Jiya jale, jaan jale. Том I

Шаг в темноту - И закрывается одна дверь, Но ту, Что предназначена лишь мне, Я найду, Открою и переступлю За черту. На счастье или на свою беду... Рок-опера Орфей - Шаг в темноту

Отель «Конрад Хилтон», на следующий день, двадцать четвертое сентября 1994 года.       — А, проснулся, мерзавец, — голос бывшей жены заставил Такаши Мицуно застонать. — Что ты вчера устроил, что мне пришлось извиняться перед Юсукэ Ямада и Катариной де ла Форе?!       — Саэко, не кричи, я и так тебя прекрасно слышу, — Такаши сел на диване и обхватил голову руками. — Я не понимаю, что ты хочешь от меня?       — Ах, не понимаешь?! — голос госпожи Мицуно взвился до небес. — Так я тебе скажу! Ты чуть не устроил новый Индокитайский конфликт и подбил представителя другого государства на вульгарную драку! Мало того, ты ещё умудрился втянуть в склоку всех остальных гостей и устроить дебош в клубе! Мне пришлось извиняться перед владельцем!       — Ух ты, — Такаши покачнулся, стараясь остаться в вертикальном положении. — Однако.       — И как ты можешь быть спокоен? Я всегда знала, что ты бандит из рыбацкого посёлка, но не представляла себе истинных масштабов!       — Саэко, заткнись, — грубо бросил мужчина, вставая и держась за левую сторону тела. — Заткнись и никогда более не смей ничего говорить на эту тему. Слышишь меня? Никогда.       — Иначе что? Опять попробуешь настроить Ами против меня?       — Уйди, сейчас же, — стальной голос заставил госпожу Мицуно поёжиться.       — Я уйду. Но ты и близко не смей подходить к дочери!       — Ты мне не запретишь с ней видеться, ты поняла меня? — Такаши подлетел к бывшей жене, обретя внезапно способность двигаться, схватил и сжал с силой её запястья. — Попробуй, и я устрою такой процесс, что вся твоя хвалёная репутация потонет. А рискнешь хоть слово сказать недоброе Ами или Жану, я просто растопчу тебя. Ты поняла меня? — Мицуно встряхнул женщину так, что у неё стукнули зубы.       — Поняла, — слабо ответила Саэко.       — Тогда иди на работу и занимайся своими делами. Я сам всё компенсирую владельцу клуба и извинюсь перед Жаном и его семьёй. Но в первую очередь я извинюсь перед дочкой.       — Ты просто мерзавец, — женщина высвободила руки от хватки и отошла назад. — Зачем я только вышла за тебя замуж?       — Потому что мы любили друг друга, — внезапно горько ответил мужчина. Рыбак и красавица. Красивая сказка, ставшая горькой реальностью одиночества двух сильных людей, не пожелавших понять друг друга.       Саэко ничего не ответила. Лишь одёрнула рукава блузки и схватила сумочку, после чего быстро удалилась из номера. Такаши устало потёр лицо и направился в душ. «Надо позвонить Ами, никакие слова матери не должны её расстроить», — он встал под ледяной душ прямо в одежде. Нужно было привести голову в порядок.       Закончив свой туалет и сделав заказ завтрака в номер, Такаши погрузился в воспоминания, глядя на спокойную гладь Токийского залива.

******

      Он родился на маленьком острове Оки, в рыбацком посёлке Ама, префектура Симане, в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году. В возрасте семнадцати лет закончил школу и поступил по гранту учиться в университет Мацуэ, факультет техники и инженерии, кафедра архитектуры и живописи. Восхитительный семьдесят второй год: Никсон изъявил желание баллотироваться на второй срок, Советский Союз начал открывать границы, социалисты по всему миру сдали позиции демократам, в Саппоро состоялись XI Олимпийские игры, на весь мир прогремела премьера «Крёстного отца» Френсиса Копполы, американцы вернули Окинаву Японии (о, как страна ликовала. Пусть и с некоторой долей ограничения, но остров был снова своим), состоялась «Суперсессия-1972» — это противостояние титанов хоккея наблюдал весь мир. Тогда же Мицуно определил для себя, что главным в его жизни будет не работа, а именно семья. «Работа найдётся всегда, сынок, но семья важнее намного, — говорил его отец, старый рыбак Горо, положивший немало усилий, чтобы единственный сын стал уважаемым человеком. — Мир меняется, а семья остаётся».       ...Они познакомились на университетском фестивале «Весна-73». Она была секретарём какой-то команды музыкантов. Он — участником художественной секции.       В тот майский вечер семьдесят третьего года было тепло и одуряюще пахло жасмином. Она же пахла сиренью. Тонко и изящно.       Вечер начался с Басё, а закончился разудалой студенческой вечеринкой. Их подхватил людской водоворот, вынес на улицу, а после они сбежали в тихий ночной кинотеатр, где показывали «Бобби» Раджа Капура. Такаши влюбился окончательно и бесповоротно.       Так в его жизнь вошла Саэко Ивамото: в невесомом жёлтом платье с тонкой вышивкой, похожая на статуэтку Какиэмон, такая же хрупкая и изящная.       Уже позже, в браке, он понял, что для его милой супруги есть только парадигма «дом-работа-дом-праздники по расписанию». Никаких спонтанных подарков друг другу, никаких романтических вечеров после свадьбы. Каждый день был похож на предыдущий, как строго спланированная операция. Даже тесть с тёщей не могли изменить убеждения дочери. Да и само знакомство семей прошло просто ужасно. Каково же было удивление, что его родители обычные рыбаки (да ещё и контрабандисты в родне затесались!), давшие возможность учиться и вырасти сыну, а не продвигающие его в семейном ремесле. На их фоне столь утончённый сын выглядел очень странно. Но именно родители и сделали всё, чтобы Такаши имел возможность вырваться из окружающей серости и подняться над ней благодаря образованию и таланту.       Первая трещина в отношениях зазмеилась, когда Такаши предложили работу художником-оформителем в Национальной библиотеке. Государство готовило большой проект, благодаря которому многие манускрипты и книги должны были не просто предстать на публике, но и быть соответствующе оформлены.       Государственный заказ дал большой толчок к развитию карьеры в дальнейшем, разовый, но позволяющий молодой семье вылезти из финансовой ямы. Саэко же считала, что государство даст деньги только один раз, а после Такаши будет работать фактически бесплатно или сидеть на её зарплате. Тогда они впервые жутко поскандалили. Никакие уверения, что такие заказы дают большой старт, если грамотно ими воспользоваться, не помогли. Весь опыт жизни, полученный сначала на маленьком острове, живущем только за счёт государства, а потом из собственных наблюдений в университете и на работе скучным архитектором, не смогли убедить жену ни в чём. Не смотря ни на что, он взял заказ. И ни разу не пожалел. Саэко тогда горько плакала, считая, что муж будет опозорен и останется на мели без денег. Шёл семьдесят четвёртый год.       Семьдесят восьмой год. Саэко закончила интернатуру, работала в хирургической консультации и ждала Ами: маленькое чудо с синими глазами, сильным духом и доброй улыбкой.       Заказ дал первоначальный капитал, который Такаши поделил и вложил в предприятие друга — издание зарубежной литературы. Днями и ночами после рождения драгоценной дочери Такаши работал, при этом маленькая муза была всегда рядом. Саэко оперировала, надеялась, что муж одумается и станет, как она, просто работать, а не вкладываться в весьма сомнительные проекты. Служить всю жизнь на одном месте, дождаться пенсии и золотых часов, а не порхать, как бабочка, меняя города и занятия — вот чего ждала Саэко от мужа. Но такая рутина не была путем Такаши. Он хотел создать своё маленькое королевство. Да и что ему по-настоящему нужно было для счастья? Смеющаяся жена, кружиться с дочерью на руках под песню Тома Джонса «Лайла», лихо отплясывать под «Бобби», виртуозно варить рисовую кашу с ягодным вареньем от бабушки. Просто жить счастливо, а не по расписанию.       Да, денег не хватало на дорогие курорты, но это только пока. Издательство набирало обороты, а со второй части гонорара и первой прибыли были куплены приличная квартира и машина, оплачен хороший садик для Ами. Так что просто нужно было подождать.       Вторая трещина пошла, когда Мицуно предложили спустя пять лет годовой контракт в Америке. Это была неплохая возможность не только для художника, но и для его супруги, которую обещали взять в клинику для сотрудников при галерее. Саэко отказалась, посчитав, что там она будет на правах стажёра, а не практикующего хирурга. Да и зачем менять одну страну на другую, если и тут неплохо платят? На этой трещине их брак и вытек в развод. Такаши плакал, когда суд оставил Ами с матерью. Плакал и обещал, что приедет. И, чтобы год разлуки не был таким болезненным, он попросил Ами изучить для него Америку, её культуру и достижения, и обязательно написать ему письмо. Передать через дедушку вместе с фотографией. Он будет ждать.       С тех пор так и повелось. Редкие приезды в Токио, письма, открытки, а каждый приезд — маленькая война за дочь и право нарисовать её.

*****

      Вот сейчас это синеглазое чудо, названное в честь места рождения отца, вполне серьёзно решило выйти замуж за француза. Практичность матери и романтическая натура отца сочетались в дочери весьма гармонично. И сильный волевой характер от обоих родителей вдогонку, как вишенка на торте. «Мы получим маленькую Хиросиму, если всё ей запретим, — подумал господин Мицуно, допивая остывший кофе. — Придётся быть гибче, что мне, что Саэко». Правда, он сильно сомневался, что бывшая жена способна проявить гибкость в отношениях.       Закончив, он прошел к телефону, чтобы позвонить и принести свои извинения:       — Добрый день, клуб «Эдем»? Могу я услышать Юсукэ Ямада? Говорит Такаши Мицуно. Да, хочу поговорить по поводу вчерашнего вечера. Хорошо, жду. Кафе «Корона».       Ами и Рей сидели, пили знаменитые молочные коктейли и старались обсуждать что угодно, но только не вчерашние события. Однако это им не очень удавалось.       — Рей, зачем ты вчера нас всех так распекала? — спросила Ами, грустно помешивая трубочкой свой коктейль. — Вот что ты предлагала делать?       — Всего лишь подумать, Ами, — Хино сделала глоток из стакана. — И не торопиться. А что Усаги? Как всегда, решила геройствовать.       — Знаешь, я понимаю сейчас Усу лучше, чем раньше, — помедлив, ответила Мицуно, сделав изрядный глоток коктейля. — Я поступила бы так же, как и она.       — Ами, ну ты же самая рассудительная из нас! — воскликнула удивлённая Рей. — Как ты можешь так говорить?       — Легко и просто. Прости, пожалуйста, я сейчас отвечу папе, — Мицуно достала трезвонящий сотовый телефон. — Привет, пап. Как ты? Да, всё хорошо, сижу в кафе с Рей. Да, брюнетка с очень длинными волосами. Что? Конечно, я с удовольствием пообедаю с тобой. Могу я пригласить Рей? Спасибо большое, скоро будем, — девушка отключила телефон и подозвала официантку. — Будьте добры, счёт.       — И зачем мне обедать с твоим отцом? Мне и своего хватает, — ворчала Рей по дороге к отелю.       — Затем, что мы с папой тебя приглашаем, — Ами поправила шарф и берет. — Идём.       — Хорошо, но я всё равно жду твоих пояснений, — продолжала ворчать Хино.       — Я хочу тебе показать другую сторону моей жизни, — Ами была непривычно безмятежна. — Или это тебе не интересно?       — Интересно. Только надо ли показывать эту сторону?       — Рей, я знаю, что ты думаешь, но ведь после Усаги ты моя самая близкая подруга, — Мицуно тепло и открыто улыбнулась Хино. — Потому я покажу тебе другую сторону моей жизни. Ведь ты же мне показала свою.       — И до сих пор жалею, что рассказала о том, что встречаюсь с Ючиро, — тяжко вздохнула Хино.       — Рей, перестань. Старайся смотреть на жизнь веселее.       — Ты взяла на себя функцию всех подбадривать вместо Минако и Макото?       — Сегодня — да. Дальше видно будет. Мы пришли, — Ами зашла в холл.       — Дочка, — Такаши, одетый в свежий костюм и пахнущий ароматами лаванды с можжевельником, подошёл и обнял Ами, — я хочу извиниться за вчерашний вечер. И очень хочу услышать твою версию событий, а не Саэко.       — Конечно, пап. Это Рей Хино, моя лучшая подруга, — девушка представила подругу. — Рей, это мой папа, Такаши Мицуно, известный не только в нашей стране, но и за рубежом художник.       — Очень приятно, господин Мицуно, — Рей учтиво поклонилась.       — Прошу вас, зовите меня просто Такаши. Идёмте пообедаем, а потом будем веселиться. Обед я заказал в номер.       — Идём, Рей, не стой как статуя, — Ами открыто и заливисто смеялась. Хино впервые видела свою подругу такой… расслабленной и довольной. Ами даже стала будто чуть выше ростом.       — Девочки, может, вы хотите что-то на десерт? Давайте закажем, я угощаю, — Такаши с удовольствием наблюдал, как подруги быстро расправляются с супом и мясными рулетами.       — Чуть позже, пап, хорошо? — широко улыбнулась Ами. — Может, закажем большую порцию чая и потанцуем?       — Давай. Я как привёз с собой кассету с «Бобби», — Такаши встал из-за стола и направился к магнитофону. — Рей, присоединяйся к нам.       — Что за «Бобби»? — Хино с удивлением наблюдала, как Ами закатывает рукава школьной кофты и снимает носки, оставаясь босиком, как и её отец.       — О, это индийский фильм великого Раджа Капура. Я дам тебе кассету с ним. Посмотри вместе с Ючиро, — быстро ответила Ами. — Тебе понравится.       — Ну ладно, — девушка с удивлением смотрела, как Такаши начал весело прыгать на одной ноге, подпевая певцу:

Я не хочу золото или серебро. Я не хочу бриллиантов или жемчуга. Они мне ни к чему. Я не хочу бунгало или дом. Я не хочу лошадь или машину. Они просто хотят показать себя. Если хочешь, отдай мне своё сердце, я отдам тебе моё. Если хочешь, отдай мне своё сердце, я отдам тебе моё*(1)

      И вот Ами и Такаши уже громко пели на два голоса, весело кружа, схватившись за руки, а Рей обнаружила, что хохочет, глядя на парочку, хлопает в ладоши и пусть не в такт, но радостно подпевает, подпрыгивая на стуле. Было забавно наблюдать, как серьёзный взрослый художник бегает вокруг дочери, активно прыгающей и изображающей какие-то фигуры.       — Это… необычно, — Рей была в таком восторге, что не сразу подобрала слово.       — Ами, солнышко, закажи мне кофе, пожалуйста, и возьми себе с Рей что-нибудь. Мама уже тут была, потому можешь не переживать. Все расходы на мне, — Такаши упал на диван. — Рей, будешь чай?       — Спрашиваете.       — Прекрасно. Ами, возьми ещё эклеров, — крикнул Такаши вглубь спальни. — Ты сейчас чем-то напомнила мне Саэко, когда она забывает о том, что всегда должна быть серьёзным взрослым человеком. Буду счастлив написать твой портрет.       — Вряд ли папа позволит, — Хино помрачнела.       — А кто у нас папа?       — Политик, метящий на роль нового Томиити Мураяма*(2), — грустно ответила Рей.       — И это повод грустить? Мама есть?       — Мама давно умерла. Я живу с дедушкой, — отрезала девушка, немного ссутулившись.       — Ясно. И потому ты такая колючка?       — Я?       — Ну не я же. Да, Ами правильно сделала, что привела тебя сюда. Иногда надо отдыхать от забот, девочка.       — Вы не понимаете. На мне дедушка, храм... — зачастила Рей, судорожно пытаясь сохранить спокойствие.       — Угу. И потому ты так разнервничалась? Брось, Рей. Сегодня не надо нести тяжесть всего мира на своих плечах. Говорю серьёзно. Расслабься, подурачься. Тебе всего шестнадцать, а не тридцать шесть. Лучше расскажи, что это за школа, куда ты так активно готовишься? Ами рассказывала, что тебе нравится твоя.       — Школа «Мюген». Я очень хочу туда поступить. Ведь тогда я смогу заниматься музыкой больше, чем сейчас, — Рей говорила, взвешивая каждое слово. Ами тихо встала за спиной подруги с пледом в руках.       — Ты хочешь не музыкой заниматься. А доказать всем, что можешь что-то и без имени своего отца, — Такаши задумчиво взглянул на притихшую Рей. — Я даже знаю, что за картину напишу с тобой. И наплюй на папу.       — И какую же? — Рей почувствовала, как Ами набросила плед ей на плечи, укутывая бережно, словно стараясь спрятать от проблем.       — Karadeniz rahibesi, — художник пересел, скрестив ноги по-турецки. — Ами, будь добра, принеси альбом и карандаш.       — Какую картину? Это на каком языке? — переспросила Рей, поудобнее устроив плед на плечах.       — Сейчас, папа. Держи, — Ами быстро вернулась и подала отцу его художественные принадлежности.       — Это на турецком. Означает: "Жрица Чёрного моря". Бывал я как-то в Турции по работе издательства, собирал сказания, рисовал натюрморты и тамошние пейзажи. Иногда настолько высоко в горы забирался, что находил места, где некоторые старики принимали меня за шпиона и думали, что Вторая мировая всё ещё идёт, представляешь? — художник усмехнулся, бросая короткий взгляд на Рей, а его карандаш стремительно парил над листом, делая легкие, едва заметные касания. — Расслабься, пожалуйста, и непринужденно пей чай, — а затем продолжил: — А некоторые там от меня детей прятали, думая, что я злой китайский колдун. Дело было так. Я шёл по улице одной горной деревушки в Бурсе — это провинция на северо-западе Турции. Так вот, иду, слышу смех откуда-то сверху, и прилетает в меня косточка от персика. Поднимаю голову, чтобы отчитать хулигана, и вижу очаровательную девчушку лет двенадцати. Она залезла на дерево, грызла персики Нилюфер (сорт такой вкусный, сладкий. Выращивают специально в одноимённой деревушке). Очаровательный ребёнок, волосы до пят, глазки весёлые, прямо как у котёнка, в мальчишеском платье. Как раз ещё сериал вышел по роману «Королёк — птичка певчая». И что ты думаешь? Только-только я приготовился сделать зарисовку такого игривого чуда, как на меня налетает бабушка этого хохочущего бесёнка, колотит чем под руку попадётся и верещит. Погнали меня как бродячего кота. И этот бесёнок смеётся, кидает в меня косточки, да так метко и больно, что обидно! А старуха вслед кричит: Kirli büyücü! Çin kirli büyücü! Что означает: "нечистый китайский колдун", — карандаш замер, и Такаши придирчиво осмотрел получившийся набросок: — Ну вот, портрет готов. Держи, — Мицуно вытащил лист из альбома и протянул улыбающейся Рей.       — Это так… — Хино с удивлением рассматривала портрет, на котором она не гордая жрица синто, воспитывающая всех вокруг, начиная с дедушки, а прекрасная молодая девушка с весьма очаровательной и легкой улыбкой.       — Я и картину успею с тебя написать: задержусь в Токио до следующего года. Что скажешь, Ами? — Такаши отложил в сторону альбом и потянулся.       — Что буду очень рада, папа, — Ами сидела рядом на стуле. Девушка успела привести себя в порядок, позвонить и назначить Жану встречу с отцом в баре отеля. — Жан будет к восьми часам вечера, столик я вам забронировала.       — Ты умничка моя, — мужчина растаял. — Но теперь расскажите мне хоть кто-то, что произошло вчера вечером.       — Ну, — Ами и Рей дружно потупились, ведь легенда была несовершенна.       — В общем, среди гостей оказалась пара человек, не очень любящих японцев и решивших, что этот вечер будет идеален для того, чтобы свести счёты и за Вторую мировую войну, и Индокитай, и за множество других мелких конфликтов, — взяла на себя тягостную роль Рей. — А там... Если коротко, вы с Жаном и Юсукэ кинулись их выводить, не дожидаясь приезда полиции. В итоге все передрались. Клуб действительно разнесён. Один из гостей умудрился сильно ударить Шинго, брата Банни. Он сейчас дома, лечится.       — Уф, как хорошо, наконец, знать правду. Саэко мне тут наговорила, что всё совсем плохо, и я устроил международный скандал, — Мицуно выдохнул и сделал глоток изрядно остывшего кофе.       — Нет, мама преувеличила, — твёрдо ответила Ами. — Единственное, папа, не обижай Жана. Он хороший.       — Он хороший ровно до тех пор, пока не обижает тебя, — Такаши погрозил пальцем Ами. — Но так и быть, не буду.       — Обещаешь?       — Обещаю. А ты, если снова захочешь сделать такой же дорогой подарок, впредь согласуй его со мной. Ты все деньги, отложенные на университет, потратила?       — Да, — Ами густо покраснела.       — Вот лучше в следующий раз давай сходим вместе всё купим. А так больше не делай. Договорились?       — Да.       — Вот и хорошо. А теперь ступайте домой, не забудьте сделать уроки, проведайте друзей и на боковую. И чтобы никаких приключений. Хватит их в дне вчерашнем.       — Конечно, пап.       — Рад слышать. Ами, тебе нужны деньги на карманные расходы?       — Пока нет.       — Ага. Я понял. Всё, домой, учить уроки и отдыхать.       Когда Такаши вывел их из отеля на улицу, намереваясь проводить, Ами неловко замялась у входа:       — Пап, может потом поужинаем втроём?       — Решим потом, Ами. Сначала я сам с ним посижу, а потом расскажу, что думаю, — Такаши обнял дочь, утешая. — Если мама начнёт наседать, скажи, и я приеду.       — Конечно, пап.       — Всё, до завтра, дочка. Составишь мне компанию во время подбора квартиры под мастерскую? Не оставаться же мне в отеле.       — Хорошо. Позвони, как закончишь встречу!       — Обязательно. Бегом домой!       Ами рассмеялась, ещё раз обняла отца и весело побежала вперёд. Рей махнула рукой на прощание и стала догонять подругу.       «Стоило прийти, чтобы действительно увидеть Ами с другой стороны и расслабиться самой», — думала Хино, пока, смеясь, бежала рядом с Ами на общую встречу в особняке. Квартира Мамору.       На кухне Мамору царило столь непривычное для неё оживление: на поверхностях были разложены продукты, в раковине скопилась посуда, потребовавшаяся для готовки, витали соблазнительные аппетитные ароматы. Было заметно, что юноша постарался изо всех сил, чтобы приготовить лучшее, что было в его возможностях. Сейчас он сидел на стуле рядом с Усаги, печально смотрящей в окно, крепко обнимал за плечи и уговаривал:       — Усако, любимая моя, ты ничего не ела со вчерашнего вечера. Пожалуйста, поешь. Ты же совсем растаешь!       Тщетно — даже любимый молочный коктейль Усаги, который Мамору взбил в предельной близости к рецепту Мотоки, не соблазнил девушку. Тихим ломким голосом она отозвалась:       — Прости. Мне просто не хочется. Понимаешь?       — Понимаю, но поесть надо: отказываясь от еды, ты только больше себя терзаешь, растрачивая впустую силы, которые так необходимы тебе... необходимы нам, — Мамору горячо сжал её плечи. — Да и в конце концов, разве тебе не интересно оценить мои кулинарные таланты в полной мере?       Усаги ничего не ответила и только опустила голову. Мамору прикрыл на мгновение глаза — ему была ясна основная причина её муки. Его ладонь легла на сцепленные в болезненный замок ладони Усаги:       — Мы вернем Чибиусу, Усако. Непременно вернём. Но нам обоим нужны для этого силы.       — Как, Мамо-тян? — все тем же ломким голосом спросила Усаги: от этого голоса Мамору хотелось закричать в отчаянии. — Смотри, сколько горьких ошибок мы уже совершили, предпринимая попытки: Лабиринт, выставленные сладости, мой одинокий поход на башню. Бесполезно: тьма утягивает Малышку всё глубже. А за наши старания расплачиваются наши друзья и их близкие! Может, мы должны прекратить пытаться?       Она подняла на него глаза, и в них он увидел отражение своей зубастой боли, но, не колеблясь, ответил ей:       — Нет. Мы не должны опускать руки. Мы испробовали не все варианты.       Усаги моргнула, а потом отвернулась, и её руки сжались ещё сильнее.       — Что ты тогда видел в лабиринте, Мамо-тян? — отрывисто спросила она, изучая взглядом свои колени. Было видно, что вопрос требовал от неё решимости, которая вчера подверглась сильным испытаниям. — Что тебе такого сказала Медея, что ты будто оттаял?       — Зачем тебе это? — слегка отстранился Мамору. В его памяти промелькнули тягостные и горькие видения, преследовавшие его в лабиринте, и самое страшное: его Усаги, избравшая путь тьмы и направившая на него меч... сердце которой он пронзил розой...       — Зачем ты хочешь знать, что было там в лабиринте? — вновь повторил он, прикрывая глаза рукой.       — Потому что мне кажется, что в этом может быть сокрыт ответ, чего нам ждать от будущего, — в тихом голосе Усаги звучало пугающее напряжение, как будто бы поднималась огромная волна, которая должна была бы поглотить их и смыть в море небытия. — Помнишь, что нам сказала Сецуна прежде, чем мы вошли в тридцатый век? Помнишь?       Пугающие нотки нарастали, а Усаги вскинула голову, и Мамору увидел хрустальные слезы, дрожащие в её глазах и выплескивающиеся горячими ручьями на щеки.       — Она сказала нам, что каждый наш шаг — это изменение времени и истории. Что мы должны быть аккуратны... А что сделали мы? Что мы сделали? — яростная горечь придала громкость её голосу, в котором теперь разбивались зеркала утраченного будущего. — Мы всё испортили! Это ведь мы допустили, чтобы тьма захватила Чибиусу! Я допустила! И я постоянно задаюсь вопросами: что именно мы сделали не так? Зачем всё это было? И мы ведь ни разу не смогли помочь Чибиусе! Мы оставили её одну перед лицом беды! Поэтому она выбрала Тьму! Мы бессильны, понимаешь? Мы бессильны!       Боль выплескивалась из Усаги жаркими волнами. Мамору видел, как тяжело далось ей вчерашнее испытание, когда не случись божественного вмешательства от внезапно проявившей великодушие Гекаты, то все пропало бы... сердца дорогих и близких ей людей обратились бы в звёздную пыль. Среди них было бы сердце Шинго. И его сердце...       Мамору порывисто обнял свою возлюбленную, прижимая к груди, и положил сцепленный замок её рук напротив своего сердца, чтобы эта горячая пульсация вернула её умиротворение.       — Мы ничего не испортили, Усако, — жарко зашептал он в её макушку. — И это не ты допустила к Чибиусе тьму. Мы просто немного сбились с пути, но найдем верную дорогу и всё исправим. Не сомневайся в себе, моя королева. Ни минуты. Ты сильна и светла и творишь чудеса, на которые не осмелится более никто. И никогда не молчи о том, что тебя гложет. Я люблю тебя, мой отважный храбрый кролик. Ты моя семья, и я сделаю для тебя всё, что ты захочешь. Ты только поверь мне... Мы всё сможем вернуть. Поверь, пожалуйста.       Усаги шмыгнула носом и неуверенно подняла к нему лицо:       — Мамо-тян, мне кажется, что мы в ловушке и выхода нет. Серебряный Кристалл вновь потускнел и покрылся трещинами. Боюсь, что я совсем не та могущественная королева, которую мы видели в будущем.       Слезы всё дрожали на её ресницах, и Мамору аккуратно подхватил их кончиком пальца:       — Твоя сила — это не только артефакт Луны. Не он делает тебя нашим лидером. Но твоё могучее сердце. Ослаб Кристалл — это не беда. В конце концов, с нами пророк и его бог-покровитель. Я уверен, что Франсуа и Аполлон подскажут, что делать. Но даже, если у них не найдется ответа, мы не опустим руки. Будешь тогда направлять нашу мощь, как генерал, руководить своей маленькой, но сильной армией.       — Ты так думаешь? — Усаги наконец-то подарила ему дрожащую улыбку.       — Я верю в это. Я верю в тебя, моя любовь.       — Хорошо. Спасибо тебе, Мамо-тян, — девушка благодарно потерлась щекой о его грудь. — Но всё же, расскажи, что ты видел в Лабиринте. Это же наверняка было что-то поворотное. Что-то, что заглянуло в глубины твоего сердца.       Её ладони прижались теснее, как будто она впитывала биение его сердца.       — А ты расскажешь, что видела ты? — с легким вздохом отозвался Мамору, уже обдумывая, как наиболее обтекаемо и без страшных подробностей рассказать о своих видениях.       — Да, расскажу. Но сначала ты.       — Ладно, но с одним условием, — строгим тоном сказал юноша, отстраняя за плечи невесту и заглядывая ей в глаза. — Ты наконец-то перестанешь держать голодовку и съешь пиццу, которую я для тебя приготовил.       — Она холодная, — внезапно наморщила нос Усаги, и Мамору фыркнул, чувствуя, как отстраняется от них ледяное отчаяние.       — Сейчас разогрею. Попей пока хотя бы коктейль.       Спустя четверть часа, когда Усаги съела пару кусков пиццы, выпила коктейль и даже попросила добавки, Мамору, поставив на стол вторую порцию коктейля и чашку крепкого черного кофе, наконец заговорил:       — Там в лабиринте Медея дала мне только один совет. Совет с точки зрения жены, матери, дочери и вдовы. Она сказала: «Научись доверять Серенити и друзьям. Сильный правитель не тот, кто тиран, но тот, кто может доверять друзьям и любимым и опереться на них». Не поверишь, но это сработало. Хотя, наверное, сработало больше то, что ты меня активно поколачивала.       Он натянуто улыбнулся собственной неуклюжей шутке, но Усаги смотрела предельно серьезно:       — А испытание? Что тебе выпало за испытание?       — Убить дракона. И стать снова человеком, — передёрнул плечами Джиба, думая отделаться зерном сути и не перессказывать весь кошмар. — А что за испытание выпало тебе?       — Отпустить тебя с Рей в новую жизнь, — с трудом выдавила из себя Усаги, опуская глаза и механически откладывая кусок пиццы на тарелку. — Лабиринт показал мне тебя таким счастливым рядом с ней. И она тоже лучилась от счастья... Я сделала это. И получила осколок Надежды.       Мамору на миг нахмурился: он и не думал, что Усаги могут беспокоить какие-то пугающие видения с участием Рей. В конце концов, парень для Марс из него получился на редкость бестолковый и равнодушный. И то: очень ненадолго.       — А я получил право на новую жизнь и возможность исправить ошибки, — ободряюще сжал он руку невесты. — Что ж, Усако, мы прошли Лабиринт. Преодолели множество испытаний и в жизни. Так что придумаем ещё что-нибудь, чтобы вернуть дочь. В конце концов, у нас есть меч, Серебряный кристалл, пусть и потускневший, и помощь друзей.       — Да? — с тревожной надеждой спросила Усаги и сжала пальцы Мамору ответной хваткой с такой силой, что могла их сломать при желании       — Конечно, любимая. И не смей вешать нос, мы и не из таких передряг выбирались. Ослабь только хватку, Зайка моя.       Сделав над собой усилие, Усаги разжала пальцы, а потом задумчиво сказала:       — Может, нам пока имеет смысл оставить Чибиусу в покое? Ничего не делать для её возвращения? Помнишь, что тогда сказал Франсуа — она придёт сама на исходе второй зимы.       — Ты думаешь подождать?       — Да. Я не знаю, что ещё предложить.       — Я согласен с любым твоим планом. Но сейчас нам придётся рассказать остальным, что решили, — Джиба помрачнел. — Не хочу втягивать ребят, но придётся, видимо.       — Да, иначе мы опять проиграем, — Уса отзеркалила выражение лица своего жениха. — Знаешь, ничего уже не хочу. Поехали в особняк, быстро закончим там все дела и домой. Я мечтаю о долгом крепком сне без сновидений.       — Хорошо, Усако, как ты хочешь.       Мамору быстро сложил посуду в раковину, убрал недоеденную пиццу и оставшиеся продукты в холодильник, и они с Усаги покинули квартиру, отправляясь на встречу с друзьями, которым им было, что рассказать. Например, о замечательном докторе Томоэ... Особняк Ямада.       — Минако, солнышко, брось ты варить напиток, давай с тобой поговорим, — уговаривал Аполлон девушку, в очередной раз отвергнувшую его предложение выпить чего-нибудь и обсудить мифологию.       — Нет, — отрезала Минако, помешивая горячий сок со специями и фруктами. — Ты опять начнёшь меня уговаривать, я в очередной раз откажу, после ты снова разнесёшь что-нибудь. Не хочу. Тем более, что у меня есть Ален.       — «Милая, пожалуйста, давай поговорим», — передразнила мужчину с усмешкой Макото, нарезая бутерброды. — Аполлон, ты же вроде гордый бог и так далее, а ведёшь себя как маленький мальчик.       — Юпитер, но ты-то хоть не трави душу! — возмутился Лучезарный.       Эжен посмеивалась, наблюдая за этими несостоятельными попытками ухаживания. Сегодня Яцухи взяла выходной, Акико и маленькая Банни уехали в город, погулять и повеселиться, пока Юсукэ рвал на себе волосы, глядя на то, во что превратился его клуб. Рассказанная наутро легенда о том, что в клубе случилась драка, сначала повергла его в шок. Но когда Юсукэ увидел клуб, то впервые на памяти и Эжен, и Франсуа, композитор кричал на де ла Форе. Нет, он не просто кричал. Ямада орал много и матерно. Даже уверения, что Жан оплатит всё, не помогли. Попутно досталось Серенити, Мамору, Медее, а также Ами и её отцу. В общем, попало всем так, что сразу после разбора полётов Усаги твёрдо решила прогулять работу, доверив Франсуа прикрыть её отсутствие.       — Лучезарный, оставь девочек, прошу тебя, — Эжен подошла к Аполлону и положила руку ему на плечо. — Поговорите позже. Пришли остальные. Идёмте в гостиную.       В комнате Франсуа сидел с малышом Ренье и покачивал сына на руках, напевая какие-то считалки, потешки и сказки на французском языке.       — Давай Рени, я уложу его спать и посижу в комнате, — Эжен бережно перехватила младенца.       — Разумеется, дорогая, — Акиро отпустил в объятия супруги недовольно заворочавшегося сына.       — Тихо, тихо мой маленький. Мы сейчас поспим, потом покушаем, — проворковала Эжен, унося ребёнка.       — Привет всем, — в гостиную вошли Усаги, Рей, Ами и Мамору.       — Привет, садитесь, — Минако разливала из супницы безалкогольный глинтвейн. — Бутерброды и закуски сейчас принесём.       — Минако, давай я помогу, — Аполлон попытался встать и пойти на кухню, но блондинка с красным бантом припечатала его в ответ тяжёлым взглядом.       — Неужели ты меня больше не любишь? — несчастным голосом спросил он.       — И никогда не любила. Я поняла это уже давно, — отчеканила Айно, добивая бога, картинно падающего в обморок.       — Иди уже, — беззлобно фыркнул ей Франсуа, пытаясь привести в чувство патрона.       — Жестокая Венера, не знающая никакой жалости к павшим, — начал Аполлон, пришедший в чувство, когда Минако скрылась на кухне.       — Он теперь всегда будет так себя вести? — Джиба недовольно посмотрел на бога.       — Видимо, да, — Макото поставила тарелку с бутербродами. — Мужчины.       — Нет, женщины, не знающие жалости, — возразил Аполлон и снова стал серьёзным.       — Давайте уже обсудим этот Грааль и воинов, — сказала Ами, доставая какую-то книгу. — Времени мало.       — Мало. Ты что-то нашла, Ами? — Франсуа пожалел, что не успел выйти покурить. Разговор намечался долгий.       — Да. Эта книга у меня давно, я знаю многие вещи оттуда наизусть, но лучше вам зачитаю, - торопливо начала девушка.       — «Сказки дядюшки Лиса»? — прочитала название на обложке Рей и недоверчиво взглянула на Мицуно. — И как нам помогут сказки?       — Мой папа основал издательство «Дядюшка Лис», занимающееся переводом зарубежной литературы. Конкретно эта серия «Средневековые сказки для детей» была издана самой первой, — колюче пояснила Ами. — Между прочим, здесь есть ответ на нужный нам вопрос. Как минимум, на один. И вообще, это не детские сказки, а вполне себе серьёзные памятники мировой литературы. Или мне не читать ничего?       — Рей, каждая сказка – это доля правды. Запомни это, — назидательным тоном заметил Франсуа, делая глоток напитка, и вежливо поинтересовался: — И на какой именно вопрос там сокрыт ответ? Прошу тебя, Ами, прочти, пожалуйста.       — Про Грааль. Это же средневековый артефакт. Я не сразу вспомнила об этой сказке, а вчера, когда искала хоть что-то, способное отвлечь от событий вечера, наткнулась на книгу и прочитала. Вот тут, — Ами быстро раскрыла книгу на заложенной странице.— Цитирую: «Чаша, дарующая истину и очищение. Чтобы найти её, надо собрать два талисмана: разящий меч воина и зеркало истины морской царицы. Но главное — Грааль явит себя только в сердце, подверженном самым глубоким страстям. Никакой индийский или персидский гранат не даст того, что нужно. Только сердце, рождённое под знаком карбункула». Конец цитаты, — Ами внимательно посмотрела на друзей, задумчиво переглядывающихся. — Что-то не ясно? Я могу прочитать тут послесловие, про Грааль. Что он делает и зачем нужен. Уран и Нептун за ним охотятся ведь не просто так.       — Почему же, всё понятно, — хмыкнул Аполлон, задумчиво жуя бутерброд. — Просто интересно, в чьём изложении это предание о чаше Нестора, наполненной непенфом, подаренной Дионисом? Можешь назвать автора, Ами?       — Конечно. Автор сэр Томас Кроули, годы жизни тысяча двести второй — тысяча двести двадцать пятый, погиб после пятого крестового похода, — послушно зачитала справку девушка.       — Подождите, разве Грааль – это не главная святыня христиан? — Джиба почесал подбородок и взял книгу у Ами. — Почему же тогда ты, Аполлон, говоришь, что это греческий артефакт?       — Что за чаша и неп… чего там? — спросила Макото, запнувшись на незнакомом слове.       — Да, иногда забываю, что вы люди, — Аполлон вздохнул. — Я начну рассказ с другой стороны. Вы знаете, что являетесь потомками богов. Не спорить, — Лучезарный предупреждающе поднял руку, увидев, что Мако готова задавать вопросы, — а то брошу рассказывать. Вы потомки богов, пользуетесь теми артефактами, что дарованы вам по праву происхождения. Но есть те вещи, которые мечтают заполучить все люди. Это очищение и прощение. Неважно, насколько тяжек проступок. Главное — получить. Что будет дальше — никто не думает.       Есть такой бог, чьи напитки призваны обличать истинные поступки и смыслы людей. Это Дионис. Вы наверняка если уж и не слышали, то читали про его вакханок. Нет, не говорите, что это сделала только Венера, — Аполлон тяжко вздохнул, заметив кивок Айно, взял очередной бутерброд, и продолжил. — В общем, однажды к Дионису обратился царь Нестор, желающий получить чашу, раскрывающую помыслы гостей.       — Кубок красивый поставила, из дому взятый Нелидом, Окрест гвоздями златыми покрытый; на нем рукояток Было четыре высоких, и две голубицы на каждой Будто клевали, златые; и был он внутри двоедонный. Тяжкий сей кубок иной не легко приподнял бы с трапезы, Полный вином; но легко подымал его старец пилосский*(3), — внезапно процитировала Минако, заставив всех удивлённо на неё уставиться. — Что? Должна же я была хоть где-то блеснуть знаниями.       — Милая, ты точно не хочешь со мной на свидание? — уточнил Аполлон, завороженно наблюдая за Айно.       — Нет, но ты продолжай рассказ, — в голубых глазах девушки плясали смешинки.       — Минако, ты меня поразила, окончательно и бесповоротно, — схватился за сердце Аполлон. — Хорошо, продолжаю. Непенф — напиток из Египта, смесь трав, дарованная Дионисом Нестору. Показывала истину, если испить её из чаши Нестора. Так и получили все войны, разруху и упадок Греции, — с тяжким вздохом закончил бог.       — Но это не значит же, что эта смесь трав даст нам возможность найти Грааль, — возмутилась Макото.       — И все это подводит к тому, что нам с Усако надо поделиться с вами некоторой информацией, — Мамору достал какую-то папку из дипломата. — Небольшое досье на доктора Соичи Томоэ. Думаю, именно он инициировал поиски Грааля. Три года назад доктор Томоэ проводил эксперимент, в результате которого погибла его супруга и пострадала дочь, Хотару, которая находится в реанимации до сих пор. Томоэ пытались судить, но не получилось, кто-то из правительства вмешался. Соичи получил отступные, право на лечение дочери и пост директора школы «Мюген».       — Это не доказывает, что он злодей, — сказала Рей, откусывая солидный кусок от бутерброда.       — А что будет для тебя весомым доказательством, недоверчивый воин? — голос Гекаты заставил всех вздрогнуть. — Что этот доктор сидит сейчас в одной из темниц Аида по поручению Сатурн?       — Приветствуем вас, уважаемая Геката, — почтительно кивнула Усаги явившейся богине.       — Серенити помнит о манерах, а остальные? Ты, Аполлон, вообще ещё то наказание, — богиня вздохнула и приняла вид страшной морщинистой старухи. — Уступи место бабушке.       — А ты ещё та бабушка, которая на моих похоронах спляшет, — не остался в долгу Лучезарный, вставая за спиной Айно.       — Да. Воспитание хромает.       — А аппетит нет, — отметил Феб, наблюдая, как богиня с удовольствием приступает к еде.       — Итак, вы сказали, что Соичи в Аиде? — уточнил Франсуа, принеся богине вина.       — Да, в Аиде.       — И что вы хотите за данную информацию? — спросила Усаги.       — Вернуть Медею. Большего мне не надо.       — Ой ли? — Аполлон насмешливо выгнул брови. — Ты никогда ничего не делаешь просто так. То, что моя внучка служит тебе, не значит, что, помимо её возвращения, ты не желаешь власти над миром.       — Какая прелесть. Тебя Афина благословила мудростью? А, ясно, — Геката откинулась назад, разглядывая из-под полуопущенных век Аполлона. — Зацепила девочка. Да? И так её не хочется терять. Готов всё затянуть.       — Это тебя не касается, — отрезал Феб.       — Да, как всегда. Так что, мне помочь вам с поисками Грааля и вашей дочери? — вкрадчивый голос Гекаты завораживал.       — Не смей, — глаза Аполлона затопил свет. — Здесь не место твоей магии.       — Тебе ли мне указывать, недоучка, что делать? — Геката снова стала собой — трёхликой химерой.       — Стоп. Хотите драться — прошу на улицу. Дом рушить не надо, — Франсуа встал между богами.       — Я уйду, но предлагаю тебе подумать, Серенити, над моими словами. Захочешь вернуть всё — принеси мне в жертву ворона и кошку. Непременно чёрных. И я помогу, — Геката растаяла, оставив в воздухе запах ладана.       — И как нам понимать всё сказанное? — Макото встала и упёрла руки в боки. — Ты что, против нас, Аполлон?       — Нет, — быстро ответил бог.       — Слишком быстро, дорогой, — Айно встала и повторила позу Кино. — Ты всё врёшь.       — Да я не вру, девочки, — Феб не знал, куда ему деться от взгляда укоряющих голубых глаз.       — Ах, не врешь, да? — Хино встала следом за подругами. — Тогда рассказывай, что эта богиня имела ввиду?       — Да ничего такого! — Феб был возмущён до глубины души.       — Нам всё очень интересно, — Усаги, Мамору и Ами оттеснили аккуратно Акиро и с интересом смотрели на бога. — Так что рассказывай, рассказывай.       — Франсуа, спаси, — глухо попросил Аполлон.       — Патрон, ну как же так, — композитор укоризненно покачал головой. В глазах каре-вишнёвого цвета плясали смешинки. — Я вам так верил, доверял все свои тайны, а вы?       — Франсуа, и ты туда же? — Аполлон был возмущён таким предательством.       — Всё, ребята, хватит. Сядьте. Пошутили и будет, — Акиро снова стал серьёзным.       — Как скажешь, — Усаги с сомнением посмотрела на друзей, стоящих вокруг бога. — Ладно, пойду на кухню, приготовлю ещё бутербродов.       — Я с тобой, — Мамору подхватил посуду вместе с Усако и направился помогать готовить. Дом звездочёта накануне, двадцать третьего сентября 1994 года.       Чибиуса сидела на табурете и задумчиво смотрела на кусок мяса на столе перед собой, являвшийся когда-то могущественной ведьмой Каоринайт. От женщины практически ничего не осталось, кроме рыжих волос и лица.       Губы жрицы невольно кривились, ощущение неудачи бесило. Тяжесть наваливалась на плечи, заставляя сутулиться.       — И что, ты добилась цели? — просипела ведьма, выводя Астат из раздумий. Её голос был сорван от криков.       — Нет, но добьюсь, непременно, — кивнула Чибиуса, вставая. Туника, руки, часть волос — всё было в крови и ошмётках кожи. Под глазами залегли чёрные тени. Верный стилет казался просто сгустком засохшей крови с налипшими волосами и обрывками ткани платья ведьмы.       — Не получится. Ты хуже любой из нас. Ты ничего не сможешь. Доктор отомстит за меня.       — Не надейся. Даю последний шанс — кто послал твоего доктора за Граалем? — жрица нависла над ведьмой, готовая ударить в любой момент.       — Не знаю... и никогда не спрашивала, — выплюнула Каоринайт.       — Что же, пусть твой пример будет уроком остальным, — и Чибиуса перерезала горло ведьме. Кровь растеклась по телу и столу липкой лужей.       Усталость накатывала волнами, но надо было завершить начатое. Жрица навела в доме порядок и взяла проклятие ведьмы, срезав путы с рук и ног её тела — целостность трупа её не заботила. Затем Астат сделала шаг во тьму и вышла уже в доме Томоэ.       Доктор сидел в кресле и смотрел неверящим взглядом на окровавленное тело у ног жрицы.       — Ты ошибся, человек. Твои слова о признании оказались блефом, — Чибиуса скривилась, глядя на мужчину, готового подхватить останки ведьмы. — Так что не ищи больше Грааль. И не ищи встречи с воинами. Ты понял меня?       — Ты не можешь так поступить, — Томоэ был потрясён: когда-то прекрасная Каоринайт лежала грудой мяса на его ковре.       — Могу, как видишь, — проклятие незаметно опутало дом. — Итак, ты забудешь обо всем. И прекратишь поиски. Ты понял меня? Или я сделаю то же самое с твоей дочерью.       — Не посмеешь, — голос мужчины опустился до глухого шёпота.       — Посмею, и ещё как. Забудь обо всём.       Астат исчезла. Томоэ опустился на колени рядом с телом верховной ведьмы. По его лицу бежали слёзы ужаса и горечи.       Чибиуса снова устало села на табурет. Осталось очистить одежду, но делать ничего не хотелось. Жуткая тоска и одиночество давили на плечи незримой тяжестью. Нет, жрица не сгибалась, держала спину прямо («Осанка!» — голос Луны там, в тридцатом столетии, и здесь, в двадцатом, звучал одинаково) и смотрела твердо вперёд. Но хотелось немного тепла. Не огня подземного царства — тот вроде и греет, но холодно всё равно. А живого и яркого пламени. Как огня в храме Рей. Или в храме Аполлона. В любом храме, где есть Свет. Глубоко вздохнув, Чибиуса нашла в себе силы встать и пойти привести себя в порядок.       Уже позже, лёжа в ванной, заполненной тёплой водой и ароматными травами лаванды, жрица пыталась прогнать эту непонятную тоску, потягивая вино. Она помнила, как однажды Мамору пришёл под окна дома Цукино. Чибиуса в ту ночь не спала и видела, как он горестно смотрит в окно комнаты Усаги с непередаваемой болью. Она тогда не осмелилась разбудить Усу, недавно забывшуюся неверным сном после очередных слёз. И сколько же тоски и грусти было в синих глазах её отца!       — Моя рубиноокая красавица, зачем ты губишь себя? — нежный юношеский голос заставил жрицу вздрогнуть.       — Как ты меня находишь? Сколько мне ещё ставить защиту от тебя, ты, совестливый дух? — вскричала Малышка, сжимая кулаки.       — Моя красавица, ведь мы уже встречались с тобой, ты мне сама дала прядь своих волос, — белесая тень подлетела к жрице. — Мы встретились с тобой в саду твоей матери.       — Ложь, мы не могли встречаться, — Чибиуса схватила стилет, готовая в любой момент развоплотить духа.       — Разве не ты тогда спасла белоснежного Пегаса? Раненого после одной из битв с кланом Чёрной луны? — с грустью промолвил дух.       — Кто ты? Что тебе нужно?       — Моя леди, пожалуйста, перестань использовать кровь. Сколько ещё ты готова её пролить? Так ты не сможешь вернуться домой, — голос был печален.       — Что ты знаешь обо мне? Известны ли тебе причины тому, что я проливаю столько крови? — жрица оскалилась.       — Моя милая, кровь — не выход.       — Если возможность вернуться назад — это пролить море крови, я пролью её, — твёрдо заявила Чибиуса.       — Но ты убиваешь свою душу, саму себя. Готова ли ты стать такой же, как были Берилл и Изумруд? Готова ли ты потерять саму себя? Стать Чёрной королевой?       — На руках моей матери крови не меньше, однако ты её не воспитываешь, — возразила жрица.       — Но она и так страдает. По каждому, по кому пришлось отдать приказ. Сколько этой боли она носит в себе, светлая королева Серенити, никто не знает.       — Уйди. Не желаю тебя видеть никогда. Прочь, душная совесть.       — Не гони меня. Прошу, — взмолился дух. — Я просто хочу помочь тебе.       — Нет, ты хочешь помочь себе, — яростный оскал снова исказил лицо жрицы. — Прочь.       Волна тёмной энергии ударила белесую тень, и та исчезла с горестным плачем, напоминающим звон разбитого стекла. Чибиуса открыла глаза и увидела, что сидит в остывшей ванной. Рядом лежал разбитый бокал на полу.       — Ну и приснится же такое, — пробормотала девушка, споласкивая лицо от остатков сна и слёз. — К чёрту всё, пора действовать дальше. Дом Томоэ, после ухода Чибиусы.       Сатурн смотрела в окно на проезжающую мимо поливочную машину. Вода смывала грязь с улицы, дворники сметали опавшую листву. Пасторальную картину вечера портили только стоны Соичи, лежащего на полу.       — Циркония, где ты ходишь? — голос богини был недовольным. — Сколько я должна ждать отчёт по Нехелении?       — Простите, владычица Сатурн, — голос ужасной морщинистой старухи проскрипел за спиной Смерти. — Мне пришлось устранить некоторые непредвиденные обстоятельства.       — Это какие же? — девочка развернулась и внимательно посмотрела аметистовыми глазами на служащую ей каргу.       — Нехеления пожелала заключить союз с Офионом и Эвриномой и передать им Золотой кристалл в обмен на всё то, что просила у вас. К сожалению, мне пришлось лишить королеву её царства, — пергаментные губы сжались в одну нитку. — Нехеления изгнана, сейчас она обычный человек. Вечную молодость и красоту она больше не получит.       — Ты сделала всё правильно, моя жрица, — ответила после некоторого раздумья Сатурн. — Забери этого человека, закрой его в Аиде и подлечи немного. После подумаю, что с ним делать.       — Владычица, ещё один момент, — Циркония говорила осторожно и медленно. — Геката начала вмешиваться в поиски Грааля. Мне нужно что-то предпринять?       — Когда ты это обнаружила? — аметистовые глаза сузились в опасные щели.       — Вчера вечером, когда ведьма разбила кристалл чистого сердца девочки, пришедшей на башню.       — Я поняла тебя, — ответила после некоторого молчания Сатурн. — Забери доктора и запри его. Некоторое время я проведу здесь, наверху, до сатурналий. После вернусь. Мне тоже нужен отдых, — Сатурн снова вернулась к своему созерцанию пейзажа за окном. — Можешь идти.       Циркония поклонилась и подхватила обмякшее тело Соичи Томоэ с поразительной для древней старухи лёгкостью.