Чужой брат

Между освещёнными участками соседей дом Винчестеров смотрится тёмным провалом. — Отец позже возвращается, — поясняет Дин. Свет фар полосует тенями рифлёные ворота гаража. — Позже? Кас напрягается. Ну конечно, Джон Винчестер вернётся. Откуда взялась уверенность, что они будут вдвоём? — Часа через два, если не задержится, — щёлкает ремень, хлопает дверца. Дин, освещённый фарами, как актёр на сцене, останавливается у подъёмных дверей и роется в карманах — ищет ключ. Над ним нависает зазубренная тень. Ну конечно, Кас снова забывается и мерит своим аршином чужой мир. Приглашать друзей при родителях — нормально. И когда отец возвращается домой каждый вечер по расписанию — это тоже нормально. Надо почаще вспоминать, что нормальные люди считают нормальным. И Кас ведь не собирался задерживаться дольше, чем на пару часов, верно? Одноэтажный дом изнутри выглядит и пахнет ровно так, как положено чисто мужскому жилищу, две трети населения которого — подростки. В раковине щетинится вилками башенка грязной посуды. На плите — пригоревшая сковорода. Наверняка на ней греют всю еду, которую не запихнёшь в себя холодной. У Каса дома так принято, по крайней мере: обшарпанное тефлоновое чудовище заменяет микроволновку и зовётся среди братьев «да зачем её мыть, ща опять понадобится». Дин на столе возле плиты ворошит небогатую аптечку. Вытаскивает пузырьки с йодом и перекисью, отбрасывает гнутые блистеры, лишённые коробок. Кас вешает рюкзак на стул, опускает пакет с продуктами на пол. Придерживая больную руку, становится рядом с Дином. Наблюдает несколько секунд, прежде чем подать голос: — Что ты ищешь? — Обезбол, — покрутив в руках белую коробочку, Дин суёт её Касу: — Вот. Выпей. Кас читает название, присматривается к длинным словам, приписанным мельче и ниже. — Это же спазмолитик. У Дина непробиваемое лицо старшего брата, привыкшего отражать интеллектуальные атаки. — И что? — Это для гладких мышц. — А у тебя какие? — Разные, — теряется Кас. «Мне не поможет», — хочет пояснить он, но, взглянув на пару оставшихся коробочек, прикусывает язык. Ничего более подходящего всё равно нет. Дин будет чувствовать себя виноватым. — Ладно, — говорит Кас. Он и так давно уже терпит. Разве не сможет ещё немного? Дин протягивает ему полстакана воды и, привалившись к кухонному столу, наблюдает, как Кас глотает таблетки. — Подождём, пока подействует? Это очень плохая идея. Оттягивать нечего, следующий шаг — только вправлять, и при одной мысли об этом плечо ноет с новой силой, будто протестуя. Кас вдруг понимает, что боится до тошноты. Бессмысленного ожидания он больше не выдержит. — Я читал, что вправлять нужно в первые пятнадцать минут. Мы долго ехали. Дин хмурится. — Уверен? — Конечно, Дин, — говорит Кас неестественно-спокойным тоном. Он совсем не уверен. Факт о пятнадцати минутах, случайно пришедший на ум, тянет за собой другие. А на первый план всплывает неопределённое, но тем более пугающее: «Можно что-нибудь повредить». — Я читал, это делают лёжа. Упираются ногой под мышку и тянут. Дин, наклонив голову, смотрит так, будто понять не может, шутит Кас или головой ударился. — Ногой под мышку? — повторяет раздельно. — Да, — кивает Кас. — Кажется. Он мог что-то перепутать, и тогда, выходит, ляпнул глупость. Дин фыркает, укрепляя его в этой мысли. Становится жарко и неловко. — Ты когда-нибудь видел, как это делается? — Дин заходит ему за спину. — Нет? А я делал и никто не умер, так что расслабься. Кас чувствует его руки сквозь рубашку. Одна ложится на плечо, другая давит между лопаток, заставляя чуть наклониться вперёд. Сердце ухает в живот — совсем как в тот момент, когда ушли из-под ног ступеньки. Шея горит. — Считай до трёх, что ли. Руки перемещаются — крепко ложатся на больное плечо спереди и сзади. Каса слегка трясёт — то ли от предчувствия боли, то ли от того, как близко звучит голос Дина. Намного ближе, чем всегда позволяет барьер личного пространства. Странная эйфория вышибает из головы остатки мыслей: так, наверное, чувствуют себя альпинисты, когда на большой высоте их пьянит разреженный воздух. Каса тянет геройствовать. — Давай сразу, — говорит он. Спокойный тон на этот раз даётся с успехом. — Как скажешь, — отзывается Дин. Мир взрывается красным. Кас глотает воздух, закусывает щёку, чтобы не закричать. Дин отпускает его, но боль нарастает в первые секунды, как жар от ожога, и мучительно-медленно ползёт на спад. Кас жмурится. Он не будет плакать. Точно не при Дине. — Всё, герой, — Дин отходит в сторону, оставляя Каса страдать наедине с собой, и за это стоит благодарить его отдельно. — Спасибо, — говорит Кас, как только может разжать зубы. Слишком бледное слово — в нём не слышно и половины того, что Кас хотел бы сказать. Из спортивной кофты брата Дин сооружает ему перевязь через плечо, и Кас бредёт отмывать ободранные ладони. Жадным взглядом ловит детали: футболка, забытая на спинке дивана, кружка с кольцами чайных разводов, выцветшая фотография, нелепо-маленькая на пустой стене — каждый предмет может что-то рассказать о Дине. Особенно фотография, наверное. Кас, оглянувшись через плечо, подходит ближе, хотя сразу видит, что ни одного из братьев на снимке нет, только родители. Мэри Винчестер — так её звали, Кас запомнил, хотя Сэм говорил всего однажды — навеки живой и красивой осталась на глянцевой бумаге. Дин на неё мало похож. «Ему было больно», — мелькает мысль. — Кас! Захвати там… — Дин высовывается из кухни — Кас, дёрнувшись, пятится от рамки и только этим привлекает внимание. — …полотенце, — договаривает Дин и, прислонившись к косяку, останавливает на нём взгляд. Щурится с весёлым недоумением: — Ты там в порядке? — Да, — отзывается он, ощущая себя пойманным с поличным — бессмысленно и глупо. — Да, хорошо. Я захвачу полотенце. Дин фыркает: — Чувак, ещё немного, и я решу — что ты ищешь по-тихому, где деньги лежат, — он подходит ближе, сунув руки в карманы. — Дурацкое место для фотки, за ней точно должен быть тайник, да? Но трогать не советую, папа заметит, если сдвинуть её хоть на миллиметр. Кас отступает ещё на шаг, напряжённо глядя ему в лицо. — Правда? — Нет, конечно. Зачем ему это? — Дин строит ещё более серьезную мину. — Просто сработает сигнализация, все двери заблокирует и запустится таймер часовой бомбы. — А, — говорит Кас. Он снова полный идиот. — Ты шутишь. Я понял. Дин с безнадёжным выдохом роняет руки. — Ты мог бы хоть улыбнуться для приличия, нет? — Прости, — это ещё глупее, просто хуже некуда, лучше вообще не открывать рот. Дин хлопает его по здоровому плечу: — Просто расслабься уже. Рассматривай, что хочешь, только давай обойдёмся без мелодраматичного обмена воспоминаниями. — Обойдёмся, — эхом отзывается Кас и открывает дверь в ванную. Почему-то он знает, что Дин первым вернётся к теме. Расстелив полотенце на кухонном столе, Кас поливает ссадины перекисью. С рукой на перевязи неудобно, но терпимо. Дин спиной к нему жарит полуфабрикаты: условно — котлеты, на вид — розовато-серые лепёшки. Мелкие жирные брызги с треском обстреливают плиту. Пахнет горелым маслом — Кас любит этот запах. — Они нормально к тебе относятся? — Ты о братьях? Дин снимает с крючка лопатку. — Ну да. Ты ведь младший, правильно? Альфи же не ваш. — Наш, — сурово поправляет Кас, но сам чувствует фальшь. Альфи слишком покладистый, слишком дружелюбно-робкий. Не хватает в нём колючего семейного гонора, чтобы стать своим. Да что там — чтобы выглядеть похожим. Приходится добавить: — Просто двоюродный. Тётя Амара договорилась с отцом, чтобы Самандриэль пожил у нас пару недель, пока она в командировке. Дин кривится, обернувшись через плечо: — А пару недель затянулись на пару лет? — Два года будет на Рождество. — Ну, по сравнению с именем, которое она дала сыночку, любая лажа не такая уж и лажа, — хмыкает Дин и с остервенением отдирает лопаткой пригоревшие котлеты. — И я о тебе спросил. В смысле, ты родился последним, и так бывает, ну... — кажется, он сам жалеет, что начал этот разговор. Кас понимает, о чём речь. — Братья не гнобят меня из-за того, что мать умерла при родах. Потому что она не умерла, — поясняет он и для верности добавляет: — Я её не знаю. Братья тоже. Дин замирает, с усилием отыскивая подвох. — И как такое возможно? — Ни одного из нас она не воспитывала. — Что у вас вообще там происходит?! — Дин разворачивается, бросив лопатку в сковороде. — Ты же понимаешь, что теперь придётся договаривать? Кас наблюдает, как прозрачная жидкость белой пеной поднимается в ранке. — Это не считается за мелодраматичные воспоминания? — А ты язвить умеешь, оказывается? — Дин сдвигает сковороду с комфорки. Пищит, выключаясь, плита, с грохотом отодвигается стул напротив. — Стоило начать раньше, а теперь посылать меня поздновато. — Почему? — спрашивает Кас прежде, чем осознаёт, как это звучит. — Потому что у меня в голове складываются такие картинки, что лучше бы ты меня разубедил. Нужно было прикусить язык, как только Дин спросил про Альфи. Или ещё раньше. Нужно было просто молчать с самого начала — всё равно каждое слово выходит глупее предыдущего. Отец узнает. Точно узнает, потому что этого Кас боится. Боится настолько, что в ушах звучит отцовский голос, спокойный, полный терпения: "Ты рассказал о нас постороннему человеку. Он не плохой, я верю, но он от мира. Он насквозь пропитан мирскими понятиями, он никогда нас не поймёт, а слух через него пойдёт дальше. Твоя доверчивость может дорого стоить нашей семье". Это не по-настоящему, всего лишь вероятный сценарий, но в груди поднимается жгучий до боли протест. Дин не "посторонний". Если нельзя доверять Дину, то Кас не хочет сближаться с людьми вообще. — Отец работает психологом в частном приюте. Он живёт там подолгу, время от времени возвращается домой. Дин хмуро слушает, и договорить до конца намного труднее, чем начать. — Есть женщина, с которой отец видится время от времени. Я думаю, они договорились. Она рожает детей, а отец воспитывает их, как считает нужным. — "Их" — это вас? — Нас. — С рождения? Кас качает головой. — Мы все росли в приюте, где работает отец, первые года три. Потом он забирал нас домой. — Ты это помнишь? — Нет, — Кас догадывается, что говорит что-то странное. От него ждут хотя бы горечи, обиды в голосе. Ничего подобного он не чувствует. Какая разница, что нормально, а что нет? Отец любит своих сыновей. — Я помню себя только дома. Отец провёл со мной меньше времени, чем с остальными. Михаилу было уже семь, когда я появился. — Ну да, уже семь, — цедит Дин. С каждым словом он злится всё сильнее, Кас чувствует. Но Дин сдерживается, чтобы дослушать, а значит, нужно продолжать. — Старшие присматривают за младшими. Это как традиция. Михаил отвечает за всех нас, Люцифер — за меня и Габриэля, и так далее, — Кас вдумчиво подбирает убедительную фразу, чтобы успокоить Дина. — Но отец любит нас всех. Дин стискивает пальцы в замок до побелевших костяшек. Спрашивает с расстановкой, подчёркнуто-терпеливо: — А откуда вы вообще знаете, что он вам отец? — Я видел своё свидетельство о рождении, Дин. — А свидетельства братьев? — Тоже. Там имя отца. И имя женщины, одной и той же. — И как она согласилась на такое, по-твоему? — Может быть, ей заплатили. Дин бьёт ладонями по столу: — Прекрати говорить об этом так спокойно! Пузырёк с перекисью, криво стоящий на полотенце, валится на бок. — Дин, это нормально. Как суррогатные матери. — Это не нормально, это, мать твою, совсем не то же самое! — Дин, подскочив, нависает над столом. Глаза у него злые, широко раскрытые. Яркие. — Ваш папаша — псих больной, сломал вам жизнь с самого начала, а теперь чего добивается? Договаривай! Что он с вами делает? С каждой рычащей интонацией у Каса что-то вздрагивает в груди. Отец снова — как всегда — прав. Дин не плохой. Просто есть вещи, которых он не поймёт. Кас давит в себе чувство, похожее на обиду. Хочется иногда найти человека, который слышит именно то, что ему говоришь. Не додумывает, не оценивает. Просто слышит. "Хочется" — опасное слово. Так тоже отец говорит. — Ничего плохого, — Кас поднимается — неторопливо, без протестующе-резких движений. — Не беспокойся. — Больно надо, — огрызается Дин. — Эй! — грозный вид сменяется злой растерянностью, когда Кас проходит мимо него. — Ты куда? — Мне пора. Спасибо, Дин. — Кас! Голос Дина нагоняет его второй раз за час. Второй раз за час Кас велит себе не оборачиваться. Два раза — это слишком много. Он ускоряет шаг, лишь бы Дин снова не остановил его прикосновением. Для этого надо бы бежать, но Кас пытается быть гордым. Довольно глупо — отступать с гордостью. Дин не ловит его за плечо или за руку, просто встаёт в дверях, преградив дорогу. — Так, послушай, старик… Кас не хочет слушать, особенно в таком тоне. Что-то закипает внутри. Что-то поднимается со дна, как снег в стеклянном шарике, кружится искрящей мутью — ничего сквозь неё не разберёшь. «Несправедливо», — думает Кас с неожиданной злостью. Если мечты всегда сбываются вот так, лучше уж пускай не сбываются вообще. Лучше уж ни о чём не мечтать. Зачем его занесло домой к Винчестерам? Зачем он надеялся обхитрить отца? Зачем всё испортил, навязав доверие? Самое отвратительное — на что надеялся? Кас вспоминает свою бессмысленную радость, и это намного обиднее, чем любые слова. Дин больше не позовёт его к себе. Нужно сделать что-нибудь напоследок — хоть на сотую долю выкупить потраченный шанс. Кас смотрит Дину в лицо и шагает навстречу. Целую секунду верит, что поцелует его. Секунда — опрометчиво долгий срок. Мысли успевают перескочить на ужасающее «после». Дин увернётся, отступит, может, оттолкнёт его. Кас опускает глаза и делает единственное, на что хватает смелости — обнимает Дина поперёк туловища, ткнувшись подбородком в плечо. Крепко, со всем отчаянием. Неловко, неудобно, жарко от стыда. И быстро, чтобы не успеть пожалеть. Дин озадаченно хмурится и сам отступает в сторону. До автобусной остановки сто шагов — в самый раз, чтобы прийти в себя и вспомнить, что оставил на кухне Винчестеров плащ, рюкзак и пакет с продуктами, а рука болтается на перевязи из чужой кофты. «Дин уже должен был заметить, — звякает в голове. — Он попытается догнать». Кас цепляет взглядом цифры на выцветшем расписании. Семь минут — много. Рискованно. Он оборачивается на дом Винчестеров и замечает странное движение у дверей. Это может быть птица, ветер, что угодно, но натянутые нервы срываются, как тетива в ослабевшей руке. Кас не рассуждает и не решает. Кас бежит. Толчки отдаются болью в плече, но это Кас замечает лишь два поворота спустя. Тень вьётся кругами у его ног, фонари чертят путь точечным пунктиром. Лента гладкого асфальта петляет, и петляет, и петляет — она бесконечна. Куда ни сверни, будут те же дома, фонари и лужайки. Лёгкие горят. Кас придерживает перевязанную руку за локоть, но не останавливается. Хоть трусцой, хоть намёком на бег, главное — не шагом: иначе увязнешь в этом лабиринте газонов и калиток, похожем на компьютерную симуляцию или декорации ситкома. Он останавливается, только вылетев к шоссе. Проталкивает в грудь колючий воздух с привкусом выхлопов. По ту сторону, через четыре полосы, темнота сгущается среди серых стволов. Лес кажется хищным и огромным, но Кас знает, что тянется он на каких-то пару километров. Редкие машины проносятся мимо, чудовищно-громкие, яркие и неправдоподобно быстрые. Кас бредёт по обочине, выбрав направление наугад. Через полчаса, рассмотрев номер на встречном автобусе, поворачивает в обратную сторону. Телефон остался в рюкзаке, время он узнаёт, только добравшись до автовокзала. Часы на квадратной приземистой башенке показывают десять вечера. В половину одиннадцатого Кас выходит на набережную. Полночь встречает на качелях в маленьком сквере. Здесь он пытается думать. О завтрашнем дне — совсем немного, только решает, что кофту отдаст Сэму в обмен на свои вещи. Кас почти не сомневается, что именно Сэму. Может быть, потому, что представлять встречу с Дином не хочет — слишком устал, чтобы репетировать слова в голове. Мимо проходит парочка. Они держатся за руки и молчат. В его сторону даже не смотрят. Кас думает, как было бы удобно стать невидимкой — находиться рядом с Дином, когда захочет и где захочет, и ничего не объяснять. Кас толкается ногами — качели скрипят, парочка оборачивается. Странно, наверное, смотреть, как набирает размах пустое сиденье. Они не видят Каса, никто не может его видеть. — Эй, пацан! — окликает парень. — Ты в порядке? Кас давит разочарованный вздох. — Да, — отзывается он. После долгого молчания голос звучит хрипло. — Всё хорошо. — Ждёшь кого-то? — Да, — говорит Кас. Пусть хоть кто-нибудь поверит в маленькую ложь, и тогда в ней появится капля правды. Парень слишком счастливый, чтобы не верить в чужое счастье. Девушка тянет его за руку прочь, и он, прежде чем отвернуться, подмигивает: — Поцелуй её, слышишь? — Его, — беззвучно поправляет Кас. Может, и правда стоило. Он прикрывает глаза и представляет, как хрустит гравий под чужими кроссовками, как скрипят цепи на соседних качелях. — Ты больной, ты в курсе? — говорит Дин. Он неотличим от настоящего, но всегда делает то, чего никогда не произойдёт. — Не в курсе, — отвечает Кас без интонации. — Жаль, — хмыкает Дин. — Ну, и что дальше? Продолжаем прятаться от проблем? — Я не хочу домой. — Ага, правильно, потому что огребёшь. Ладно, допустим, погуляешь до утра. Дальше что? — Пойду в школу. Дин скептическим взглядом окидывает его с ног до головы. — Без рюкзака, однорукий и в засранной рубашке? И домашку ты не делал, если тебя это волнует. Кас молчит, рассматривая кружево теней под фонарём. — Ты наломал дров по всем фронтам, но если хочешь совет — дуй домой. Это самое подходящее место, чтобы жалеть себя. — Я себя не жалею, — спорит Кас из чистого упрямства. — Да ладно? Только и делаешь, что ноешь. Лучше бы вспомнил папашины универсальные советы. — Они же тебя раздражают. — Всё лучше, чем сопли на кулак наматывать. Кас честно задумывается. Его память нашпигована отцовскими советами, но «универсальных» не так много среди них. — Отец говорит, — начинает он медленно, — что надо быть благодарным. — За что? — За всё. — Ага, ну это легко, — Дин задирает голову — смотрит туда, где теоретически, за облаками, смогом и завесой светового загрязнения, должны быть звёзды. — Дорогой Бог, Вселенная, Будда, Зевс — кто там ещё у вас есть? В общем, спасибо вашей компании, что мой друг Кас не свернул себе шею, когда летел с лестницы, — он оборачивается к Касу. — Так? — Мне кажется, отец имел в виду… — Чувак, не занудничай, суть я уловил. Всегда надо помнить, что могло быть хуже. Плечо могло не вправиться, к примеру. А за честь прокатиться на Детке вообще многие убить готовы. Как и за шанс меня облапать, но его ты как раз бездарно упустил, — Дин, усмехнувшись, толкается ногами, чтобы раскачаться — и исчезает, потому что качели должны скрипеть, а Кас об этом забыл. Воображение — капризная штука. Кас прикрывает глаза, ткнувшись лбом в цепочку. Спать в такой позе невозможно, но он умудряется задремать. Проснувшись, трясётся от холода и совершенно теряется во времени. Пять минут прошло или два часа? В парке по-прежнему темно, от пластмассового сиденья болит задница. Челюсть дрожит. Кас разматывает перевязь, накидывает кофту на плечи и идёт дальше. К дому. Медленно — потому что ноги едва переставляет и потому что хочет оттянуть время. Продержаться бы до утра. От отца никуда не денешься, но хотя бы Михаил уйдёт на работу. Не стоит петлять переулками в такое время и в таком городе. Об этом Кас вспоминает, когда тени столбов и пожарных лестниц сплетаются в два силуэта. Силуэты движутся к нему, и их целеустремлённость предвещает нелепый конец нелепой ночи. Кас останавливается. Медленно соображает: надо бежать. Как в замедленной съёмке, разворачивается, заставляет гудящие ноги двигаться — быстрее, быстрее, быстрее. Асфальт опасно бугрится, трещин и выбоин не видно в темноте. — Стой, придурок! — нагоняет знакомый голос. Кас спотыкается и падает на четвереньки — вернее, на колени и здоровую руку. Садится на асфальт и наблюдает, как приближается фигура, непривычно высокая, если смотреть снизу вверх. Над чёрным ходом какого-то магазина горит лампочка, и тусклый свет рисует призраку человеческие черты. Люцифер замедляет шаг и останавливается над ним, заложив руки в карманы. — Н-да, если б это был не я, далеко бы ты не убежал, — он щурится, рассматривая Каса. — Это что на тебе? Сердце колотится от запоздалого испуга, стук в ушах путает мысли. Касу требуется пара секунд, чтобы сообразить: брат спрашивает о чужой кофте. — Мне дали, — говорит он неопределённо. Люцифер, наклонившись, хватает его за локоть, чтобы вздёрнуть на ноги. Плечо сводит предчувствием боли — Кас отпихивает его руку. Люцифер смотрит с насмешливым удивлением: — Маленький Касси затеял большой бунт? Насмешка обжигает стыдом. Кас понимает, что выглядит нелепо, и только поэтому поясняет: — У меня был вывих. — Ага, — Люцифер дёргает бровями. — Весёлая ночка была, да? — он кивает на противоположный конец переулка: — Михаил побежал в обход, тебе наперерез. У тебя есть полминуты и шанс избежать расправы. Кас встаёт, наблюдая за братом исподлобья. Напрягается, когда тот шагает ближе, но с места не двигается — терять уже нечего. Люцифер непринуждённым движением скидывает кофту с его плеч. — Ты попытался от нас убежать, упал и вывихнул руку. Правильно? — Нет, это… — Правильно, — повторяет Люцифер с нажимом. — А я вправил тебе плечо, не отходя от кассы, потому что я хороший брат. Ты ни с кем не дрался, а вот это я завтра верну, кому надо, — он на весу сворачивает кофту и прячет за пазуху. — С остальным разбирайся сам. — Я понял, — кивает Кас, хотя едва ли что-то понимает, на самом деле. Многовато щедрости. — Нужно говорить: «Спасибо, братик, я тебя люблю», — усмехается Люцифер. «Откуда он знает, чья кофта?» — щёлкает в голове. Спросить Кас не успевает — против холодного света большой улицы вырастает Михаил. — Прости, — говорит Люцифер — и дёргает Каса за больную руку. Перед глазами вспыхивают звёзды. В ответ на полный страдания взгляд Люцифер пожимает плечами: — Это чтобы ты лицо сделал правдоподобное. — Это офигеть какое везение, что они вообще тебя нашли, — трещит Габриэль, слоняясь за Касом по квартире. — Я думал, побродят пару часов и вернутся. Потом ты вернёшься. Или не вернёшься. Кас почти не слушает. Он мечтает исчезнуть, но для этого нужно переодеться и смыть уличную грязь. Оживлённость Габриэля смотрится фарсом, потому что остальные молчат, и каждый этим молчанием говорит на свой лад. Михаил: «Я слишком устал, чтобы выбить из тебя дерьмо». Люцифер: «Вообще-то я плевать хотел, но ты мешаешь мне спать». Альфи: «Я тебе сочувствую, но понятия не имею, как об этом сказать». И отец: «Поговорим завтра», — и ничего больше. Кас не сомневается, что будет первым, но сил не остаётся, чтобы осознать эту мысль. Он накрывается одеялом с головой и засыпает мгновенно. Не слышит четырёх будильников и утренней перепалки. Приоткрывает глаза, когда по комнате мечется Габриэль, бормоча: — Чёрт-чёрт-чёрт, какого хрена, я просил разбудить, когда ванную освободят! — Доброе утро, — говорит Кас и снова засыпает с твёрдым решением: в школу не пойдёт. Никто его не будит и не пытается выпроводить. Образы во сне движутся водоворотом. Каса утягивает глубже, и глубже, и глубже. Он в крыле старшей школы. Коридоры и лестницы пусты, но в кабинетах — гул и движение. Внутренности сжимаются тугим комком, когда Кас проскальзывает мимо приоткрытых дверей. Он знает — нельзя, чтобы его увидели. Он ищет Дина. Этаж за этажом — первый, второй, тринадцатый, тридцать четвёртый. Лестницы шаткие и почему-то винтовые. Коридоры пронизаны холодным солнцем. Из кабинетов в любой момент может кто-то выйти. Кас не должен попасться. Он успеет, он найдёт Дина, и тогда… он скажет… он сделает… Школа кувыркается с ног на голову, и Кас видит на стене табличку «первый этаж». Когда он просыпается снова, в комнате непривычно свежо. Сквозь раздутую занавеску скользят по обоям цветные лучи, как блики под водой. Кас медленно осознаёт своё тело, ощущает одеяло, сползшее с плеч, складки сбитой простыни и матрас, непривычно прогнувшийся к изножью. Боковым зрением цепляет фигуру, ссутулившуюся на краю дивана, и крепко жмурится. Может, если притвориться спящим, отец не дождётся и уйдёт? Ему бы ещё немного времени, хоть до вечера, чтобы собраться с мыслями. В голове — абсолютный хаос. — Ты не спишь, Кастиэль. Позволишь себе лениться? На ласковый упрёк нельзя ощетиниться. Он проникает под кожу мягким уколом совести: Кас до сих пор не умеет быть правильным, но отец его любит, сколько бы раз ни приходилось повторять одно и то же. — Нет, — Кас садится, стараясь не двигать лишний раз больной рукой. Помедлив, смотрит на отца — позволяет прозрачно-голубым глазам просветить себя сквозь зрачки насквозь. Что видит отец, интересно? Его мысли бегущей строкой на куполе черепной коробки? Его память — ореол танцующих призраков над головой? Его страхи, притаившиеся в тёмных закутках извилин? — Мы одни дома, — говорит отец. — Умойся и приходи на кухню, поговорим. Сухой шум улицы оттеняет уютную тишину. Такой тишины Кас давно не слышал. Наверное, с тех пор, как учился в начальной школе и возвращался домой раньше всех. Ванная будто стала светлее после уборки. С раковины оттёрли застывшую пасту, с зеркала — мыльные разводы. Кас встречается с виноватым взглядом безжалостно-ясного отражения. Он может наслаждаться лучшим утром за последние полгода. Может плескаться под душем хоть полчаса. Может позавтракать без спешки, даже заварить кофе. Главное — может поговорить с единственным в мире человеком, который любит его. А хочет только одного — молчать. Если не всю оставшуюся жизнь, то хотя бы ближайшие сутки. Сдернув с вешалки полотенце, Кас зарывается лицом в жёсткую ткань. Он неблагодарный дурак. Молотый кофе шуршит на дне жестяной банки — Кас едва её не роняет, снимая крышку одной рукой. — Осторожно, — говорит отец и прикрывает за собой дверь. В шкафчике теснятся одинаковые синие кружки, которые Люцифер подписал несмываемым маркером: «#1 Son», «#2 Son» и далее по порядку. Кас достаёт свою — четвёртый номер и отцовскую — без опознавательных знаков. Отцу насыпает четыре чайных ложки, себе — две, заливает из парящего чайника. Размешивает — сначала отцовский кофе, потом свой. Пряно-горький запах на несколько секунд обещает, что жизнь наладится. Всего на несколько секунд. — Спасибо, — говорит отец, принимая кружку. Делает вдумчивый глоток. — Значит, Дин Винчестер. Можно было бы спрятать глаза, но к чему это ложное чувство безопасности? Кас опускается на скрипучий табурет и смотрит прямо. У отца лицо иконы — внимательное и всепонимающее. На второй план отходят мятая серая футболка, потрескавшаяся краска на столе и кофейные круги, оставшиеся после завтрака. Начинается. Как всегда — с места в карьер: они говорят не так часто, чтобы первые пять минут болтать о погоде. Кас совершенно не готов. Тоже как всегда. — Ты благодарен Дину, — замечает отец будничным тоном. — Благодарен, — отзывается Кас. Одно слово тянет за собой воспоминания, как фокусник — цветные платки из рукава, метры за метрами связанных ярких лоскутов. Хочется спрятать лицо в ладонях. — Ты считаешь, он хороший человек. Это по-прежнему не вопрос, но Кас цепляется за первый же шанс отвлечься от кадров прошлого вечера. — Да, — говорит громче, чем собирался. — Лучший человек, которого ты знаешь? — с тонкой улыбкой подсказывает отец, почти дословно повторяя его мысли. Кас отпивает кофе крупным глотком, не чувствуя, что обжёгся. — Добрее остальных? Справедливее? Умнее, может быть? Кас качает головой. Вот это уже совсем не похоже на правду. — Просто такой, как есть. Отец кивает, будто наконец услышал, что хотел. — Понимаю. И твои чувства к нему, ты считаешь, хорошие? «Какое простое слово — хорошие», — думает Кас. Никогда бы оно не пришло ему на ум, но когда выбираешь из двух вариантов — да или нет — приходится думать о крайностях. Кас на долю секунды заставляет себя вообразить, что завтра проснётся, навсегда позабыв, кто такой Дин Винчестер. Будет учиться, ходить в магазин и мыть посуду, читать книжки, изредка гулять по набережной в одиночестве, а в праздничные дни без страха беседовать с отцом. Картинка тусклая, серая и пахнет речной тиной. Это странно: он так прожил почти всю жизнь и никогда не страдал приступами тоски. Наверное, просто потому, что был младше. Дин принёс с собой слишком много новых мыслей. Если выкорчевать их, почти ничего не останется. Новый Кас не приживётся в старой жизни. Не хочет приживаться — и потому отвечает: — Хорошие. Отец постукивает пальцами по ободку кружки. — Но разве из-за хороших чувств ввязываются в драки? Если бы его спросили об этом на уроке литературы, Кас ответил бы: конечно, да. Но речь не о героях с бумажных страниц, подчинённых логике, образу, фантазии автора, наконец. Речь о нём лично, и вопрос отца острым лезвием вскрывает нагноившиеся мысли — те, что Кас пытался спрятать от самого себя. Хорошее не жжёт в груди, не бросает от бездумной, воздушной радости к чёрному стыду по сотне раз на дню. Не заставляет ненавидеть красивых старшеклассниц с их коротенькими юбками, подведёнными глазами и липкими взглядами. Не мешает спать, не отвлекает от учёбы. Не мечтает эгоистично о внимании. Хорошее не хочется спрятать. В голове гудит. Нет правильного ответа, не придумали ещё слова, которое вместило бы в себя так много сразу. Кас подбирает слабенький синоним. — Не знаю. Это сложно. — Сложно, — соглашается отец. — Твои чувства сложные, да. В них есть хорошее — но хорошее есть в любом человеческом мотиве, то есть почти в любом, — он хмыкает и делает ещё глоток. — А есть дурное. С дурным нужно бороться. Кас смотрит в тёмную кофейную жижу, воображая, как становится маленьким-маленьким и ныряет в горячую, жжённую на вкус бездну. Он не хочет слышать продолжение. Совсем. — Что хуже всего, по-твоему? — рассуждает отец. Яркий взгляд ввинчивается в самый мозг. — Вечное чувство вины, — он делает паузу, заставляя обдумать, ощутить, насколько это правда. — Или кое-что другое? В ушах трезвонят церковные колокола. Кас чувствет себя скованным по рукам и ногам, вмёрзшим в лёд. Сейчас отец скажет это вслух — запустит руку ему под рёбра, вытащит на свет его тайну, разложит на столе, и тёплый комок, обнимающий сердце, предстанет скользким чёрным паразитом. Густую тишину рвёт пополам телефонный звонок. Кас сдерживает длинный выдох. Отец, поморщившись, запускает руку в карман широких домашних штанов. Взглянув на экран, принимает вызов. — Да? Приглушённый голос тараторит что-то длинное и деловое, отец слушает, откинувшись на спинку стула. Это надолго. Кас тихо встаёт из-за стола, относит кружки в раковину, говорит шёпотом: — Я пойду уберу постели. — Ага, — кивает отец рассеянно — может, и не ему вовсе, но Кас, пользуясь моментом, скользит из кухни в коридор. Прикрывает за собой дверь в спальню, невидящим взглядом осматривает утренний бардак: на верхний этаж двухъярусной кровати потрудились закинуть покрывало — прямо поверх смятого белья; на нижнем оно комом лежит в ногах. Диван похож на разворошённое птичье гнездо. Только постель Михаила свёрнута валиком, но он спит на полу с тех пор, как к ним пристроили Альфи. На месте старшего брата Кас бы тоже не хотел, чтобы по его подушке топтались в утренней суматохе. Кас шагает к дивану, берётся за край покрывала — и замирает, когда за распахнутым окном против солнца мелькает движение. Медленно оборачивается, щурясь от света. Птица, наверное, но воображение рисует за стеклом знакомый силуэт. Кас отбрасывает в сторону занавеску. Тёплый воздух гладит по щеке, оставляет пыльный привкус на губах. Дин сидит на перилах пожарной лестницы, опасно не касаясь ногами площадки. Кас не пугается: с этим Дином никогда ничего не случится. Хотя бы в своей голове можно поручиться за него. Белёсые лучи пробивают фигуру насквозь, мешая разглядеть лицо. Дин нетерпеливо дёргает головой: мол, выходи, сколько можно ждать? Кас оборачивается на закрытую дверь. Ещё пара минут — и нужно будет вернуться, чтобы закончить разговор. Потом — сделать уроки, разогреть обед к возвращению братьев… И всё это «потом», до вечера, и завтра, и всю оставшуюся жизнь в висках будут вибрировать отцовские слова, отзываясь на каждую мысль о Дине. Кас не хочет их слышать. — Давай. Решился валить — вали. Или я свалю. Кас судорожно соображает: мимо отца в прихожую и за дверь он не пройдёт. Терпеливо-ласковый голос обернётся петлёй вокруг горла — и с привязи не сорвёшься. Остаётся второй путь. Если встать на подоконник, до кованой площадки — всего полметра. Он должен перепрыгнуть. Перепрыгнет. После — четырнадцать пролётов вниз, и улицы превратят его в невидимку. — Мне нельзя, — говорит Кас тихо. Дин раздражённо пожимает плечами и растворяется в солнце. В коридоре звучат шаги. Подхватив с пола кеды, Кас перебрасывает их на лестницу и босыми ногами встаёт на подоконник.