Тишина

Бурах наконец присел на древнюю кушетку в небольшой комнате врача, которая надрывно скрипнула под его весом. Пара операций и он, как Старшина, да и на правах менху, Даниилу больше не понадобится. Выбьет он для него, на самом-то деле и так давно заслуженное право резать людей. Точнее они сами будут доверять и приходить. На этом разрыве печени он был нужен не больше обычного помощника, только перепачкался весь. Повреждении Глиссоновой капсулы, одернул он себя снова голосом Бакалавра. Он тоже знал, как это называется, но едва ли помнил со времен учебы. А вот Данковский, который и не хирург вовсе, а серый теоретик, теперь мог дать прикурить любому столичному специалисту. Он быстро учился, схватывал все на лету, сначала просто ассистируя Артемию, который сам-то больше был по вскрытию уже мертвых тел, как и Рубин, а с живыми вовсе предпочитал не работать, а потом и взяв на себя инициативу. Книги даже заказал из Столицы, сидел штудировал вечерами. Даниил присел рядом, грациозно закидывая ногу на ногу. Левая высокая перчатка со скрипом слезла, аккуратно, Даниил ожидаемо даже не испачкался кровью. Он только что спас жизнь мальчишке, одному из приспешников Хана. Угораздило его залезть на крышу. Подтаявший на солнце, а потом смерзшийся в корку лед сыграл злую шутку, и тот, поскользнувшись, съехал животом прямо на ветку дерева. А сейчас Данковский лишь сидел, приспустив медицинскую маску на подбородок, зажимая тонкими губами папиросу, и ждал, когда менху подаст ему огонь. Невозмутимый, изящный, темно-карие глаза демонически блеснули, когда Бурах поднес спичку к его лицу. Ладони его были красивые, с длинными пальцами, сухими выразительными костяшками и тугими выдающимися венами. Он даже держал папиросу так, словно был одной из тех девушек с рекламных плакатов абсента. Вторую перчатку он так и не снял, рука расслабленно повисла с перила кушетки, а сам он откинулся на спинку и стену позади себя. Лучевая кость выпирала бугорком на запястье, плавно перетекая в оголенное предплечье. Данковский не прекратил курить, но заинтересованно наблюдал за неприкрытым вниманием менху. Артемий, который перчаток не носил из-за необходимости все чутко чувствовать кончиками пальцев, медленно раскрутил грязные бинты со своих рук. Даниил не шелохнулся, но зрачки его расширились, и Бурах почувствовал, как у него лицо обдало жаром. Каждый раз, как первый. Артемий никогда не исключал возможности, что Данковский ему откажет. Но он этого, впрочем, никогда не делал. Бинты полетели в сторону, а менху одним слитным движением сел на пол, между ног Данковского, разводя их в стороны и разминая по привычке мышцы бедер пальцами. Даниил тихо промурлыкал его имя, с укором, но не настолько убедительно, чтобы заставить остановиться. Папироса коротко зашипела в тишине, тлея под вдохом бакалавра. Дым оседал на русых волосах и смуглой от солнца коже. Бурах уткнулся носом в скрытый тканью и пуговицами пах, и Даниил отзывчиво коротко вздохнул, снова откидывая голову назад. Кадык резко выделялся на гладкой, утренними стараниями Артемия, коже на лебединой шее. Хотелось его прикусить. Возможно, позже. Не тогда, когда под сухими губами так хорошо чувствовался крепкий член. Большие пальцы резко надавили и симметрично провели по паховым складкам, поощряя раздвинуть ноги еще шире. Послышался отчетливый, хоть и сдавленный стон. Яички чувствительно поджались, Артемий мог это прекрасно почувствовать, даже не прикасаясь непосредственно к ним. Пуговицы легко выскользнули из петель, одна за одной, шнуровка распустилась еще быстрее. Горячий поцелуй остался сначала под пупком, пока Артемий был занят тем, чтобы приспустить до колен мешающую одежду. Следующий расцвел прямо на уздечке, и Даниил вздрогнул всем телом. Хотелось закинуть его ноги себе на плечи, но тогда бы им пришлось снять одежду до конца. Ничего страшного, дома успеется. Но сейчас хотелось прямо здесь, на дощатом полу в старом доме, приспособленном под больничные нужды. Артемий широко и влажно мазнул языком по головке, скользнул напряженным, самым-самым кончиком в уретру, и вобрал шелковую головку губами. Даниил сдавленно фыркнул и снова затянулся сигаретой, удерживая дым в легких так долго, как только мог. Бурах готов был вылизать его целиком, подставиться, позволить сделать что угодно с собой и сделать сам, лишь бы Данковский начал стонать. Но он никогда не стонал. Лишь иногда сдавленно вскрикивал и урчал, с удовольствием слушая бесстыдные стоны Артемия. Головка приятно лежала во рту, Бурах сам получал колоссальное наслаждение от этого ощущения. Медленно скользнул под плоть языком, и Даниил в ответ промычал, поощряя. Менху кинул короткий взгляд наверх. Даниил закрыл глаза, рот его приоткрылся, дыхание потяжелело. Сигарета тлела в расслабленной руке, зажатая лишь двумя пальцами, уже позабытая. Ему было хорошо. Понимание, что хорошо было именно из-за него, грело изнутри. Артемий расслабил горло, насаживаясь на член до конца, носом утыкаясь в лобковую кость. Ладонь, свободная от перчатки, уверенно легла ему на затылок. Одно неловкое движение, и Даниил обожжет его сигаретой. Данковский не настаивал и не направлял, просто гладил менху по волосам, длинные пальцы иногда спускались на загривок и шею, пощипывали кожу, но не более того, но Артемий ощутил собственное болезненное возбуждение, даже не касаясь себя. Соскользнул с члена и прижался лицом к мошонке, вбирая в рот набухшие яички, поочередно, потираясь, целуя нежную кожу за ними. Даниил коротко промычал и погладил его по жестким русым волосам. Артемий вцепился в бедра мужчины, просунул руки под ягодицы и приподнял его, чуть ли не дергая не себя. Вышло не слишком аккуратно, и Даниил предостерегающе зашипел. Бурах тут же прекратил, перемещая мозолистые ладони на переднюю часть бедер и снова насадился ртом на член, не жалея слюны, не жалея сил, задавая частый ритм. Окурок чиркнул по дереву кушетки с тихим шорохом, когда Данковский все же решил его затушить, и отлетел прочь. Гаруспик повел ладонями выше, под рубашку, жадно оглаживая бока и живот. Даниил больно вцепился в волосы Артемия, потянул сначала, а затем передумал и настойчиво надавил на затылок и излился Гаруспику прямо в горло, с задушенным стоном. Бурах тяжело сглотнул и немедленно расстегнул собственные штаны, лишь бы поскорее прикоснуться к себе. Он весь сгорбился, так и сидя на полу между ног у Даниила, цепляясь одной рукой за его бедро, как за последнюю опору. Стон его был пронзительным, когда он наконец взял изнывающую плоть в руку и начал двигаться. Он не сдерживался, просто не мог. Данковский подобрался, сел ровнее, но Артемий даже не обратил внимания, не поднимал головы, рвано двигаясь, зажмурившись, катая остатки вкуса на языке. Твердая рука уцепила его за подбородок и дернула вверх, приказывая смотреть. Взгляд Даниила был тяжелым и горящим, он считывал все оттенки эмоций с такого выразительного сейчас лица Артемия. Отвести глаза было непозволительно, хоть и держать зрительный контакт было невыносимо сложно. Данковский улыбнулся всего краем губ, и Бурах простонал, кончая, разбиваясь на миллион осколков, пачкая свои руки и одежду. Даниил держал его лицо все так же крепко, не позволяя спрятаться, вглядываясь в трепещущее лицо, красные скулы, сбрызнутые редкими веснушками, чистые голубые глаза, силящиеся не закрыться. И погладил по губам и горячей щеке, отпуская, когда менху наконец прекратил изливаться и снова тяжело уперся обеими руками в дощатый пол. Вторая перчатка, наконец, соскользнула со скрипом. Даниил ловко натянул спущенные ранее штаны вместе с бельем и сел на место, не спешил уходить. Бурах все еще не мог совладать с тяжелым дыханием. Будет сидеть у его ног, пока не прогонит. Сухая рука легла на щеку Артемия, прижимая его горячую голову к бедру. Не прогонит. Он будет сидеть у его ног вечно.