Последние дни моей жизни

Я не ожидал, что Эрик приедет ко мне сам. Выходя из школы, я, как обычно, брёл через двор, размышляя, идти ли к Диди или же нет. Но едва я вышел за ворота, мои глаза наткнулись на знакомую рыжую голову. Эрик стоял у машины, где сидела его явно недовольная мама. Мадам Винтер никогда меня не любила, и я даже представить не мог, что она привезёт Эрика. Но вот он был здесь, и, увидев меня, бросился навстречу, сбивая с ног. Я был безумно счастлив, но не мог отвести взгляда от его матери. Она смотрела на меня поверх очков, всем своим видом выражая презрение. Я решил для себя, что её невозможно переубедить, что её невозможно заставить что-либо сделать или задобрить. Поэтому сразу же забыл о ней, потому что всё, что было важно, — это Эрик, который приехал ради меня. Его объятия, звонкий голос, рассказывающий какую-то очередную историю, заполнили меня радостью. Эрик сказал, что он со мной на весь день, и я тут же побежал с ним в сторону бара. Я был так счастлив, что хотел поделиться с ним своей огромной тайной. Открыть её Эрику казалось обыденным и даже необходимым. Я всегда верил, что могу рассказать ему всё, что угодно. Он никогда меня не упрекал и не осуждал. Эрик был тем, кто никогда от меня не отворачивался и никогда не бросал. Поэтому я был уверен, что узнай он о моём знакомстве с Диди, ничего бы не изменилось. Между нами всё осталось бы так же, как и было, только теперь у нас появилась бы общая и великая тайна. Когда мы вошли в бар, мне показалось, что Николай изменился. Не было его привычной улыбки, а голову сжимали бинты, словно кольца, стягивающие его череп и усиливающие боль. Увидев меня, он лишь немного округлил глаза и мягко улыбнулся. Бьянка стояла за баром, как обычно, а я, крепко держа Эрика за руку, повёл его вглубь помещения. Он озирался по сторонам, но также крепко держал меня за руку, доверяя мне полностью. Перед дверью кабинета Диди я застыл, и мне потребовалось время, чтобы сделать вдох и постучать. Я вспомнил свой прошлый визит, который был около недели назад, а может, и больше, и побледнел. Сильная бледность охладила мою руку и заставила потускнеть даже мои яркие глаза. Дверь открылась, и я увидел его. Диди, как всегда, улыбался, когда видел меня, а затем перевёл взгляд на Эрика, кивнув тому. Он отступил в сторону, пропуская нас внутрь. Я усадил Эрика на диван, а сам невзначай бросил взгляд на стену. Она была идеально чистой, и только потом я заметил, что и ковёр сменили. — Представишь мне своего знакомого? — раздался голос у меня над ухом. Я задрал голову и встретился с глазами Диди, нависающего надо мной. — Это Эрик. Мой лучший друг, — гордо заявил я, а Эрик спрыгнул с дивана и подошёл ближе. Диди протянул руку. — Приятно познакомиться, молодой человек. — Взаимно. А как вас зовут? — Диди, — ответил он с лёгкой усмешкой. Папочка любил это прозвище. Никто уже не помнил, когда оно появилось, но теперь он официально приватизировал его. Даже в высших кругах его звали не по имени, а по прозвищу, которое ему так шло, и он не был против. В тот день Эрик задал мне вопрос, на который я до сих пор не знаю, как ответить. Он спросил: "Кто для тебя Диди?" Я долго об этом думал. Диди стал для меня не просто другом или знакомым. Мы не общались часто, но могли говорить часами. Он не звал меня, но я постоянно приходил к нему. Он видел моё лицо и сразу понимал, что со мной случилось. Он не ругал меня, но объяснял. Он не кричал, но умел слушать. Однажды зимой я пришёл к нему в одной раскрытой куртке, за что был отчитан. Надев на меня шапку, он вытащил откуда-то шарф. Тогда я выпалил: "Что-нибудь ещё, папочка?" Вот так и появилось это обращение. Папочка был тронут. Хотя по его ошарашенному лицу было сложно понять это сразу. Но, учитывая то, что он попросил меня повторить свои слова, стало ясно, что ему понравилось. И я снова назвал его папочкой. И снова. И снова, при каждой следующей встрече. Он трепал меня по голове и просил назвать его так ещё раз. Иногда я отвечал, что "это ещё надо заслужить," после чего мы вместе смеялись, и я снова звал его папой. Паркер был мне отцом — строгим, в меру добрым и любящим, а Диди стал папочкой. Когда я впервые назвал его так при Бьянке, она уронила стакан, разбив его об пол, но даже не обратила на это внимания, ошеломлённо глядя, как Диди поднял меня в воздух и унёс к себе, потому что у меня был урок физики. Если Моника и Паркер решили оставить мои способности к техническим наукам для старших классов, то Диди капитально взялся за моё обучение. Так, под его чутким руководством, с некоторыми паузами между занятиями, я обрёл некого учителя, бравшего в оплату мою жизнь. В тот день на столе лежал его пистолет, который он никогда не убирал, но и не оставлял в открытом доступе рядом со мной. Когда Диди на что-то отвлёкся, я не удержался и скользнул пальцами по ледяной манящей стали. В тот момент Диди это заметил и улыбнулся. Вложив пистолет мне в руки, он начал двигать моё тело, ставил пальцы, придерживая снизу мои тогда ещё слабые для такой тяжести руки. — Медленно жми на курок, когда будешь готов, — раздался его голос над моим ухом, и я, тяжело дыша, сверлил взглядом одну и ту же точку в стене. Руки начали трястись, но я не отпускал оружие. Палец Диди проскользнул к курку, и он начал медленно давить. Я почувствовал преграду — и осознал, что сейчас будет выстрел. Громкий звук заставил меня зажмуриться и сжаться, но когда я открыл глаза, то увидел проделанную пулей точку на лице человека на картине. Завороженный, я смотрел на неё, в то время как Диди одобрительно похлопал меня по плечу, тихо посмеиваясь. Забрав оружие из моих рук, он поднял меня на руки и вынес из кабинета. Я всё это время молчал. Может, какие-то звуки и доносились от меня, но я помню тот треск, что так явно раздался у меня в голове. Мне понравилось. Мне понравилось чувствовать отдачу, запах пороха и звон вылетевшей гильзы. Понравилось. С каждым следующим визитом я всё меньше замечал, что происходит вокруг. Всё чаще спотыкаясь, щурясь и ощупывая предметы перед собой, я привлёк внимание родителей. Насильно меня отвели к врачу, который хватался за волосы, увидев результаты моих анализов. Но больше всего его удивляло то, что у меня не было раньше никаких жалоб, ведь так резко ухудшаться зрение не могло — это был длительный процесс. Он был отчасти прав: я действительно замечал изменения, но не обращал на них внимания, пока это не достигло критической точки. Мои первые очки были невероятно неудобными и жуткими, и я твёрдо решил без необходимости их не носить. Толстая круглая оправа, веснушчатое лицо и кудри не делали ситуацию лучше. Как меня ещё в школе за такой вид не избили? Эрик откровенно ржал с моего прикида, за что я его гонял по всей улице, хотя в итоге он проникся сочувствием и глубоким любопытством. Он затащил меня на нашу стройку, сел рядом и начал спрашивать, что я вижу в дали. Я, спокойным и даже сонным голосом, рассказывал этому дураку, сколько людей вышло из здания, во что был одет мужчина в красной машине или как назывался новый магазин выше по улице. Я не возражал, если его это так веселило, но в то же время ощущал себя не в своей тарелке. Почему я отличаюсь от других? Лучшие моменты были под вечер. Мы с Эриком лежали на траве пустыря или на арматуре стройки, смотря на звёзды. Тот, кто найдёт больше созвездий, должен был угостить другого мороженым. Скажу сразу: я ни разу не проигрывал. Поддаваться? Черта с два! Этот олух сам напросился, зато мороженым я был обеспечен всё детство. Конечно, я знал, что всё это лишь глупая игра, придуманная Эриком, чтобы развлечься. Он всегда так поступал. Когда мне становилось плохо, он был единственным, кто это понимал, подставлял плечо и пытался отвлечь. Была ещё Лилия. Моя сестра, о которой я вам раньше рассказывал. Она была старше меня на пять лет, и мы нечасто виделись в детстве, ведь она часто отсутствовала дома. Однако это не помешало нам наладить тёплые отношения. Она была единственной из моей семьи, кто знал, чем я занимаюсь. Когда я ей это рассказал, она заплакала и крепко меня обняла. Может быть, от разочарования, беспокойства или страха, но она никому не сказала, сохранив тайну. Когда я возвращался домой, она садилась у моей кровати, думая, что я сплю, и плакала. Я помню её тихие всхлипы в ночи и нежные руки на моей спине. И темноту. Всепоглощающую темноту, которая захватывала её и мою жизнь, утаскивая их глубоко под землю, похоронив вместе с нашими надеждами на будущее. Я стал её могилой, её крестом в жизни. Ведь из-за меня… Она сделала это ради или из-за меня? Этим вопросом я задавался все последние дни. Дни, пропитанные кровью, разочарованием и болью. Какая уже разница? Итог один. И этот конец уже не изменить. Паркер и Моника безумно меня любили. Это было видно по их действиям и глазам, но я не мог отвечать им этой безудержной любовью. Я никогда не называл их "мамой" или "папой", и сейчас даже не знаю, что меня сдерживало. Они стали мне настоящими родителями, а я был неблагодарным сыном. Таким меня и запомнят. Убийцей. Монстром. Уже не человеком. Бог наказал меня сполна. А наказывая меня, уничтожил моих близких. Это ли не самое страшное наказание? Отнюдь. Если бы мне пришлось жить с таким грузом, было бы ещё хуже. Но я умер. Или ещё нет? Я опять у Диди. Он обещал, что придёт сразу, как только закончит собрание, но прошло уже часа два, а его всё ещё нет. Мне это откровенно надоело. Каждый раз я прихожу, а он чем-то занят. Это бесило. Вскочив, я вылетел из комнаты и направился к кабинету Диди. Открыв дверь без разрешения, я оглядел кабинет мрачным взглядом. Их размытые лица также уставились на меня. Поймав его взгляд, я крикнул: "Я ухожу!" — а затем, вернувшись в комнату, подхватил рюкзак и ушёл из бара. Как мне потом рассказали, после моей выходки в кабинете стояла гробовая тишина. В то время уже ходили слухи о преемнике Диди, а когда ребёнок самолично нагло врывается в середину совещания, только чтобы предупредить босса, никаких сомнений уже не остаётся. Тишину разрезал смешок Диди, а затем его голос, продолживший переговоры. Негласное заявление не означало отсутствие последствий. Шёпот стал звонче, а слухи яростнее. Все до единой души нашего мира обсуждали моё появление. Никто не знал ни моего имени, ни откуда я взялся, ни чем заслужил отношение Диди — словом, ничего. Я был тенью, резко появляющейся в свете дня, но также резко исчезающей ночью, так, что никто и никогда не мог её найти. Диди обеспечил мне эту безопасность, заткнул рты завистникам и спокойно продолжал растить меня своей собачкой. Его отношение так и можно было охарактеризовать — я был его собачкой, а он моим хозяином. За удачу — сладость, за промах — наказание. Я уже и не помню, когда началась его жестокость по отношению ко мне. Меня не имел права трогать никто, кроме него. Он мог наказать. Если я промахивался мимо мишени — удар по спине, за ошибки в уроках — удар по рукам, дал себя повалить на мат — удар по голове. За слёзы он ломал мне руку. Если я не прекращал плакать — мне ломали обе. Это была адская боль, но со временем я перестал её ощущать. Я вообще перестал показывать эмоции, по большей части подавляя любые проявления чувств и порывы. Так было легче, и этот ублюдок оставался довольным. Нужно ли говорить, сколько раз Моника и Паркер были в ужасе от моих синяков? Именно от тех синяков, что покрывали всё моё тело и лицо, которые были доказательством моего несовершенства. Сколько разговоров я пережил с их просьбами бросить "бейсбол", но я и не думал сдаваться. Пусть это будет теннис, бейсбол, футбол — всё одно, для меня это не имело никакой разницы, ведь всё сводилось к одному человеку и к его урокам, которые должны были осесть в моей голове, которые должны были сделать из меня киллера. Случаи, когда я плакал, можно пересчитать по пальцам. Когда я был в отчаянии в приюте, когда снова увидел маму и когда оказался запертым в шкафу. У Диди в кабинете стоял огромный шкаф, где тот хранил ненужные вещи, одежду, какие-то книги и бумаги. Я никогда туда не заглядывал, это было мне не нужно и неинтересно. В тот день в моей голове вспыхнуло желание. Явственное и глупое желание забраться в тёмный ящик, наполненный хламом, без капли света. Я так и не смог выбраться. То ли механизм сломался, то ли я сам себя запер, то ли это вещи заслонили проход, но выйти я не мог. Слёзы лились из моих глаз, а лёгкие неистово сокращались, вдыхая всё больше и больше воздуха. Моё сердце билось в груди, а руки хватались за всё вокруг. Мне казалось, что моё тело падает в эту бездну тьмы, без возможности спастись. У меня была клаустрофобия, и этот случай показал мне, каким уродом может оказаться человек, которого ты знал. Даже если вы общаетесь и вам кажется, что между вами не может произойти ничего плохого, наступает момент, когда твой мир переворачивается, и приходит осознание всего. Меня вытащили. Хотя почему "вытащили"? Скорее, спасли, потому что ещё чуть-чуть, и я бы умер намного раньше от сердечного приступа. Тогда мне именно так и казалось. Затем случилось то, что навсегда изменило моё понимание мира. Его руки, сжимающие мою, сила, с которой он давил, непонимание, а затем истошный крик от боли. Уроки я усваивал сразу. Этим он мне и показал, что будет при неповиновении. Что будет, если я не стану таким, каким хочет он. А мне и не нужно было много думать. За меня всё сделали. Оставалось лишь плыть по течению и подчиняться судьбе. Так будет лучше для всех. Меня убедили, что так будет лучше. В особенности для меня. А я и поверил. Потому что не мог иначе. . . . Я снова оказался в баре. В этот раз он был почти пуст, лишь пара знакомых лиц мелькали за стойкой, среди них — Бьянка. Я заметил её сразу, как только вошёл, и, не дожидаясь приглашения, прошёл вперёд, оставляя за спиной длинную стойку. Её взгляд встретился с моим на мгновение, и я увидел в её глазах что-то большее, чем просто раздражение или равнодушие. Бьянка всегда была непростой. Она умела держаться на расстоянии, была жестокой и холодной, но, по какой-то причине, она не отталкивала меня так, как могла бы. Я не знал, почему, но, казалось, что-то в её взгляде всегда вызывало у меня желание узнать её лучше. Как будто за этой холодной маской скрывалось что-то, что могло изменить мой взгляд на неё. Она стояла за стойкой, аккуратно протирая бокалы, и когда я подошёл ближе, она вздохнула и отложила тряпку. — Ну, что тебе на этот раз, мелкий? — спросила она, даже не удосужившись повернуть голову. Её голос был резким, как обычно, но я уловил в нём что-то, что нельзя было заметить сразу — лёгкий оттенок усталости или, может быть, нежелание повторять одно и то же снова и снова. — Хочу поговорить, — ответил я, чувствуя, как в груди нарастает странное беспокойство. Она подняла одну бровь, наконец повернувшись ко мне, и сложила руки на груди. — Ты ведь знаешь, что у меня нет времени на болтовню, — произнесла она, но её голос был уже не таким острым. — Если хочешь говорить, делай это быстро. Я пристально посмотрел на неё, пытаясь понять, откуда взялось это чувство. Почему именно сейчас я хотел с ней поговорить? Почему именно ей я хотел рассказать о том, что меня гложет? — Ты ведь не всегда была такой, — неожиданно для себя произнёс я, а она удивлённо посмотрела на меня, как будто я сказал что-то из ряда вон выходящее. — О чём ты, чёрт возьми? — её голос на мгновение стал напряжённым, и она нахмурилась. — Ты не всегда была такой жёсткой и холодной, — продолжил я, подыскивая слова, которые могли бы достучаться до её сердца. — Раньше ты была другой, да? Тебя ведь не всегда называли Змеёй. Она резко бросила бокал, и он с глухим стуком ударился об столешницу. Я заметил, как её лицо исказилось от гнева или, может быть, от чего-то другого, что она пыталась скрыть. — Слушай, мелкий, — она подошла ко мне ближе, почти касаясь меня своей рукой. — Ты не знаешь, через что мне пришлось пройти, чтобы стать тем, кем я сейчас являюсь. Так что, если ты хочешь получить мои ответы или какие-то глупые советы, то ты ошибся дверью. Я не твоя нянька и не буду твоей мамочкой, как бы тебе этого не хотелось. Её слова резанули по живому, но я не отвёл взгляд. Что-то в её голосе говорило о том, что она не столько зла на меня, сколько на саму себя. И, возможно, на те обстоятельства, которые привели её к такому образу жизни. — Я не хочу, чтобы ты была моей нянькой, — ответил я, не опустив глаза. — И тем более не хочу, чтобы ты была моей мамой. Мне просто нужно, чтобы кто-то сказал мне правду. Правду о том, что происходит здесь, с тобой, с Диди, со всеми нами. Бьянка на секунду замерла, словно решая, стоит ли продолжать этот разговор. Её глаза блестели в тусклом свете бара, а на губах появилась едва заметная улыбка, холодная и горькая. — Правду? — она усмехнулась, но её голос дрожал. — Хочешь знать правду? Хорошо. Слушай. Мы все здесь, в этом грёбаном месте, марионетки. Мы делаем то, что нам говорят, потому что другого выбора у нас нет. Мы не люди, мы тени. И если ты думаешь, что можешь изменить это, что можешь вырваться из этой дыры, то ты ещё больше заблуждаешься, чем я думала. Её слова звучали как горькая истина, и я понял, что она говорила не только о себе, но и обо мне. Она видела во мне себя, такого же затерянного и сломленного. — Но ты ведь не хочешь этого для меня, да? — произнёс я тихо, почти шёпотом. Бьянка стиснула зубы и отвернулась, словно не желая показывать, что её что-то задело. Она молчала, и в этом молчании я услышал больше, чем в любых словах. — Чего ты хочешь, мелкий? — наконец произнесла она, повернувшись ко мне и встретившись со мной взглядом. — Зачем ты здесь? — Я хочу, чтобы ты рассказала мне о Диди, — сказал я прямо, чувствуя, как сердце начинает биться сильнее. — Почему он такой? Почему он делает то, что делает? И почему ты, несмотря на всё это, остаёшься с ним? Её глаза сузились, и на её лице появилось выражение, которое я не мог расшифровать. Она медленно вздохнула, словно это решение далось ей нелегко. — Диди... — начала она, и её голос вдруг стал мягче, почти тёплым. — Диди не тот, кем ты его видишь. Он не просто босс. Он... Он стал для меня чем-то вроде спасителя. Когда я была никем, он дал мне шанс. Он сделал из меня то, что ты видишь сейчас. Но не потому, что хотел меня сломать, а потому что знал — если я не стану сильной, то меня уничтожат. Он не добрый, но и не злой. Он просто делает то, что нужно, чтобы выжить. И если ты думаешь, что можешь понять его, ты ошибаешься. Он другой. Совсем другой. Её слова проникли глубоко в моё сознание, и я осознал, что никогда не смогу полностью понять Диди. И, возможно, никогда не узнаю его настоящие мотивы. — А ты? — спросил я, чувствуя, как горло сжимается. — Ты тоже будешь делать всё, чтобы выжить? Или есть что-то, что ты хочешь сохранить в себе, несмотря на всё это? Бьянка долго молчала, глядя куда-то вдаль, словно обдумывая мой вопрос. Затем она медленно кивнула, и её глаза блеснули в тусклом свете. — Возможно, — сказала она тихо. — Возможно, я всё ещё пытаюсь сохранить ту часть себя, которая не сломлена. Но для этого мне нужно быть сильной. И тебе нужно быть сильным. Не важно, каким способом. Просто будь сильным, иначе этот мир тебя раздавит. Я не ответил, но её слова застряли у меня в голове. Мы стояли напротив друг друга, и в этот момент я понял, что между нами больше, чем просто холодное равнодушие. Между нами была тонкая нить понимания и, возможно, скрытой заботы. Она видела во мне себя, и, возможно, я видел в ней ту часть, которую хотел сохранить в себе — ту, которая ещё не была сломлена. — Спасибо, Бьянка, — прошептал я, отходя назад. Она кивнула, но ничего не сказала, просто вернулась к своим бокалам, снова взяв в руки тряпку. Я развернулся и вышел из бара, но её слова продолжали звучать у меня в голове, словно напоминание о том, что я должен сохранить в себе.