Глава II
29 сентября 2020 г., 12:02
Господи мой, прохладный, простой, улыбчивый и сплошной тяжело голове, полной шума, дребезга, всякой мерзости несмешной протяни мне сложенные ладони да напои меня тишиной я несу свою вахту, я отвоевываю у хаоса крошечный вершок за вершком говорю всем: смотрите, вы всемогущие (они тихо друг другу: “здорово, но с душком”) у меня шесть рейсов в неделю, господи, но к тебе я пришел пешком рассказать ли, как я устал быть должным и как я меньше того, что наобещал как я хохотал над мещанами, как стал лабухом у мещан как я экономлю движения, уступая жилье сомнениям и вещам во сне одни психопаты грызут других, и ты просыпаешься от грызни наблюдать, как тут месят, считают месяцы до начала большой резни что я делаю здесь со своею сверхточной оптикой, отпусти меня, упраздни я любил-то всего, может, трех человек на свете, каждая скула как Кетмень и до них теперь не добраться ни поездом, ни паромом, ни сунув руку им за ремень: безразличный металл, оргстекло, крепления, напыление и кремень Господи мой, Господи, неизбывные допамин и серотонин доживу, доумру ли когда до своих единственных именин побреду ли когда через всю твою музыку, не закатывая штанин через всю твою реку света, все твои звездные лагеря, где мои неживые братья меня приветствуют, ни полслова не говоря, где узрю наконец воочию – ничего не бывает зря где Ты будешь стоять спиной (головокружение и джетлаг) по тому, как рябью идет на тебе футболка, так, словно под ветром флаг я немедленно догадаюсь, что ты ревешь, закусив кулак
(Автор – Вера Полозкова)
Волна обжигающе-горячего воздуха обдала его на выходе из аэропорта, осев на губах привкусом пепла и пыли. Ну и пекло… Солнце слепило глаза и плавило асфальт. Здесь даже жарче чем сейчас в Москве. После суматохи и шума аэровокзала улица казалась неожиданно тихой и безлюдной. Глеб дошел до автобусной остановки, аккуратно опустил на лавку сумку с камерой и принялся рыться в рюкзаке в поисках бутылки с водой, купленной в Дьюти Фри. - Здарова!.. От неожиданности он вздрогнул и излишне резко обернулся, едва не вывалив из рюкзака все вещи. Щурясь от яркого света, не сразу признал Кирилла в заросшем щетиной мужчине с банданой на голове. От его собеседника это не укрылось. С ехидной ухмылкой тот вопросил: - Что, от твоих любимых кондиционеров память отшибло? Или её у тебя на таможне изъяли? Паршивец. Каждый раз одно и тоже. И почему он это все терпит? Пока Бейбарсов пытался придумать соразмерный прозвучавшей колкости ответ, репортер уже подхватил его сумку с аппаратурой. - Давай, собирай уже свои манатки и погнали, нас все ждут, - затараторил он, указывая рукой на стоявший неподалеку, побитый жизнью и обстоятельствами, джип. Придя в себя от неожиданного напора, Глеб, усмехнувшись, застегнул рюкзак и закинул его на плечо. - Кир… - Чего? -Ты прям ни капли не изменился. Кирилл махнул на него рукой. Журналист и фотограф направились в сторону автомобиля.***
Со всеми задержками и проволочками до лагеря миротворцев они должны были добраться к утру. В районе двух часов после полуночи, на одной из заправок, он решил выйти из машины, чтобы купить в придорожном магазинчике сигареты и солнечные очки, без которых здесь, как оказалось, днем невозможно было находиться непривычному человеку. Ночью было также холодно как жарко днем. Такие перепады температур приводили тело в замешательство. Ещё недавно оно изнывало от иссушающей жары, теперь же, холод, пробегая ледяными мурашками вдоль позвоночника, заставлял его сжиматься и втягивать голову в плечи. Глеб вышел из магазина и быстрым шагом направился в машину, желая, как можно скорее оказаться на сиденье с подогревом. Он уже потянулся было к дверной ручке, но, случайно, вскользь, зацепил взглядом небо. Отдернул руку, отошёл на пару шагов. Заставил себя расправить плечи. Наощупь нашарил в кармане сигареты, неловко, онемевшими от холода пальцами чиркнул зажигалкой, закурил. Поднял голову. Всмотрелся. Бесконечная, усыпанная звёздами небесная простыня казалась неправдоподобной в своей невероятной величественности. Ошарашивала. ⁃ Впечатляет, скажи? - Кир снова подкрался незаметно и протянул ладонь за сигаретой. Отдал ему всю пачку. ⁃ Впечатляет...***
Миротворческий лагерь, расположившийся близ полуразрушенной деревни в пригороде Тикрита, представлял из себя скопление наскоро возведенных бараков, шатров военного образца, транспортных контейнеров и маленьких разномастных палаток. Лагерь, кишевший людьми, занятыми своей утренней рутиной, напоминал муравейник и не вызывал ассоциаций с войной и кровопролитием. Они въехали на его территорию около семи утра поместному времени. Покинув автомобили, группа, с которой они прибыли, состоявшая из волонтеров и представителей прессы, начала неспешно разбредаться по лагерю. Кирилл, по обыкновению немногословный, уверенно вел его сквозь этот палаточный лабиринт. Налившиеся свинцовой тяжестью, после двух бессонных ночей, веки, норовили опуститься вопреки желанию самого Бейбарсова. Он осоловело оглядывался по сторонам, равнодушно отмечая несущественные детали происходящего. Вот люди в военной форме оживленно переговариваются, распивая что-то из термосов, дымят, смеются. Вот полевая кухня, с лениво, в полруки работающими поварами, за которым резво бегают чумазые, крикливые дети в потрепанной одежде. Вот компания людей, видимо волонтеров, готовит себе нехитрый завтрак, расположившись возле палатки. - Эй, спящая красавица!Пришли, - голос Кирилла выдернул его из болота дремотных мыслей. Журналист указал на небольшую палатку на окраине городка и, церемониально кланяясь, сделал пригласительный жест. Слегка пригнувшись, Глеб прошел внутрь. В палатке обнаружились две походные раскладушки, стул, складной столик и электрогенератор. Подойдя к не застеленной кровати, пристроил у изголовья рюкзак и сумку с камерой, а затем неуклюже опустился на нее прямо в одежде. Сон одолевал. - Эй, эй, эй! Ты чего, на курорт приехал!? А ну не спать! Не спать, я сказал! – возмущенный голос Кира пробивался через сонную пелену, словно через вату. - Иди к черту… - вяло, едва слышно, прошептал Бейбарсов и провалился в глубокий сон.***
Твою мать... Весь объектив засыпан песком. Ветер, чтоб его!.. Глеб остановил съемку и снял камеру со штатива. Вчера ночью он установил его здесь, на каменистом возвышении в паре километров от лагеря, для того, чтобы снять солнечный путь от рассвета до рассвета, и смонтировать получившееся в полутораминутный ролик, но, вернувшись, обнаружил, что аппаратура засыпана песком и пылью. Расположившись на нагретом солнцем шершавом валуне, принялся осматривать объектив. Может быть и удастся очистить его не поцарапав. Часы показывали без пятнадцати девять утра, солнце еще не стало опаляющим и мягко грело. Наслаждаясь тишиной и одиночеством, он неспешно достал термос с крепким черным чаем. Четыре месяца здесь прошли как неделя. Материала за это время накопилось много, даже с излишком, они с Киром неплохо поработали. Удалось снять разрушенные поселки и деревни, беженцев, пленных, калек, раздачу гуманитарной помощи и очереди за питьевой водой, однажды ему даже негласно позволили фотографировать военную операцию по захвату террористов. Работать с людьми, жизни которых разрушены войной, оказалось нелегко, особенно понимая, что один он был не в силах помочь всем нуждающимся. Поэтому каждый раз, испытывая удушающий приступ жалости, он говорил себе, что приехал сюда как раз для того, чтобы вытащить на поверхность и показать миру всю гниль и грязь происходящего, привлечь к проблемам этих людей как можно больше внимания. Особенно тяжело было видеть детей, оставшихся без родителей. Брошенные всеми, растерянные и напуганные, они встречались повсеместно, некоторые из них прибились к лагерю миротворцев. Дети эти, были разными, совсем малыши и почти подростки, наивные и потерянные, жестокие и озлобленные, тем не менее оставаясь всего лишь детьми. Отхлебнув чай, вяжущий и горьковатый, он обдумывал детали предстоящей съемки. Сегодня ночью, примкнув к группе беженцев и сопровождающих их военных, они с Кириллом отправятся собирать материал об эвакуации людей в безопасные регионы, через созданный стараниями миротворцев гуманитарный коридор. Щелчок зажигалки, вдох… Первая сигарета за день всегда бьет в голову. Откинулся спиной на каменистый выступ и прикрыл веки. Он пришел сюда один, словно стараясь скрыть нечто постыдное и запретное. Открыл глаза. Нашарил в кармане джинсовой куртки блокнот и карандаш, достал, раскрыл на чистой странице. Поднес карандаш к бумаге. Отдернул руку. Шумно выдохнув, с усилием провел ладонью по лицу, затянулся. Уже который день ему чудовищно хотелось увидеть ЕЁ лицо, хотелось до дрожи в поджилках и сбившегося дыхания, до тошноты. Он не рисовал много месяцев, а о Ней и вовсе старался не вспоминать, но что-то внутри него, неугомонное и яростное, жаждало, требовало, умоляло. Карандаш заскользил по бумаге, выводя знакомые черты. Гроттер, даже нарисованная, умудрялась заглядывать своим раскосым, пронзительным взглядом в самую душу, выворачивая её наизнанку. Дотронувшись до рисунка подушечками пальцев, мягко улыбнулся. Он простил её. Простил ей все что с ним произошло, что она предпочла ему другого, что она растоптала его любовь и жизнь. Удивительно. На другом конце света, в чужой, незнакомой стране, раздираемой кровавым противостоянием, он наконец-то обрел покой.***
Около десяти вечера они с Киром заняли свои места в последнем отправлявшемся сегодня автобусе с беженцами. Лишнего с собой не брали, должны были вернуться к утру. Журналист взял с собой небольшой рюкзак, Глеб же и вовсе ограничился тем, что пристегнул к поясу флягу с водой и повесил на шею камеру. В автобусе было душно и шумно, людей набилось под завязку. Бейбарсов зевнул и отвернулся к окну, Кир же, неплохо знавший арабский, общался с окружающими и делал пометки в своем блокноте. 22.23. Тронулись. Ехали не торопясь, без спешки, соблюдая осторожность. Уставшие, изможденные, измотанные чередой лишений люди, дремали на своих местах. Кирилл слушал музыку в наушниках. Автобус погрузился в тишину, нарушаемую лишь шумом двигателя и шуршанием шин о дорогу. Сквозь заднее стекло пробивался свет фар едущей позади машины сопровождения. Глеб, откинувшись на спинку сиденья и натянув на голову капюшон толстовки, бездумно пялился на мелькавшие за окном размытые очертания брошенных поселков, пока наконец не задремал.***
Пробуждение было резким и болезненным - он слетел со своего места и приложился носом и правой скулой о спинку впередистоящего сиденья. Тоже самое произошло почти со всеми пассажирами. Автобус остановился. Люди боязливо переговаривались, в начале салона заплакал ребёнок, нарастал тревожный гомон. Впереди прогремели взрывы. - Приехали, - Кир, как и всегда, был лаконичен в своих высказываниях. Снаружи послышалась стрельба, хриплый голос надсадно закричал и стих. Водитель выглянули в салон и что-то выкрикнул на арабском, женщины в ответ запричитали. Автобус начал торопливо разворачиваться. - Первый автобус в колонне подорвался на мине, нас здесь, видимо, ждали, - Кирилл пытался разглядеть в окне происходящее снаружи, но пыль и песок от взрыва надежно скрывали все от глаз. Водитель гнал со скоростью, на которую старый автобус, забитый людьми и барахлом до отказа, явно не был рассчитан, мотор захлебывался визгом. - Зачем им нападать на кучку беженцев? - Глеб был растерян после сна и пытался удержаться на сиденье, не разбив при этом камеру. - Сложно наверняка сказать, что в голове у обдолбанных фанатиков... Но я думаю им нужны заложники, - Кирилл отвечал отстранённо, пытаясь одновременно с этим остановить кровь, сочащуюся из рассеченной брови. Послышался свист, а затем заднее стекло разлетелось вдребезги. По автобусу стреляли. Поднялся крик, кто-то громко молился. Было ли ему страшно? Пожалуй, нет. Из всех имевшихся чувств выделялась растерянность. Хотя... была ещё какая-то усталая радость, облегчение. Неужели сейчас все закончится? Неужели его земной путь вот-вот прервётся и не будет больше страхов и сомнений? Он знал наверняка - его не ждут райские сады. Ну и пусть. Черт с ними!.. Лишь бы не терзаться больше надеждой. Надежда… Эта маленькая дрянь жила на задворках его сознания, давила на самые сокровенные части души, дескать, а может все ещё?.. Что означало это самое ещё он не мог ответить даже сам себе. В голове всплыл ЕЁ образ и губы сами собой искривились в улыбке. Пули разрывали обшивку, на бешеной скорости автобус подпрыгивал на каждой кочке, а затем грузно наваливался на стойки, заставляя их протяжно скрипеть. Раздался гулкий удар в районе двери в передней части, а после ещё один. - Бейбарсов, держись, нас таранят, - Кир почти кричал. Глеб вцепился в сиденье так, что запястья онемели и закрыл глаза. Удар. Автобус пошёл юзом, накренился и завалился на бок.***
Что-то горячее и вязкое заливало глаза. Кровь. Его кровь. Кто-то хлопал его по щекам. - Живой? - голос Кирилла доносился словно издалека, а слова, казались ничего не значащими. - Живой, - пришёл в себя, попытался сесть. Нога взорвалась болью, видимо вывих. Для него, привычного, не страшно. Он и сам в состоянии вправить сустав, но не сейчас, не сейчас… Голову вело, к горлу подкатывала тошнота. Кир, обошедшийся, видимо, без значительных травм, пытался подтащить его к разбитому заднему окну.Сделав над собой усилие, поднялся на локтях, выставив вперёд колено здоровой ноги, встал. Наступать на правую ногу было мучительно, но терпимо. С помощью Кирилла они выбрались наружу, где уже находились остальные выжившие. Вдалеке стихла перестрелка. В пыльном облаке виднелись приближавшиеся к ним джипы. Глеб снял с себя чудом уцелевшую камеру и накинул на шею Кириллу. ⁃ Уходи. Беги в лагерь, скажи им, - голова кружилась. Кир пристально посмотрев на него, кивнул. ⁃ Постарайся не скопытиться, пока меня нет, - хлопнув Глеба по плечу, он скрылся в ближайших зарослях кустарника.***
Выживших оказалось двенадцать человек, из которых трое были детьми. Их погрузили в грузовик, судя по запаху, использовавшийся обычно для перевозки скота. Везли недолго, может быть около часа. А это значит, что база террористов находилась совсем рядом с лагерем. Грузовик остановился, снаружи переговаривались на арабском. Распахнувшиеся двери впустили в темноту кузова ослепляющий солнечныйсвет. Послышалась искорёженная акцентом, но явнорусская речь. - Выгружайте этих свиней и в барак их, - Глеб, ослепленный солнцем, не видел говорившего. Кто-то запрыгнул в кузов. Шаги по металлическому полу отзывались гулом, хриплый голос озвучил приказ, в ответ на который пленники начали боязливо подниматься на ноги и двигаться к выходу. Зрение постепенно восстанавливалось и Бейбарсов смог разглядеть невысокого, седовласого моджахеда средних лет, в руках у него был автомат.***
В бараке, наполовину вкопанном в землю, было темно. Да, в бытность магом смерти, ему бы даже понравилось. Глаза снова привыкли к темноте и Бейбарсов смог разглядеть обстановку. Наспех сколоченные стены, низкий потолок, отхожее ведро в дальнем углу. Люди, боязливо жмущиеся к стенам. Сказать, что атмосфера была давящая, значит не сказать ничего, казалось даже воздух был перенасыщен ужасом и паникой. Ему наконец-то удалось вправить надколенник и теперь он, обливаясь липким потом, сидел, привалившись к стене и прикрыв глаза. Спина, по которой седовласый конвоир пару раз прошелся прикладом, надсадно ныла. Эх, была бы Сила при нем… Развоплотил бы ублюдков. В момент, когда дверь распахнулась, ужас, ледяной волной, накрыл Глеба с головы до ног. Время, казалось, потеряло свою плотность и тянулось, тянулось, тянулось… Кир, избитый и пыльный, безвольно висел в руках двух арабов. Словно куклу, не жалея, его швырнули на земляной пол. Он не шевелился. Когда дверь закрылась, Бейбарсов со всей возможной скоростью приблизился к журналисту и перевернул его на спину. Без сознания, но дышит. Лицо, залитое кровью, отражало следы побоев. Дверь снова отворилась и в барак вошел смуглый молодой мужчина, сопровождаемый людьми с автоматами. - Кто журналист? – смуглый сильно гнусавил и проглатывал слова. Ему ответили на арабском, указав кивком на Кира. - Тащите эту мразь, нам с ним предстоит долгий разговор, - моджахеды направились в их с Кириллом сторону. - Это я. Я, Кирилл Громов – журналист. А это мой фотограф, - Бейбарсов кивнул на Кира, - и камера должна была быть при нем. Гнусавый покосился на своих спутников, те пожали плечами, мол, кто этих неверных разберет. - Журналист, говоришь? Ну пойдем, побеседуем, журналист.***
Били его долго и со вкусом, никуда не торопясь и, видимо, без особой цели. Пытались выбить из него мольбы о пощаде, что, к слову, не удавалось даже старой ведьме. Куда им до неё, не доросли еще. Натешившись, его усадили на стул и окатили водой. Неподалёку от него, расположившись на деревянной лавке, сидел гнусавый. - Ну, как самочувствие? Голова не болит? – спросил он почти сочувственно. Вид человеческих мучений явно доставлял ему удовольствие. - Превосходно, никогда не чувствовал себя таким бодрым, - Бейбарсов улыбнулся разбитыми губами, - хотелось бы знать, чем вызвано такое пристальное внимание к моей скромной персоне? - А сам-то как думаешь? Из-за тебя и этого фотографа половину наших рассекретили. К тому же, вы долго прожили в лагере и знаете, где хранят боеприпасы, а так как твой друг еще долго никому ничего рассказать не сможет, придется тебе просветить меня на этот счет. - Очень жаль, но я, в силу своих морально-этических убеждений, не смогу помочь в этом вопросе – Бейбарсов ухмылялся, и от его ухмылки окружающим становилось не по себе. Ну а что? Если уж умирать, так с достоинством. - Что ж, это вопрос времени.***
Почти полночь. Он сидел на заднем сидении прокуренного уазика, придерживая правую руку, обмотанную какой-то тряпкой. Миротворцы накрыли базу террористов час назад, когда ему доламывали четвертый палец правой руки. Ублюдки так и не смогли добиться от него ни слова. Уазик остановился на въезде в лагерь и Глеб, выйдя из машины, увидел, как Кира, так и не пришедшего в сознание, переносят в медсанчасть. Камера, найденная военными, была безнадежно разбита, и болталась на шее, не представляя теперь никакой практической ценности. Направляясь в свою палатку, он неловко, одной левой рукой, достал из нее карту памяти и спрятал в карман. Правая рука пульсировала обжигающей болью и Глеб, почти наверняка, знал, что сохранить все пальцы не удастся. Ему требовался врач, но в санчасти сейчас не до него, а значит есть полчаса, чтобы просто посидеть в тишине. Дойдя до палатки, он привычно пригнулся и шагнул внутрь. Постороннее присутствие он почувствовал еще до того, как щелкнул выключателем походного светильника. Разглядев, в тусклом свете, присутствующего, он удивленно замер, но взял себя в руки. - Сейчас? – слегка обескураженным, но твердым голосом произнес он. - Чаво, сейчас? Зашла вот, с днем рождения поздравить, - ответил сипловатый старушечий голос. На раскладном стульчике в дальнем углу палатки, неторопливо попивая что-то из мятой жестяной фляжки, сидела Аида.
