Последние дни моей жизни

Вот он и настал. Конец. Признаюсь честно, эти мгновения я больше всего не хотел вспоминать. Но память — такая штука, что когда тебе больно и обидно, ты начинаешь сам себя закапывать в песок таких же воспоминаний, морально уничтожаясь под излишне большой волной. Я не хочу отрицать случившееся или как-то его приукрашивать. Я закончил тем, кем был, и это было закономерно. Хороший конец для злодея, достойная смерть для маленького человека. Я знал, что умираю. И умираю я уже довольно долго, как ни странно. Мои ощущения сплелись в такой комок, что я даже не могу понять — это моя память несётся с такой скоростью, или это я так сильно хватаюсь за жизнь. Как же больно кашлять… Ох, но и тепло одновременно. Видите — я везде ищу плюсы! Ещё бы не на кладбище… Так, кхм, я знаю, плохая шутка. Чувство юмора под конец подкосило. Да что уж там под конец, я столько времени перенаправлял свою энергию в осуществление плана, так сильно горел желанием уйти, что мне абсолютно стало холодно ко всему, что происходило вокруг. Даже то, что должно было вызывать во мне человека, давно работало чужими руками — моими, но кроваво-чёрными и уже давно не жалеющими нажать на курок и выполнить заказ. Это был абсурд — я жаждал доказать не верящему мне человеку, что я всё ещё годен ему служить. Я не знал, что меня держало в тот момент: его старая симпатия или эмпатия к моему отчаянию? Сейчас я уже не мог прочесть этого. Игнорирование и незнание — с ними стало легче всего жить. О Боже, отчего же такие ценные уроки не оседают в голове с первых слов, первых строк, дарованных с уст матери? Почему нужно наступить на грабли один раз, а потом постоянно и перманентно повторять эту ошибку, пока это дерево не прорастёт у тебя нежным стеблем из спины? Дэниел — мои глаза натыкались на него всё чаще. Я мог этого не замечать раньше, занятый горем и болью от череды потерь, однако сейчас, когда я укрепился в мысли валить отсюда подальше, он излишне часто стал мелькать в моём взоре. Как вы могли догадаться, Диди решил использовать и этот козырь, тем более когда тот сам шёл в руки. Да… лишить меня важного и начать контролировать через оставшееся — разве так наследника и сына надо бы почтить? Я намеренно проходил мимо Бьянки, её разговоров с Дэниелом, его шастаний вокруг и внутри клуба — всё было настолько тонко и явно подстроено, что казалось фарсом или глупостью. Они не могли более меня удержать. Не после того, как я развернулся к ним лицом и побежал навстречу, обгоняя наоборот. Слишком часто мне писала Моника. Сидя у клуба, я снова, но уже в одиночестве, смотрел на потертый экран телефона, на котором горело "М О Н И К А". Они не могли более до меня дозвониться, через меня их не могли более достать. Ведь… меня уже не существовало. Это не произошло за один день, это длилось неделями, теми самыми неделями, в которые меня считали морально умершим и не способным ни на что. Я решил сдержать данное Лилии обещание. Обещание, которым она утешала себя в те беспокойные дни, пока была жива. Скинув свои фотографии в кучу, моя рука поднялась с бензином, чтобы их облить. Я ждал и чувствовал по запаху, как жидкость пропитывает бумагу, абсорбируя то, что её уничтожит. Спичка упала, легко передавая пламя подхватившим её листам. Сжечь все фотографии — первый шаг к исчезновению личности. Никаких подтверждений не должно остаться. Очистить фотоплёнки, соцсети, сообщения — как же много интернетного следа из мусора за нами остаётся. Я не мог быть уверен на сто процентов, что мои попытки были успешными, но всё, что я мог, до чего дотянулась моя тревожность и скрупулёзность, то оказалось пеплом, развеянным на могиле Жане. Помните, я говорил, что у моей матери даже фотографий не осталось, чтобы украсить ими мой мемориал, алтарь или как его там ещё называют? Что ж, отчасти это моя заслуга. Я старался быть осторожным, но в порывах мог себя запросто выдать. Мои счета, банковские карты полетели в глубокую пропасть испорченных и ненужных для моей личности вещей. Я даже не выводил деньги — это казалось лишним и бессмысленным. Всё и правда обернулось полнейшей дуростью и бессмысленностью, тем абсурдом в моих глазах, каким мои действия могли быть в глазах знакомых или случайных критиков. Для кого-то деньги могли что-то значить, деньги, добытые тяжким трудом. Для меня — всего лишь чужой бизнес, выполненный моими руками. Я не придавал им значения. Всё, что я мог, я отправил тем, кто нуждался: тётушка Нэн, которая всегда о нас заботилась, мама в больнице после моей смерти — им это было нужнее. Это было разумнее. Телефон без уже перерезанной сим-карты случайно при беге упал в сточную яму, я даже не обернулся, отрезая от себя источник информации о Нём. Я мог узнать всё, что знал Он, мог, но не стал. Раз я решил поставить точку, стоит начинать с самого начала, с первой заглавной буквы текста, когда я произнёс, что умер в 22 года, когда назвался Совой — не своим именем, когда всё в этой фразе относило меня к Нему, будто к отцу прародителю, словно к создателю в судную ночь, словно мотылька к свету — от этого света я отвернусь. Открыть газовую плиту и покинуть дом. Залить все машины бензином, чтобы стереть следы. Оставить все документы в одиноком мотоцикле на обочине. Поджечь. Уйти красиво, пламенно, воздушно. Уйти победно. В голове проработанный до мелочей план, повторяемый мной каждую секунду, словно живительный список или сказка на ночь. Я сбрил свои густые и слишком заметные кудри, не оставив даже излишне ярких глаз. Линзы легли привычно, но немного возмущающе — когда на тебя впервые смотрели обычные карие глаза, становилось не по себе, словно ты проснулся в чужом теле и украл чью-то жизнь, бегая от совести. Осветлитель не сжалился, искореняя не весь пигмент, чем заставил меня нанести ещё средства, корчась от кислоты на коже и зудящего раздражения по всей голове. Я мог скрыть свои глаза, сменить цвет волос, но я никогда бы не смог вывести то, что заставило меня пойти на этот шаг. Я не выведу ни грамма пигмента со спины, не замажу шрамы и не стану стесняться рисунка ножами и пулями на моём теле. Я не получу новых, но я полюблю старые. Я не смогу зациклиться на физическом, но я попробую начать с морального. Я послушаюсь впервые близкого мне человека, я сбегу. Я сбегу так далеко, как только мне позволят направленные в спину дула. Я хотя бы попытался. Я хотя бы заставил тебя мною гордиться…? — Держи, — в руки мне перекочевал только что сделанный паспорт. Я не в первый раз подделывал документы, однако впервые это было через новые знакомства вне сети и паучьих лап. Вот она, самостоятельность на грани с инфантильностью. Я могу признаться сам себе, что сделал достаточно. Всё, что зависело от моих сил, но я был слаб. Те силы превалировали над моими, не оставляя мне и шанса. На часах 23:34. Я бегу на поезд, который должен был доставить меня на новые горизонты. Мой последний вагон, в который мне не дали впрыгнуть, отрубив ноги на перроне. И вот мы снова здесь. Парк, дождь, боль, предательство. Его глаза, мои потерянные надежды, холод. Рядом со мной стоял мужчина, держа надо мной зонт. Папочка курил сигару, роняя пепел на мою одежду. Он улыбался, но в его глазах не было и тени той нежности, с которой он когда-то смотрел на меня. Теперь это был холодный, расчетливый взгляд человека, который сделал свой выбор. — Так грустно видеть тебя на смертном одре, — его голос был хриплым, но не от прокуренного горла, а от чего-то гораздо более глубокого, будто бы сама его душа ссохлась и иссохла от времени и грехов. — Так ты сам устроил мне такое шоу, — с трудом прохрипел я, чувствуя, как кровь скапливается в горле, мешая дышать и вызывая болезненные спазмы кашля. — Ты сам виноват. Ты меня предал. — Я просто хотел жить, — каждое слово давалось с трудом, как будто я говорил через стальные пластины, сдавливающие мне грудь. — Я дал тебе такую возможность. А ты отвернулся от меня. Мне грустно от этого, совёнок. Ты был мне как сын. Он говорил спокойно, как будто рассуждал о чём-то обыденном, но в его словах сквозила ледяная жестокость. И вот заведённый курок стал началом отсчёта. Он держал пистолет, направленный прямо на меня, на того, кого он когда-то называл своим сыном. — Прощай, мальчик мой. Вопреки всему, я улыбнулся. Был бы на моём месте обычный человек, он бы, наверное, кричал и умолял о пощаде, но я… я лишь улыбнулся. На этом этапе жизни и смерти мне хотелось дать ему то, что он меньше всего ожидал — свою улыбку. Улыбку, которую я дарил ему в день нашего дождливого знакомства, которую он видел каждый день, стоило ему купить мне клубничный чизкейк или рассказать какую-то для меня смешную историю. Для меня этот курок ничего не значил — он был лишь началом нашего общего конца. Последняя встреча двух одиночеств, греющих одно сердце. — До свидания, папочка, — произнёс я, зная, что это мои последние слова. Выстрел. Мир замер в тишине, когда звук разорвал пространство вокруг нас. Последнее, что я почувствовал, — это как пуля пронзила мою грудь, и тепло крови начало растекаться по телу, затапливая последние проблески сознания. Всё остальное исчезло, стало неважным. В этом моменте было что-то по-настоящему завершённое, как будто всё, что было, нашло свою точку в конце строки. И тогда я понял: конец — это не всегда поражение. Иногда конец — это просто освобождение.