, как пальцы в его руках заметно расслабляются. – Я люблю тебя, – тихо говорит он. Каччан вздрагивает, чуть более шумно, чем обычно, втягивает воздух. Поворачивается, и в этот момент Изуку уже сам тянется к нему. Целует в губы, чувствует пряный вкус вина, и голова снова становится тяжёлой, а мысли разбегаются так, что не собрать. Они целуются долго, глубоко и сладко. Под лучами закатного солнца, под едва слышные звуки музыки, доносящейся с террасы. Изуку не замечает, что руки Каччана забираются прямо под его рубашку. А когда замечает, когда чувствует их обжигающее тепло, понимает, что совсем не против. Каччан ласкает его, оглаживает и будто снова изучает. Как всегда безоговорочно доминирует, берёт то, что хочет, а Изуку, как всегда, чувствует, что готов отдать ему всё. Он не протестует, когда умелые пальцы скользят под резинку его трусов. Он вздыхает, ахает, жмурится, краснеет. Неудобно ёрзает на скамейке, потому что всё-таки кровать – это лучшее, что человечество изобрело для секса. Ну, ещё, может быть, стол. Машина – тоже ничего, но смотря какая, и смотря… – Стой!.. Изуку дрожит и пытается отстраниться, когда Каччан, опустившись на колени, хочет накрыть ртом его член. – Блядь! Да не видно нас с террасы! – Нет, стой, я… – Мы можем потом поговорить? Язык Бакуго виртуозно, мокро, гибко обводит налитую кровью головку, обещая гораздо больше. Снова и снова, так, что тело невольно выгибается, подаваясь навстречу. – Каччан, стой! Меня… меня, кажется, сейчас вырвет. И если Изуку думал, что самый позорный момент вечера был во время той пьяной истерики на террасе, то – нет. Самый позорный момент случается вот сейчас. И Мидория благодарит все высшие силы за две вещи: за то, что успевает свеситься через ограждение беседки и блевануть куда-то в кусты и за то, что этого всего никто, кроме охреневшего Бакуго, не видит.

*****

– Может, тебе таблеточку? – участливо спрашивает Алонзо, глядя на всё ещё немного бледного Мидорию. – Обойдётся, – за него отвечает Бакуго, морщась. И не то чтобы Изуку не понимает его недовольство. Вчера, в последнюю ночь в Италии Каччан вместо того, чтобы предаваться любви при лунном свете под шум волн, отпаивал умирающего Изуку минералкой. И, после второй попытки сделать минет, окончательно смирился со своей участью. – Приезжайте к нам в следующий отпуск, – приглашает Витторио. И Изуку, вежливо кивая, почему-то преисполняется уверенности, что всё у Ала будет хорошо. Тот выбор, который Витторио сделал, не похож на обычную прихоть. Он выглядит умиротворённым. Словно корабль, нашедший тихую гавань после долгих лет шторма. – Обязательно приедем, – уверенно говорит Изуку и, взглядом поманив Бакуго, садится в машину. После крайне эмоционального прощания их с Каччаном арендованная машина вновь катится по живописным улицам. Изуку в зеркале видит, что веснушек у него ещё поприбавилось. И даже, кажется, немного обгорел нос. Зато он не пахнет больше кокосом и это – приятная перемена. И он – всё ещё с Бакуго. Чувствует себя единым, целым, счастливым, как никогда. Может быть, потому, что даже после неприятного инцидента в беседке его Каччан смотрит на него всё также. Ворчит, конечно, чуть больше обычного, но Изуку, кажется, знает несколько способов улучшить его настроение. Осталось только, чтобы тошнота и головная боль окончательно отступили – и можно пробовать. – Когда пойдем на свадьбу к Эйджи и Рин, я лично прослежу, чтобы ты пил только воду. – А когда у них? – В апреле. – Ну, этих двоих я к тебе никогда не ревновал. – Ещё бы! – А у тебя правда был секс втроём? – Как эта тема связана с Эйджи и Рин? – Да нет, я просто… Некоторое время они едут в полном молчании. Но что-то грядет, Мидория это чувствует. Он, всё-таки, про-герой, у него интуиция. И она не подводит. – Хочешь попробовать? – совершенно легко, непринуждённо спрашивает Бакуго. – Что?.. – Втроём. Хочешь узнать, как это – когда в тебя одновременно входят спереди и сзади? Это легко устроить. – Но… – Ты, я. И дилдо. Или секс-машина. Тебе что больше хочется? – Каччан! Изуку точно знает – он в жизни так не краснел. А ещё знает, что теперь мысль об этом “втроём” накрепко поселилась у него в сознании. И что однажды он скажет ей “да”. Может быть, даже намного раньше, чем сам готов признать. Конец.