Последние дни моей жизни

Мне уже 16. Удивительно, но в моей памяти зияет провал между детством и юностью. Я не делал ничего особенного, но осознание этой пустоты особенно остро ощущается на пороге смерти. Просто нет 5 лет моей жизни — и все. Это неприятно, но все же немного смешно. Сейчас, в своих первых воспоминаниях подростка, я стою на сцене с медалью на шее. Скорее всего, это медаль по физике, которую я выиграл в очередной раз, даже не задумываясь. Они не знали, но за всем этим стоял Диди. Физику я знал отлично. Мои руки до сих пор покрыты шрамами за ошибки в теории и задачах. Я был в расцвете сил, но не в росте, а мои навыки общения окончательно свелись к нулю. Мне хватало Эрика и Лилии, детей — так я называю Чака, Дэниела и Кайла — и родителей. Всех их. Я не хотел больше никого впускать в свою жизнь. Так стало намного проще: чем меньше людей вокруг, тем меньше шансов, что кто-то из них уйдет. Это навязчивое чувство появилось со мной с того самого дня, 6 лет назад, когда у меня забрали моих самых близких людей. Те, кто забрал меня, вскоре тоже стали мне дороги, но все же мне требовалось время, чтобы забыть прошлое и перестать их обвинять. Я был благодарен, хотя и не замечал за собой этого чувства, будто что-то припоминал им, в чем-то обвинял. Я стоял на коленях в церкви, склонив голову в молитве, когда Моника, прикоснувшись к моему плечу, позвала меня. Ее ангельский облик нисколько не изменился за эти годы: светлые, почти белые волосы, молочная одежда и мягкие руки, ведущие меня наружу, как тогда, в приюте. Но внутри меня шевельнулся гадкий червячок прошлого, черный, как ненависть, напоминая о тех событиях, что сделали меня слепым и немым. Слепым — потому что я не замечал света, и немым — потому что не имел сил говорить правду. Я привык обволакивать свою жизнь в слои лжи, теряя себя. Церковь была тем местом, где я мог наконец-то выговориться, спасая свою душу. Слова, которые никто, кроме меня и моего немого собеседника, не мог услышать. И я, тот, кто надеялся на крупицы внимания, находил их лишь здесь. Эти моменты одиночества невозможно было забыть, даже если они повторялись изо дня в день, из года в год. Вне церкви я снова становился тем ненавистным себе мальчишкой, чья жизнь была полна моментов, которые не должны были там находиться, но своим присутствием медленно отравляли её. Я часто вел себя отстраненно от забот и разговоров окружающих, и когда они пытались вовлечь меня в диалог, им приходилось окликать меня несколько раз, пока я наконец не выходил из своих фантазий. Возможно, я просто не хотел выходить из этого мира. В своем маленьком мирке, окруженном плотной завесой музыки и мыслей, мне было вполне комфортно и спокойно. Я тонул в этом ворохе слов и битов, но мне это нравилось, добавляло некий шарм в моё понимание мира и своих ощущений. Как же я любил двигаться под музыку… Достаточно было отголоска песни в моем сознании, чтобы невольно начать танцевать. Я не пускался в пляс посреди улицы, но невозможно было не заметить легкие движения и подергивания. Эрик, впервые заметив это, сначала удивленно провожал меня глазами, но затем и сам стал подстраиваться. Мы пытались угадывать песни друг друга по мычаниям и движениям, до чего же это было весело! Мы могли часами болтать ни о чем или устраивать маленькие шалости, играть или в шутку драться. Однако не всё могло длиться вечно. Родители Эрика, особенно его мать, владеющая крупной сетью фармацевтических компаний, с детства вовлекали его в семейный бизнес. "Опыт и стаж определяют профессионализм," — говорила мадам Винтер каждый раз, когда Эрик пытался улизнуть от очередной встречи. Часто я подстрекал его сбежать, вызывая лишь большую неприязнь у его матери, чем та, что была у нее к моему происхождению. В последнее время я сам чуть ли не насильно заставлял Эрика посещать работу. С 18 лет он стал полноправным владельцем компании, и каждая его выходка могла стоить репутации, денег и связей. Я не любил об этом говорить, но однажды он упомянул, что именно я заставлял его работать. Я ему помог? Наверное, да, хотя я никогда не любил признавать свои заслуги. Мне было легче сделать доброе дело и забыть об этом, чем помнить и ждать благодарности в ответ. Я не привык к этому. Добра достойны люди, а не я. Разве меня можно назвать добрым человеком? Эрик готов за меня жизнь отдать, как и я за него, но разве это делает меня добрым? Только то, что люди видят в тебе то, кем ты на самом деле не являешься, не делает тебя этим загадочным и чуждым твоему характеру человеком. Я знаю, что могу помочь, но принимать помощь в свою сторону я воспринимаю в штыки. Только если безмерно доверяю, только если этот человек знает обо мне всё, только если я сам разрешаю себе опереться на него, тогда и только тогда я приму помощь. А забота — это ещё хуже. Как же я жажду этой заботы, но при этом отмахиваюсь от неё и запрещаю себе её принимать. Забота подразумевает близкие отношения, симпатию, беспокойство, но могу ли я позволить кому-то заботиться обо мне? Это смешно и, конечно, отвратительно. Я ненавижу себя настолько, что любую заботу буду отрицать настолько, насколько это возможно. Слезы и эмоции в мой адрес я не терплю. То же и со страхом и любовью. Принять то, что кто-то меня любит... Я часто возвращаюсь в мыслях к моментам, когда был рядом с Диди. А я же правда был рад этим моментам, каждому мгновению, когда мы были близки, когда он по-своему оберегал и воспитывал меня. Единственный, кого я могу звать "папой"... У меня не было родного отца, и я рос, не думая ни о нем, ни о случайной встрече, ни о других людях, которые могли бы его заменить. Паркер, хотя и усыновил меня, никогда не относился ко мне как к родному сыну, хотя и пытался полюбить. Странно осознавать, что меня решили взять вместо выкидыша, что они так хотели общего ребенка, но тот погиб, а я сейчас живу там, где он мог бы быть. Я не просил этого и не собирался занимать чье-то место, никогда не собирался. Меня приняли в семье как ребёнка, но не как сына. В этом есть разница, и вы поймете её когда-нибудь. А Диди... Он скорее решил дать сам себе второй шанс. Шанс стать отцом и вырастить ребенка, которого потерял в той перестрелке. Я всегда был заменой, но никогда этого не признавал. Я жаждал стать единственным, стать первым, а не вечно вторым. Это желание не давало мне отступать. Делать всё, что они хотели, делать так, как они хотели, быть тем, кем он хотел, чтобы я стал. Папочка растил меня для себя, а я принимал его заботу как благодать, вскоре ставшую данностью. Привязываться к людям невозможно без той ответной реакции, и именно её Диди мне и дал — тот самый импульс, которого я так ждал от приёмных родителей или сверстников. Меня никто не понимал, а он всегда слушал, всегда был на моей стороне, словно подтверждая наши отношения. До чего же это абсурдно... Абсурдно настолько, что даже смешно. "Смешно..." — это слово уже вызывает у меня ненависть. Я всегда улыбался. Всегда натягивал улыбку, назло всем. Вы задумывались о том, что раздражает людей рядом с вами? Что бы вам сделать, чтобы не только выделиться, но и разозлить, заставить вас отчасти даже ненавидеть? Нет? Мой ответ — улыбка. Чем ярче ты улыбаешься, тем больше раздражения вызывает у людей твое мнимое счастье. "Когда ты перестанешь улыбаться, мир поймет, что ты сдался." — Эти слова, сказанные Диди, неожиданно сильно засели в моей голове. В тот момент я улыбался, глядя ему прямо в глаза. А он, как обычно, потрепал меня по голове, что-то сказал — скорее всего, "Молодец" или "Быстро учишься, малыш". Раз за разом он вбивал в меня свои установки, формируя мой характер. Я давно понял это, но не сопротивлялся. Напротив, я принимал всё, что он давал, и сразу. Диди всегда казался мне таким необычным. Его мышление и взгляды так контрастировали со всеми, кто меня окружал, что я невольно утопал в этих сравнениях.  Пожалуй, наиболее запомнившийся мне урок, который Диди преподал, был в одном из наших разговоров за ужином. Он сказал, без какого-либо предисловия: "Никогда не дели мир на чёрное и белое. Никогда не смотри так, как смотрят остальные. Никогда не суди, не будучи уверен." Это проникло в мою душу, как нечто неизбежное и важное, как заповедь, которая определяла мои дальнейшие действия. Он готовил меня к большему, готовил к будущему, хотел, чтобы я был как он: безжалостным, решительным, хладнокровным. Но я оставался слишком мягкосердечным, и это приходилось искоренять. Вырывать из меня болью, шоком, стонами и уроками жизни. Мои глаза, тело, дух должны были привыкнуть ко всему, что могло стать частью моих будней в качестве лидера звериной мафии. Моё будущее было определено уже давно, и глупо было бы пытаться это отрицать. Диди постепенно менял меня, подготавливая к той жизни, которой мне предстояло жить. Он сделал меня тем, кем я стал, и я позволил ему это сделать. В какой-то момент я даже начал верить, что этот путь — единственно правильный для меня, что всё, что он говорил и делал, было на благо. Я верил, что его любовь и забота были искренними, что он видел во мне не просто замену своей погибшей дочери, но и нечто большее — возможно, своего преемника. Но эта вера, как и всё остальное, была всего лишь иллюзией, созданной Диди, чтобы удерживать меня рядом и управлять мной. И хотя я понимал это, я продолжал следовать за ним, потому что другого пути для себя уже не видел. "Смешно..." — снова это слово возвращается ко мне. Я улыбаюсь, потому что это всё, что мне остаётся. Улыбка стала моим оружием, моей маской, за которой я прячу все свои страхи, сомнения и боль. Я улыбаюсь, потому что, как сказал Диди, когда я перестану это делать, мир поймёт, что я сдался. А я не могу себе этого позволить. Ни для Диди, ни для себя. Но внутри меня всё-таки тлеет огонёк сомнения. Что, если я ошибся? Что, если тот путь, который выбрал Диди для меня, — это не единственный путь? Что, если за пределами этой жизни есть что-то другое, что-то, что стоит того, чтобы за это бороться? И стоит ли продолжать играть в эту игру, если вся моя жизнь уже предопределена? Эти мысли редко приходят ко мне, но когда они появляются, они оставляют за собой длинный шлейф тревоги и беспокойства. Я стараюсь подавить их, заглушить музыкой, работой, любой деятельностью, которая может отвлечь меня. Но эти мысли возвращаются, когда я остаюсь один на один с собой. Они возвращаются, когда я смотрю в зеркало и вижу там не того, кем я хотел бы быть, а того, кем меня сделал Диди. Я улыбаюсь, потому что это всё, что я могу сделать. Улыбаюсь, потому что боюсь увидеть своё отражение без этой маски. Улыбаюсь, потому что иначе всё, что я сделал, что сделал Диди, потеряет смысл. Улыбаюсь, потому что не знаю, как ещё можно жить в этом мире, где всё вокруг — лишь оттенки серого, и где нет места для настоящего счастья. Моя жизнь была и остаётся игрой, и я играю в неё, потому что другого выбора у меня нет. Но иногда мне хочется остановиться, снять эту маску, перестать улыбаться и просто быть собой — тем, кем я был до встречи с Диди. Тем мальчишкой, который верил, что в жизни есть место для света, добра и любви. Но этот мальчишка уже давно умер, и всё, что от него осталось, — это тень, спрятавшаяся за фальшивой улыбкой. И в этот момент, когда я снова думаю об этом, я понимаю, что уже не могу вернуться назад. Я уже не могу стать тем, кем был раньше, потому что тот человек больше не существует. Остался только я — Сова, как меня назвал Диди. И этот путь, как бы он ни был труден, — мой путь. И я должен идти по нему до конца.