Тени в раю

      

ГЛАВА I

      

      

Мое солнце, и это тоже ведь не тупик, это новый круг.Почву выбили из-под ног – так учись летать. Журавля подстрелили, синичку выдернули из рук, И саднит под ребром, и некому залатать. Жизнь разъяли на кадры, каркас проржавленный обнажив. Рассинхрон, все помехами; сжаться, не восставать.Пока финка жгла между ребер, еще был жив, А теперь извлекли, и вынужден остывать. Мое солнце, Бог не садист, не Его это гнев и гнет, Только – обжиг; мы все тут мечемся, мельтешим, А Он смотрит и выжидает, сидит и мнет Переносицу указательным и большим; Срок приходит, нас вынимают на Божий свет, обдувают прах, Обдают ледяным, как небытием; кричи И брыкайся; мой мальчик, это нормальный страх. Это ты остываешь после Его печи. Это кажется, что ты слаб, что ты клоп, беспомощный идиот, Словно глупая камбала хлопаешь ртом во мгле. Мое солнце, Москва гудит, караван идет, Происходит пятница на земле, Эта долбаная неделя накрыла, смяла, да вот и схлынула тяжело, Полежи в мокрой гальке, тину отри со щек. Это кажется, что все мерзло и нежило, Просто жизнь даже толком не началась еще. Это новый какой-то уровень, левел, раунд; белым-бело. Эй, а делать-то что? Слова собирать из льдин?

      

Мы истошно живые, слышишь, смотри в табло.На нем циферки. Пять. Четыре. Три. Два. Один.

      

(Автор – Вера Полозкова)

             Кап… Кап… Кап…       Июльская ночь обволакивает, выползая из всех уголков и щелей, окутывает густым, удушливым, липким воздухом, которым не дышишь даже, а будто бы давишься. Воздух этот, проникает в легкие, не насыщая кровь кислородом, но заставляя делать жадные, судорожные, бессмысленные вдохи снова и снова.       Кап… Кап… Кап… Кап…       Простынь, влажная от пота, жутко бесит. Сбившаяся в растрепанный ком, то и дело липнет то там, то здесь, не давая провалиться в сон. Сердце, выдававшее обычно размеренный и монотонный ритм, колотится, кажется, где-то в горле, изводит, заставляя нервно метаться по кровати. Сколько уже он пытается забыться сном, час, два?       Кап… Кап… Кап…       С улицы, сквозь открытые нараспашку окна, доносятся отзвуки голосов и гитарных струн. Голоса становятся ближе, громче, и вот уже можно разобрать, что под окнами идёт компания навеселе. Точно, сегодня же суббота… Поют вразброд и невпопад. Что-то из Высотского, кажется, такое душещипательное, про влюбленных, все лады наперекосяк. Душевно. Пробирает. Чей-то голос, хрипловатый, будто надтреснутый, выбивается из общей массы и путается в словах, но самозабвенно горланит громче остальных. Голоса отдаляются, проходят мимо, растворяются в липкой тишине спального района.       Кап… Кап…       Долбанные кондиционеры!.. Каждую ночь эти мерзкие, кровоточащие нарывы на теле многоэтажного дома с завидным постоянством роняют гулкие капли своей механической крови на железные карнизы. Хотелось застрелиться, эффектно и драматично, оставив предсмертную записку «В моей смерти прошу винить долбанные кондиционеры».       Да сколько уже можно вот так ворочаться с боку на бок, сбивать постель в непонятное месиво, сжав зубы так, что скулы сводит, а лицо искажает кривая гримаса? Он сел в кровати, покрутил головой, разминая затекшую шею, и опустил босые ступни на пол. Встал, потянулся, вышел на балкон. Сжав руками перила, всмотрелся в темноту. Интересно, сколько еще времени понадобится, чтобы привыкнуть к тому, что взгляд больше не пронизывает темноту насквозь, к тому что ночь не кажется теперь лучшим временем в сутках, не наполняет энергией и силой? Сев в маленькое кресло, вытряхнул из полупустой пачки помятую сигарету. Закурил. К этой вонючей дряни он пристрастился давно, и, откровенно говоря, не мучился желанием избавиться от пагубной привычки. От жары волосы липли ко лбу и шее, припухшие из-за бессонницы веки, казавшиеся шершавыми и сухими, царапали глаза.       Кап… Кап… Кап… Кап…       Сигарета истлела, обрушившись своими пепельными останками на старый кофейный столик. Закурил вторую. Вдалеке протяжно завыла сигнализация. Сердце стучало, горло пересохло, визг сирены давил на виски. В голове крутилось смутное желание пойти в душ и долго стоять под струями холодной воды, но до стадии перехода желания в действие почему-то так и не дошло. Шел шестой месяц с того момента как Сила покинула его, бросив телесную оболочку на произвол судьбы, разрушив привычный порядок жизни и разом перечеркнув мечты и планы. Пока Сила была с ним, он еще мог надеяться. Теперь место надежды заняло ощущение бессмысленности и тупой предопределенности. Хотя… За неполные шесть месяцев он прошел массу интереснейших состояний - от отрицания до жгучей ненависти, от ненависти до леденящего ужаса осознания, от осознания до судорожных попыток что-то исправить, найти способ, решение, лазейку. Когда же его остервенелые потуги ни к чему не привели, появилась она - прогорклая, отчаянная обреченность. Она-то и осталась с ним по сей день.       С каким-то садистским удовольствием, воткнув недокуренную сигарету в переполненную пепельницу, обжег кончики пальцев. Забавное ощущение, непривычное. Все теперь в новинку, кроме страха, он - старый знакомый. Поднимаясь на ноги почувствовал, как мир на секунду закружился и встал на место, усмехнувшись, побрел на кухню.       Напившись воды из-под крана, вернулся в спальню, надо проверить рюкзак перед вылетом. Взглянул на часы - 3.47. Светает. Сквозь распахнутую балконную дверь виднелось подёрнутое бледно-розовой дымкой акварельное небо.       Кап… Кап… Кап…       Чёртовы кондиционеры... Может хоть там их не будет... Мысли разрозненны и отрывочны, путаются и переплетаются, кажутся ненастоящими и чужими. Проверил заряд батареи телефона и умных часов, отличная, кстати, штука, не даёт терять связь с реальностью. Ленкин подарок, как и все здесь, собственно. Даже квартира эта появилась её стараниями. Именно она, тогда, пять месяцев назад, увезла его из Новгорода, от тётки, пребывавшей на грани нервного срыва. Его, четвёртый день исступленно бьющегося в омерзительной до тошноты истерике, раз за разом режущего вены. Шрамы, кстати, до сих пор остались. Приехала, собрала его нехитрые пожитки и погрузила в самолёт до Москвы. Привезла его в эту квартиру, сообщив, между прочим, что это теперь его дом, и почти насильно влила в него полстакана виски. Он тогда, кажется, плакал, судорожно вздрагивая. Потом был укол морфина и блаженное забытие. Провал в пустоту.       В себя он пришел через сутки, Свеколт была рядом. Осталась с ним здесь, в этой квартире, методично и планомерно заставляя его жить, учила признавать действительность, обыденность и рутину. Крошечными, ежедневными шагами подводила его к принятию. Заставляла его существовать по-человечески. Приучала к тому, что обычному человеческому телу, не питаемому некромагией, необходимо регулярно есть и спать. К тому что еда не появляется сама собой, что за ней необходимо идти в магазин, тащить шелестящие, врезающиеся в ладони пакеты до дома, а затем готовить. К тому что одежду надо покупать, а после заботиться о её чистоте и опрятности. К тому что надо заправлять постель и мыть посуду. Простые, незначительные, примитивные действия. Они заставили его вынырнуть из вязкой трясины апатии. Они и Ленка.       Клочки воспоминаний всплывали на поверхности разума, вызывая слабую улыбку.       Вот Ленка в первый раз привела его в продуктовый. Помнится, он тогда бездумно шатался между стеллажей, тупо разглядывая их содержимое, и, наверное, был похож на душевнобольного. Красная корзинка, какие-то коробочки, пакетики, свертки, забавная тетка в чепчике спрашивает нужен ли пакет, кусок пластика вместо денег. Он хотел взять сигарет - его попросили показать паспорт. Он тогда нахмурил брови, привычно щелкнул пальцами и… Ничего не произошло. Тетка все также вопросительно смотрела, ожидая документ. Он растерянно уставился на Ленку, которая уже торопливо вытаскивала злосчастную книжицу из своей сумки. Тетка бегло взглянула в документ и отдала ему. Раскрыл, всмотрелся. Бейбарсов Глеб Викторович, гражданин Российской Федерации, дата рождения – 13 ноября 1998 года. Хм… В этом ноябре стукнет двадцатник. Он уже и забыл про свой биологический возраст.       А вот Лена притащила его в кинотеатр. Толпа народа, полный зал, духота. Она вручила ему ведро какой-то приторной дряни и велела наслаждаться просмотром. Крутили фильм про Вия, они тогда хохотали до слез. Единственные из всего зала.       Как-то вечером Свеколт торжественно преподнесла ему телефон. Гладкий и блестящий. В бешенстве он разбил его через пару часов за отказ повиноваться. Тоже самое произошло со вторым и третьим. А вот четвертый прижился, до сих пор цел и исправен. Он даже привык к нему.       В конце марта, за завтраком, она положила перед ним пластиковую карточку с его данными. Абонемент в спортзал в соседнем доме. Пару минут он тупо пялился на пластиковый прямоугольник, пытаясь сообразить, что должен с ней делать. Со злорадной ухмылочкой Ленка тогда сообщила, что сегодня в пятнадцать нуль-нуль его ждёт тренер,«бицуху качать». Он пытался было вяло отнекиваться, клоуна она, что ли, решила из него сделать? Но под напором её настойчивости быстро сдался.       В тот день, в зале, он вновь почувствовал себя живым. Как одержимый бежал на дорожке одиннадцатый километр, выставив на ней крутой уклон. Тренер, Саня, наблюдал за ним с задумчивым интересом. По его, Саниному, мнению, это черноволосый парень настойчиво желал свернуть себе шею, а заодно порвать все возможные связки и сухожилия. Но, что странно, был целёхонек и весьма бодр. Дорожка жалобно скрипела, словно умоляя добить не мучая. Пробежав двенадцать километров, он спрыгнул с тренажера и направился в душ, с Саней не попрощался, к вежливости подобного рода сложно было привыкнуть.       С того момента он приходил в зал каждый день. Тело благодарило его за это болью в мышцах и связках. Однако он был доволен, вес, стремительно его покидавший, вернулся в норму, недомогание и слабость наконец сменились прежней пружинистой силой. Как-то после тренировки Саня предложил заглянуть на секцию смешанных единоборств, Глеб, поразмыслив, согласился. Свой первый спарринг он помнил, как сейчас. Адреналин и азарт, бешеная ярость, подстегиваемая болью. Григорий Ильич, ведущий тренер секции, сказал ему тогда, что клетка – не поле брани и убивать там никого не нужно. Так у него появилось новое «хобби».       Кап… Кап… Кап… Кап…       От этой грёбаной капели можно сойти с ума… Сложил в рюкзак зарядные устройства, проверил паспорта во внутреннем кармане, билеты на самолет в боковом, наличные и кредитки в кошельке. Обезболивающие, антисептики, перевязочные, жаропонижающие, антибиотик – в дорожной аптечке. Также в рюкзак поместился ноутбук, два комплекта сменной одежды, незамысловатый набор средств личной гигиены и фляжка для воды с карабином. Вроде бы ничего не забыл.       В отдельной сумке набор сменных объективов, карты памяти, камера. Камера… Он увидел её в витрине магазина электроники, когда они с Ленкой таскались в этой душной людской клоаке, которую почему-то называют торговым центром. Лена заявила, что ему непременно нужна весенняя куртка, так как имевшееся пальто, по мнению Свеколт, уже совсем никуда не годилось. Он тогда зачарованно пялился на витрину, потом, кажется, долго крутил камеру в руках, не в силах сформулировать обуревавшие его эмоции, и, наконец вернул на прежнее место на полке. А когда наследующий день вернулся из спортзала, увесистая коробка ждала его на кровати. Он шумно выдохнул и собрался было возмутиться, но вспомнив, что в войне двух упрямств Ленкино давно одержало безоговорочную победу, бережно вскрыл упаковку.       С того момента прошло почти четыре месяца. Свеколт отбыла три недели назад, оставив после себя кастрюлю борща, несколько комплектов выглаженной одежды и заговоренную ею самолично кредитку, открывавшую доступ к оффшорным счетам давно почивших миллионеров. С момента приобретения камеры и до Ленкиного отъезда много чего произошло. Он окончил курсы фотографии, с блеском сдав выпускной экзамен, после чего получил от одного из преподавателей приглашение на вакансию фотографа в независимом новостном интернет-журнале. А дальше закрутилось... Фоторепортажи, ночные выезды, сбор материала, публикации... Он докупил объективы. Завёл блог. Накануне Ленкиного отъезда нужно было отснять материал для статьи о бандитских группировках, переживших девяностые. Для этого ему пришлось влезть на крышу здания заброшенного цеха какой-то давно простаивающей фабрики. Ночью. С оборудованием. Ждать сходки несколько часов. Но материал был просто уникальный, все главари (по совместительству бизнесмены и политики) крупным планом. Мирный, поначалу, разговор перерос в стрельбу и поножовщину. Четыре трупа. Он пролежал на той крыше до утра, продрог до костей, но был чертовски доволен собой.       После, отсматривая исходники, с кристальной ясностью осознал, что был некромагом от рождения, является им сейчас, и останется до самой собственной смерти, вне зависимости от наличия у него Дара. Смерть… Она являлась основополагающей частью его бытия и его самого. Именно поэтому старуха остановила свой выбор на нём, именно поэтому он выжил в пропахшей кровью и тленом Алтайской землянке, поэтому одолел Тантала.       На лучших его снимках всегда была смерть. Он был художником смерти, видел и чувствовал её как никто другой. На его фотографиях ощущался отпечаток её леденящего душу дыхания, виделся жуткий отблеск её косы. Кадры, сделанные им в ту ночь, прогремели в интернет-сообществе как взрыв гранаты. Статья собрала тысячи просмотров и комментариев, резонанс, произведённый ею, был впечатляющим. Несколько наиболее ярких кадров он опубликовал в своем личном блоге, редакции интернет-изданий наперебой предлагали выкупить исходники. Не продал. Просто не захотел.       Кап… Кап… Кап…       Да твою мать, когда это кончится!.. Заправил постель, пошел в душ. Вода принесла блаженную прохладу и свежесть. Стоя под упругими, холодными струями, размышлял о том, сколько пройдет времени, прежде чем он окажется здесь снова. И окажется ли? Выйдя из душа, направился на кухню, запустил кофе-машину. Прошелся по квартире – не забыл ли чего?.. В гостиной, на кресле, сиротливо валялась трость. Подошел, взял в руки, прошелся пальцами по шершавому костяному набалдашнику. Столько воспоминаний… Раньше трость казалась продолжением руки, неотъемлемой её частью. Да что греха таить, сейчас тоже кажется, только больше нет никакого смысла в этой деревянной палке с замысловатой отделкой. Решил убрать эту бестолковщину в шкаф, к папке с ЕЁ портретами, от которой он так и не смог избавиться. Папка эта, вместе с маленькой бархатной коробочкой, обитали на третьей снизу полке шкафа, под стопкой зимней одежды. Достал, дотронулся до завязок, не смог открыть. Убрал на прежнее место. Он не открывал её с момента утраты Дара и не знал, сможет ли сделать это когда-либо. Бросил затравленный взгляд на этот бархатный кошмар, до него он не смог даже дотронуться. Пристроив трость в углу платяного отделения, отправился пить кофе.       Рассвело. Жаркое июльское утро накатывало на город словно гигантская волна, обдавая блеклые кварталы своей золотисто-розовой пеной. Во дворе начинала просыпаться жизнь. До самолета пять часов.       Захватив кружку с кофе, прошел на балкон, хотелось курить. Чаще чем обычно. И как он согласился на эту авантюру?.. Не бессмертный ведь больше.       Кап… Кап… Кап…       Он ненавидел кондиционеры даже больше назойливых идиотов. И как можно дышать этим сухим, прогорклым, мертвым воздухом? Лучше уж терпеть жару. Но, даже учитывая, что он наотрез отказался устанавливать эти мерзкие агрегаты в своей квартире, они умудрялись действовать на нервы извне.       Совсем скоро он приедет в аэропорт, пройдет регистрацию и сядет в «самолёт с серебристым крылом», который спустя четыре с копейками часа приземлится в Багдаде. Там он встретится с Кириллом - репортером с которым познакомился как раз после публикации тех самых снимков с криминальных разборок. С Кириллом, на удивление быстро уговорившим его на это безумие. С Кириллом, решившим показать миру ужасы войны.       В Багдаде они погрузятся в вертолёт с такими же сумасшедшими как они и полетят до пригорода Тикрита. А дальше - на джипах... Постараются добраться до зоны боевых действий, где, если все удастся, он будет снимать.       Осталось только пережить кондиционеры в самолете...