сладкая гниль

      Алекс довольно улыбается, разглядывая своё отражение в зеркале, и возвращает подводку обратно в мамину косметичку, вместо неё выуживая персиковую помаду. Хорошо, что она не следит за таким, и он может беспрепятственно одалживать у неё косметику, не переживая, что она заметит и начнёт задавать вопросы. Её это вообще мало интересует, она покупает помаду и тени просто так, зачастую выбрасывая их почти неиспользованными — тушью и подводкой она пользуется чаще, так что у неё на всякий случай всегда есть две-три штуки. И ему это на руку — можно спокойно учиться краситься, ни о чём не волнуясь, пока родители улетели в очередную экспедицию, оставив его дома одного. Точнее с дядей Джонатоном, но тот уже закрутил роман с какой-то женщиной и почти переехал к ней, изредка навещая его.       Что ж, для него же лучше.       Взволнованно крутанув колпачок в пальцах, он старательно наносит помаду на губы, надеясь, что Имхотеп оценит и ему понравится — Алекс специально выискивал в интернете фотографии макияжа, что делали в Древнем Египте, и целых полторы недели учился правильно и красиво его наносить. Самая трудная часть это нарисовать узор под глазами ровно, с первого раза, но он вроде вполне приноровился и теперь у него хорошо получается.       Глубоко вдохнув, он бросает взгляд на часы, радостно улыбаясь. Половина восьмого, с минуту на минуту придёт Имхотеп. Крутанувшись на стуле, он придирчиво разглядывает себя в зеркале, выискивая недостатки, проверяя, всё ли идеально — они не виделись целую неделю, и Алекс безумно соскучился по мужчине. Ему не терпится вновь оказаться в обжигающих объятиях, ощутить запах и впиться поцелуем в губы. Вспомнив, во что перерос их последний поцелуй, Алекс краснеет, сдвигая бёдра, чувствуя волну жара, пронёсшуюся по низу живота.       Иногда быть подростком — полный отстой.

***

      Имхотеп раздражённо поправляет плащ, быстрым шагом направляясь по коридорам в хозяйскую спальню. Долгие поиски артефакта, способного вернуть ему силу и нормальное живое человеческое тело увенчались ничем — простой пустышкой, красивой безделушкой, в которой нет ни капли магии. И он всё ещё мумия, не мёртвый, но и не живой. Впрочем, это состояние его почти не волнует, как и Алекса. Куда больше его бесит невозможность восстановить былую силу, способность управлять стихиями так, что сравнять город с землёй было бы так же просто, как раздавить муравья.       Он прикрывает глаза на мгновение, прогоняя ярость, не желая портить момент долгожданной встречи со своим мальчишкой — даже столь короткая разлука длиною в семь дней оставляет болезненный осадок, камнем лежащий на душе всё это время. Поразительно, как мало нужно, чтобы привязаться к кому-то. Кажется, что ещё вчера Алекс был ребёнком, с упрямой храбростью противостоящим ему. А теперь они любовники, связанные крепкими узами судьбы и похоти.       Этот век принёс ему много неожиданностей.       Почти невесомо коснувшись старательно приготовленного подарка, он отдёргивает руку, сжимая в кулак — нервы шалят, и терпение уже на пределе. Воображение рисует красочные картины воссоединения, и густая застывшая кровь начинает двигаться по венам, разливая по телу жар вожделения.       Сладостное вожделение, смешанное с ненавистью и нежностью — пожалуй, идеальное описание того, что он испытывает к мальчишке.       Наивная влюблённость, смешанная с желанием быть нужным и ведомым — идеальное описание того, что мальчишка испытывает к нему.       Они прекрасно подходят друг другу.       Усмехнувшись, он толкает дверь, заходя в комнату, и тут же застывает, поймав взгляд Алекса в отражении зеркала. — Привет, — неловко улыбается мальчишка, поворачиваясь и смущённо опуская ресницы.       Имхотеп шокированно смотрит на отливающие золотом веки, насыщенно чёрные узоры вокруг глаз и губы, такого невыносимо вызывающего цвета, что желание поцеловать их, слизывая стоны, становится почти болезненным, сотней скарабеев скользя под кожей и сосредотачиваясь в животе, копошась и множась, щекотая маленькими лапками внутренности. Ему хочется сжать мальчишку в объятиях, сорвав с него халат, и трогатьтрогатьтрогать, вылизывать его тело, пока Алекс не начнёт умолять остановиться, пока не станет выгибаться до хруста, пока не сорвёт голос от криков и стонов, пока в его глазах не останется ни капли разума, пока он не насытится им сполна.       О, великий Анубис, что же ты делаешь со мной, мальчик? — Что скажешь? Тебе нравится? — Алекс нервно стискивает пальцами сведённые колени, и Имхотеп находит это крайне очаровательным. — Да. У меня тоже есть для тебя подарок, — он подходит ближе, сдерживая себя, и достаёт браслеты, показывая их на вытянутых ладонях. — Ого.       Аленс завороженно разглядывает украшения, кончиками пальцев касаясь змеиных голов, и обводит всё туловище золотой змеи, что должна будет обвиться вокруг его запястья. Его глаза блестят магическим светом в отблесках ламп, и момент кажется поистине важным и чарующим, волшебным, наполненным чем-то особенным, чему нельзя дать название, ибо не придумал ещё человек таких слов. — Надень один на меня, — мягко говорит Имхотеп, и Алекс повинуется, бережно заключая его руку в ободок из золота.       Он довольно улыбается, ласково проделывая то же самое, и внутри что-то дрожит от чувства единения, чего-то такого, что он не испытывал даже рядом с Анк-су-намун, которая понимала его лучше других и принимала таким, какой он есть. Но она была рядом с ним пока он был красив, молод и влиятелен, а стоило исчезнуть живой привлекательной плоти и высокому статусу — она исчезла, решив добиться всего самостоятельно. В то время как Алекс рядом с ним, касается его мёртвой кожи и пахнет возбуждением, старается быть соблазнительным для него и переживает о том, как бы не показаться слишком ветреным и развратным.       Разве он не прелестен?       Имхотеп наклоняется, жадно сминая пухлые губы, как желал, размазывая помаду, приспуская шёлковый халат с покатых плеч. Алекс пылко отвечает, разводя ноги в стороны и удовлетворённо постанывая, и обнимает его за талию. Они оба скучали, они оба жаждали этой встречи и этого поцелуя, они оба нуждаются в большем.       Только в такие моменты Имхотеп рад, что пролежал в саркофаге три тысячи лет.       Только ради этих поцелуев он готов это повторить.