Lost

      Впервые за долгое время Чон Чонгуку захотелось выйти из дома — самому, без настойчивых просьб знакомых. Просто выйти — и всё. Бросить все дела и заботы, незаконченный проект, готовку, уборку — всё бросить, и не возвращаться к этому ближайшие несколько часов, от семи до бесконечности. Желание это было настолько сильным, что собирался он впопыхах, едва не забыв взять с собой самое главное: скетчбук и карандаши группы B. Без них оказаться на свободе в таком состоянии было бы невыносимо.       Он брёл вперед, не разбирая дороги, к нечёткой цели, которая не была ясна даже ему самому. Парень просто шёл, то и дело натыкаясь на красивых людей, дома и ползущий по ним солнечный свет, уют лавочек с едой, и крал это, бестактно присваивал себе, навсегда запечатывая их в шорохе страниц скетчбука. Ловил курткой свежий, прохладный весенний ветер, его же ловил бледным лицом, истосковавшимся по свежему воздуху, уставшим от полумрака его комнаты в съёмной однушке, с застоявшимся воздухом и сладковатым запахом дыма сигарилл. Чонгук вдруг снова, впервые за долгое время, ощутил, что свободен — в творчестве, мыслях, поступках. Он был рад, что заранее выключил телефон, и что работа в ближайшее время до него не доберется, пусть даже не старается. Он не хотел ничем сбивать это воодушевление, даже настойчивое желание заткнуть уши наушниками игнорировал, чему сам был удивлен. Чонгук слушал — и слышал — звучащий на разные голоса большой город, шепчущий, звенящий, кричащий, говорящий на собственном языке, который был понятен лишь ему и бедному, задыхающемуся от эмоций парню, внезапно рассыпавшемуся в пыль и возродившемуся из неё не новым, но обновлённым, Чонгуку, который вдруг вспомнил: я жив. Не просто жив: живее всех живых. Именно сейчас ему было очевидно, что он бессмертен. Может быть, ненадолго, на ближайшие лет сорок-пятьдесят, а может быть и всего на пару недель, но точно бессмертен. И это ощущение бессмертия бесконечно будоражило его, заставляло сердце биться в бешеном ритме, руки — трястись, ноги — переставляться, не разбирая дороги.       К чему его привело такое состояние, Чонгук понял, когда солнце, и без того закатное, начало затягиваться тучами, все прибывавшими и прибывавшими неведомо откуда, стремительно заполнявшими собой всё видимое пространство. И когда вдруг хлынул ледяной, пробирающий до костей дождь, Чонгук обиженно фыркнул, обращаясь к городу:       — Ну и какого чёрта? Мы же так хорошо с тобой общались, неужели обязательно было всё вот так портить?       В ответ город лишь обдал его лицо ветром, как бы усмехаясь: мы же с тобой друзья, поверь мне, я делаю это не просто так. По крайней мере, именно так Чонгук интерпретировал этот брошенный в лицо воздушный поток, хоть и прохладный, но ласковый.       Приподняв ворот кожаной куртки — о чём сразу пожалел, когда холодные капли скатились вниз по позвоночнику — Чонгук прибавил шагу и заозирался в поисках места, в котором можно было бы переждать дождь. И вдруг застыл, будто громом поражённый. Вернее, не громом, а тёплым, уютным светом кофейни, прорезавшим так некстати сгустившийся мрак улицы. Через большое, почти во всю стену, окно Чонгук увидел небольшие столики, маленькую витрину со сладостями и блестящие кофейные аппараты. И парня за кассовой стойкой, увлечённо её протиравшего. Не слишком долго думая, Чонгук поспешил войти.       — Добрый вечер, — услышал он, едва за ним захлопнулась дверь.       В кофейне было почти пусто: только он, парень за стойкой и девушка, сидящая за столиком у окна, уютно обнимавшая ладонями чашечку, от которой — Чонгук издалека понял — безумно приятно пахло свежесваренным кофе.       Голос, пожелавший Чонгуку доброго вечера, принадлежал бариста, который приветливо улыбался, глядя на вошедшего. Тому от этого голоса вдруг стало по-хорошему не по себе: никогда до этого он не слышал столь же приятного, глубокого, будто бархатистого голоса. От короткой фразы Чонгуку стало так тепло и хорошо, что он тут же расслабился и забыл, что вымок насквозь. Ему вдруг захотелось чтобы этот голос не замолкал ни на минуту, и он чуть не пообещал себе разговорить бариста, но вовремя передумал: он никогда не был фанатом разговоров с незнакомыми людьми, особенно с обслуживающим персоналом, но привык выполнять данные себе обещания. Чуть что — и действительно пришлось бы общаться с человеком за стойкой. Лишь подумав об этом, Чонгук поёжился. Он коротко кивнул парню, и решил, что на этом их общение кончается; на ближайшие пару минут так точно.       Чонгук огляделся. Помещение было довольно милым, но типичным лофтом: минималистичная мебель, такие же минималистичные картины на стенах, лампы, искусно стилизованные под старину — с толстыми нитями накаливания, большие, без дополнительных украшений, висящие на длинных чёрных проводах. Окажись Чонгук в таком месте ещё пару лет назад — пришёл бы в неописуемый восторг. Сейчас его такие места уже не впечатляли, по причине того, что за то время, пока условно считал себя богемой, побывал во множестве подобных. Однако эта кофейня его привлекла, отчасти, возможно, тем, что в ней не чувствовалось фальши, на которую Чонгук часто натыкался: картины на стенах, хоть и цветастые, не казались аляповатыми, не кричали о своей вычурности, гениальности, статусности — они просто были, привносили в обстановку уюта, и всё, на том им и спасибо. Столики не казались излишне минималистичными, не были просто доской, прикрученной к другой доске. Они были действительно простыми: без лишнего крика и пафоса, без намёков на свою уникальность. Даже стеклянная витрина в несколько «этажей» со сладостями и выпечкой, примкнувшая к стойке, спокойно и сдержанно выполняла свою работу: показывала съестное внутри себя так, что у Чонгука, только что осознавшего, что проголодался, потекли слюнки.       Нет, ему тут определённо нравилось. Хорошо, что зашёл. Спасибо, город, услужил, ливень устроил весьма своевременно, сочтёмся.       Чонгук подошёл ближе к стойке. Позади бариста, на стене, над кофемашинами, всевозможными баночками и бутылочками с топпингами и добавками, висело меню — исписанные мелом матовые доски. Цены были весьма приятными: не слишком маленькими, чтобы вызывать сомнения, но и не слишком большими, чтобы переживать за свой кошелёк.       «Кошелёк», вспомнил Чонгук, привыкший всегда доставать деньги заранее. Он стянул с плеча кожаную сумку, и, порывшись в ней, выудил бумажник. Открыв его, парень мысленно выругался. Внутри было лишь немного налички, карта осталась дома, в кармане пальто. Чонгук пересчитал найденные деньги и немного расстроился: ему едва хватало на кофе и проезд на метро до дома. Об аппетитной булочке, посыпанной корицей и шоколадом, так и смотревшей на него с милой белой тарелочки, пришлось забыть. Как и о чаевых. Чонгук ещё не был уверен в том, что чаевые придётся оставить — к обслуживанию он относился очень требовательно — но уже знал: если понадобится, оставить в любом случае нечего.       — Подсказать вам что-нибудь? — улыбнулся парень за стойкой.       — Нет, эм, — замялся Чонгук. — Я пока ещё подумаю.       — Может быть, это не моё дело, но мне кажется, вам не помешал бы чай с мёдом и лимоном. Вы выглядите продрогшим. Портить простудой воспоминания о прекрасном дне — сомнительная затея, не находите?       — А с чего вы взяли, что у меня был прекрасный день? — спросил Чонгук, напрочь забывший о том, что запретил себе разговаривать с бариста: до того ему вдруг захотелось слушать этот обволакивающий голос снова и снова.       — У вас очень характерно сияют глаза, — по-доброму усмехнулся парень. — Будто вы провели хороший день наедине с собой и вынесли из него нечто очень важное. А ещё вы улыбаетесь, несмотря на то, что ещё пару минут назад у вас от холода зуб на зуб не попадал. Едва ли вы так рады дождю, — не прекращая приветливо улыбаться, заключил бариста.       — Пожалуй, вы правы. Однако я вас не послушаюсь и возьму большой флэт уайт. Сахар не нужен.       — Как скажете, — пожал плечами бариста. — Ещё что-нибудь?       — Нет, всё на этом, спасибо.       — Можете сесть за столик, — кивнув, сказал парень. — Как только кофе будет готов, я вам его принесу.       — А оплата?..       — Оплата по счёту за столиком. Но, если хотите, можете рассчитаться сейчас.       — Пожалуй, так и поступлю, — кивнул Чонгук.       — Как вам будет угодно.       Чонгук расплатился, не оставив ни воны на чай — очень хотелось, потому что его вдруг очень тронула забота бариста, но лишних денег попросту не было. Парень, кажется, ничуть не расстроился, отдал чек и попросил подождать. Чонгук, слегка подавленный, удалился к окну.       Устроившись на неожиданно удобном стуле, Чонгук выудил из рюкзака скетчбук и карандаши — решил по-быстрому зарисовать обстановку, которая ему казалась уже не милой, а чудо какой замечательной. Ракурс позволял зарисовать и стойку, и низко свисающую лампу, и кофейные аппараты. И парня за стойкой, которого Чонгук лишь очень схематично набросал. Люди никогда не нравились ему настолько, чтобы уделять им больше внимания, чем обстановке или атмосфере. Однако на его пути иногда встречались люди совершенно особенные, которых не хотелось просто так отпускать: парень чувствовал острую необходимость нарисовать их, как можно быстрее. Пока они не двинулись вперед по переходу, повинуясь зелёному сигналу светофора, пока не вышли на своей станции метро, пока не дожевали свой нехитрый обед из бутерброда и чая из термоса. Они все были чем-то красивы, и Чонгук не мог не присвоить часть этой красоты себе. А бариста его не цеплял от слова совсем. Чонгук видел его лишь деталью обстановки, чуть более важной, чем блик на стекле витрины. Бариста был по-человечески красив, но его красота — не то, что было нужно Чонгуку. Он нуждался в том, чтобы унести из этого места часть тепла, к которому — Чонгук был уверен — бариста не имеет никакого отношения.       — Ваш флэт уайт, — неожиданно появившийся бариста поставил перед Чонгуком прозрачный стакан с завораживающе ароматным напитком. — Если что-то ещё понадобится — я к вашим услугам.       Чонгук коротко кивнул и отложил скетчбук, к которому бариста не проявил ровным счётом никакого интереса. Художника это даже немного обидело: обычно люди, видя, как он рисует, тут же заглядывали через плечо, восторженно ахали и тут же заваливали вопросами: а что это такое? а давно ты рисуешь? а в художке учился? а меня нарисуешь?       Чонгук рисовал с самого детства. Их с братом вырастили в атмосфере, отлично располагающей к творчеству и искусству. У них было всё, что они хотели: любые материалы для рисования у Чонгука, лучшие музыкальные инструменты — у Хосока. Выставки, концерты, галереи, театр и опера, творческие конкурсы и учебные поездки — всё это было у юношей в свободном доступе, только берите, дети, и творите, трудитесь. Вот и выросли из детей взрослые люди, неспособные приготовить что-то сложнее рамёна и пугающиеся стиралок или микроволновок, зато безумно утончённые и цепляющиеся за свою уникальность, как за спасительную соломинку, способную вытянуть их из серой топи бренного мира. Когда Чонгук начал жить один, и осознал, что он не может банально приготовить себе обед, но при этом даже спросонья может назвать все знаковые детали биографии Жан-Мишеля Баския и рассказать, что делает да Винчи величайшим человеком в истории планеты, до него вдруг дошло: где-то родители всё же переусердствовали.       Рассмотрев набросок, лежащий на столе и оставшись почему-то им недовольным, Чонгук пригубил, наконец, давно ожидавший его кофе, и едва не захлебнулся стыдом: автор этого напитка заслуживает не то что чаевых, а пьедестала с надписью «Лучший бариста маленьких милых лофтов». Чонгук не верил своим вкусовым рецепторам: кофе казался настолько великолепным для своей незаслуженно маленькой цены, что за него хотелось умереть. Вряд ли в этой маленькой кофейне были действительно хорошие зерна: совершенно не по статусу. Тем удивительнее было то, что Чонгук сейчас чувствовал. Тем сильнее было желание закинуть всего-лишь-красивого бариста на плечо и унести с собой, запереть в своей однушке, накормить и обогреть ради одной лишь цели: всегда, абсолютно всегда иметь доступ к его поистине великому таланту варить кофе.       Чонгук обернулся на парня. Тот старательно, будто даже трепетно протирал кофейный аппарат, едва ли не сдувал с него пылинки. Чонгук не мог видеть его глаза, но был почти уверен: они сейчас наполнены такой теплотой и заботой, какой он не встречал по отношению к себе ни от кого, никогда. «Повезло, наверное, твоей девушке. До неё тоже, должно быть, дотрагиваешься, будто до сокровища». Чонгук твёрдо сказал себе: сейчас он, не отвлекаясь ни на что, допьёт этот кофе и впитает в себя весь вкус, который только может передать его язык, а потом пойдёт благодарить бариста в таких словах, что тот разревётся. Парень должен знать, что великолепен, и что Чонгук его уже любит. Это будет самое честное признание в любви за всю его, Чонгука, жизнь.

***

      У Ким Тэхёна не было девушки. У него в принципе не было практически никого: только старый друг, оставшийся с ним ещё со школы. Были ещё коллеги, мужчина, что сдавал ему комнату в своей квартире, и больше ни единой души: гости в кофейне сменялись, выпив кофе и убежав по своим делам, конкуренты на пробах пропадали вместе с каждым полученным отказом, секс на одну ночь уже давно не спасал, лишь давал возможность ещё острее ощутить, как страшно Тэхён одинок. В его голове всё чаще и чаще мелькала мысль, которую он отгонял всеми силами, которую не признавал и признавать не хотел: «Как же я устал».       Гостей в кофейне сегодня было мало, а потому уборку и необходимые на открытие приготовления он сделал ещё до того, как последний из засидевшихся посетителей закрыл за собой дверь. Необычных и интересных гостей, которых Тэхён так любил, было очень мало. Разве что парень примерно его возраста, пришедший почти под закрытие, который, допив свой кофе, с воодушевлённым лицом подлетел к Тэхёну, взглянул ему в глаза, и вдруг сначала побледнел, потом покраснел, буркнул «Спасибо» и поспешно удалился из кофейни. У бариста не было никаких сил на то, чтобы размышлять, что это такое было. Он дышал-то через раз, чтобы не тратить силы, которых и так оставалось буквально на донышке.       Заперев служебный вход кофейни и поставив её на сигнализацию, Тэхён отошёл чуть в сторону и залез руками в карманы куртки. Как он и ожидал, мелочи насобирать удалось буквально на один проезд, либо на крайне скромный ужин. Он всей душой надеялся, что сегодня уйдет с работы с чаевыми, но гости, даже те, что так громко рассыпались в благодарностях, не спешили расставаться даже с сотней вон. И как человек, крайне стеснённый в средствах, Тэхён их понимал. А как работник маленькой кофейни на окраине центра, едва сводящий концы с концами и вынужденный выбирать между едой и транспортом, хотелось либо их удавить, либо самому вздёрнуться.       Шумно вздохнув, Тэхён положил ладонь на живот, который от голода так скручивало, что было страшно некомфортно даже просто стоять. Он вновь достал из кармана мелочь, которой всё ещё было ничтожно мало. Монетки жалобно звякнули. Парень посмотрел на затянутое тучами ночное небо и вдруг явственно ощутил, как ледяной ветер забирается в рукава ветровки. Он зябко поёжился и решил, что в таком состоянии и в такую погоду пешком просто не дойдёт. Снова вздохнув, парень, едва переставляя ноги, поплёлся к метро.       Оказавшись дома, Тэхён понял: он совершенно не помнит своего пути. В голове не осталось ни единого воспоминания о том, что он делал по дороге. Звенящая пустота.       — Это ты, Тэтэ? — донёсся голос из-за закрытой межкомнатной двери.       — Да, Намджун, привет, — настолько приветливо, насколько мог, поздоровался Тэхён.       — Как дела? — спросил хозяин квартиры, появившийся в дверном проёме.       — Всё замечательно. Устал только немного.       Намджун улыбнулся и покачал головой, даже не пытаясь делать вид, что поверил.       — Слушай, я доставку заказывал сегодня, и, как всегда, переборщил и не доел. Если хочешь — угощайся.       — Спасибо. Но я, кажется, не слишком-то голоден, — соврал Тэхён, который прекрасно понимал, что Намджун — человек разумный и сдержанный — никогда не заказал бы столько, сколько не в состоянии съесть.       — Тэтэ, я еще с первого этажа слышал твой урчащий живот. Не заливай мне, ладно? Просто поешь и не парься.       Намджун скрылся за дверью своей комнаты, чтобы не смущать парня, который и так уже стоял, стыдливо спрятав взгляд. «Спасибо, Намджун», прошептал Тэхён, на этот раз совершенно искренне. Парень практически бесшумно прокрался в свою комнату и окинул её безучастным взглядом. Даже свет не стал включать. Наощупь вытянул из шкафа серую футболку и старые домашние штаны, горько усмехнувшись, глядя на вытянутые коленки. Медленно прошёл в ванную, обессиленно разделся, оставив одежду на полу. Душ, вопреки едва теплящейся надежде Тэхёна, не помог ему смыть усталость этого дня. Волосы, едва намокнув, стали будто бы ещё более сухими, чем до душа, и слиплись в один непрочёсываемый ком. Дешевый осветлитель и отсутствие кондиционера довели их до поистине удручающего состояния. Тэхён даже шампунем мылиться не стал. Просто стоял под водой, стекавшей по его бледной коже, невидящим взглядом уставившись на бежевый кафель.       На кухонном столе его ждали несколько порций кимпаба. Живот снова заурчал, и парень согнулся пополам от болезненных ощущений. Его желудок будто бы выкручивали, словно влажное после стирки бельё. Тэхён упал на стул и потянулся за палочками едва не трясущимися руками. Он даже не пытался вспомнить, сколько дней он нормально не ел. И старался не думать о том, сколько дней ещё не поест.       Тэхён пытался есть помедленнее, но у него не выходило, и еда закончилась в считанные минуты. Пока ел, он даже не осознавал, что не ощущает никакого вкуса. Лишь после промелькнула в голове мысль: «А что я вообще только что съел?». Судя по внешнему виду, у маленьких рисовых роллов было разное наполнение, но на вкус они были совершенно одинаковыми, и похожими не то на пластик, не то на картонную коробку.       — Ну как? — спросил, входя на кухню с пустой кружкой, улыбающийся Намджун. — Это моя любимая доставка. Самый вкусный кимпаб, что я пробовал — их кимпаб.       — О, это было просто замечательно, большое спасибо. Он действительно очень хорош, — Тэхён растянул губы в улыбке. Намджун, кажется, поверил, и, удовлетворённо кивнув, отвернулся к раковине и начал споласкивать кружку. Тэхён устало опёрся щекой на ладонь.       — Ложись-ка ты спать, а? Тебе ведь завтра снова на пробы? — Намджун оглянулся на квартиранта и поставил свою кружку на сушилку.       — Да, снова на пробы, — прошелестел Тэхён.       — Я уверен: в этот раз у тебя точно получится. Только выспись. А то твоего усталого взгляда, боюсь, не скроет даже твоя уверенная игра, — заботливо улыбнулся Намджун, мягко помассировав шею Тэхёна       — Спасибо, — в который раз за вечер отозвался парень и попытался встать. — Это для меня очень важно. Наверное, я правда пойду. Сполосну тарелки завтра утром, ладно? Сейчас я, кажется…       — Не думай об этом, — Намджун помог Тэхёну подняться и мягко подтолкнул его в сторону спальни.       Едва коснувшись головой подушки, Тэхён провалился в темноту.