Белые львы

ПРОЛОГ Близ побережья Сицилии, июль 2014 года Он стоял у борта и вглядывался в ночное море. Справа по борту были видны далекие огни сицилийского берега, в темном, бескрайнем просторе Средиземного моря мерцали желтые ходовые огни кораблей. Ветер был теплым и влажным, огромная яхта чуть покачивалась на волнах. За спиной у него на ярко освещенной палубе звучала музыка, слышались веселые голоса многочисленных гостей. И тут он почувствовал на себе чей-то взгляд. Упорный, пристальный. И очень недобрый. На него в жизни часто смотрели недобро. Даже чаще всего так и смотрели, чуть маскируясь доброжелательными или откровенно натянутыми улыбками. Он давно к этому привык. Так было всегда. И он знал, что так будет всегда. Это его плата за то, что он всегда стремился к свободе. И не просто стремился, но и завоевывал ее – каждый день, каждый час, каждую минуту. И недобрые взгляды служили подтверждением того, что он – на правильном пути. Но этот взгляд… Он не видел человека, который пристально смотрел на него. Но, даже не оборачиваясь, он уже знал кто это. Тот, кого давно не было в живых. Тот, кто погиб той страшной, такой же влажной и душной ночью, разорвавшейся мощной вспышкой, разлетевшейся каменными обломками, погребающими под собой все его надежды. И его любовь. Единственную, странную, непостижимую. Этого не могло быть. Не могло. Он редко испытывал страх. Но сейчас его охватил страх. Мистический страх, возникающий, когда человек сталкивается с тем, чего в принципе не может существовать. С необъяснимым. Невероятным. Пугающим. Он сделал глоток шампанского из фужера, который держал в руке, резко обернулся. И замер. Фужер выпал из рук, разлетевшись на сотни мелких осколков и брызг. Но он этого даже не заметил. Потому что увидел те самые глаза. Глаза, которых увидеть не мог. Потому что того, кому эти глаза принадлежали, уже не существовало. Широко распахнутые серые глаза, в которых была нечеловеческая, львиная властность, были устремлены на него. Когда-то в них была любовь. Была грусть. Была радость. И в самом конце была боль. Жгучая, пронзительная, отчаянная. Тогда тоже была ночь. Такая же душная, влажная. И в небе были такие же крупные, теплые звезды. Недалеко глухо шумел океан. А он, оторопев, смотрел вслед человеку, бросившемуся к ярко освещенному зданию отеля. Он сам готов был броситься вдогонку, чтобы только остановить его. Но взгляд, последний брошенный на него взгляд широко распахнутых серых глаз, в которых радость и любовь внезапно сменились болью и гневом, нечеловеческим гневом, этот взгляд разъяренного льва буквально припечатал его к месту. Всего на несколько секунд, хотя ему казалось, что прошла целая вечность. Он тогда все же ринулся к белому пятиэтажному зданию отеля, окруженному пальмами, с многочисленными флагами возле пафосного входа с крутящимися стеклянными дверями. Но тут же в него мертвой хваткой вцепились телохранители, не давая сделать и шагу. - Пустите! – закричал он во всю силу своих легких. – Пустите! Верните, остановите его! И в этот момент здание отеля содрогнулось, осветившись изнутри яркой вспышкой. Раздался громкий взрыв, и, казалось, сам воздух содрогнулся, неумолчный шум экваториальной ночи прервался, по белому фасаду пошли зловещие, темные трещины и часть здания начала медленно оседать, вздымая тучи белой пыли. Он видел темный силуэт на фоне ослепительно яркой вспышки, силуэт человека, который рвался прямо в пламя, чтобы сгореть в нем дотла. Он что-то кричал, но телохранители волокли его прочь от полыхавшего здания, точнее, от его руин. Его силой запихнули в джип, который тут же сорвался с места, уносясь во тьму, прочь от пылающей смерти. Он не понимал, куда его везут. Но не хотел, не мог уехать. Он потребовал, чтобы машину остановили, тут же выскочил из нее и понесся прочь, не разбирая дороги и не слушая криков охраны, следовавшей за ним. Он несся через невысокие заросли, которые кишели ядовитыми змеями и насекомыми, но ему было не до того. Он бежал не к тому, кто несколько минут назад погиб в море огня. Он бежал от самого себя. Ибо сам для себя стал кошмаром. Впереди была густая, безбрежная тьма Атлантического океана. В этой тьме хотелось раствориться, исчезнуть, чтобы ничего не знать, не помнить. Чтобы вместе со своей жизнью затушить безжалостное пламя, в котором она сгорала. И он с разбегу ринулся в темные мощные волны. Он барахтался в океанских волнах, которые то утягивали его в бескрайнюю бездну, то вышвыривали обратно к берегу. То перед ним возникало небо с яркими звездами, то все погружалось в беззвездную тьму, и он захлебывался в соленой воде. Наконец, чьи-то руки схватили его за волосы и потянули к берегу. Телохранители. Он не сопротивлялся. Уже не было сил. Уже было все равно. Когда его выволокли на берег, он опустился на песок и долго лежал, глядя на звезды. Красивые, крупные и безнадежно далекие. Звездам не было до него дела, как и ему не было дела до звезд. Но он боялся, что если закроет глаза, то снова увидит тот самый взгляд – взгляд широко распахнутых серых глаз, полных пронзительной боли и неверия… неверия ему. И царственного презрения. И вот сейчас на него смотрели те же глаза. За годы прошедшие с той ночи, боль в этих глазах превратилась в серый лед. Безжизненный. Не оставляющий надежды. И еще в этих глазах было нечто нечеловеческое. Это был взгляд не человека, а взгляд льва: с царственным спокойствием и неумолимостью смотрящего на свою жертву. И вдруг все исчезло. Обладатель серых глаз улыбнулся крепкому брюнету и о чем-то с ним заговорил. Он узнал и этого брюнета, который смотрел на собеседника так, как смотрит на повелителя воин, готовый исполнить любой приказ… Все сходилось. А ему вдруг стало нечем дышать. Как будто этот взгляд выкачал из его легких весь воздух. Годы, проведенные в пустоте, холодной пустоте, с той самой ночи, разорвавшейся ослепительной вспышкой, закончились. И рядом снова были волны. И снова они казались спасительными. В них можно было исчезнуть. Раствориться. Забыть обо всем. Теперь уже навсегда. И он сделал шаг по лестнице, которая вела на нижнюю палубу. Туда, где вода была рядом. Он знал, что подняться ему уже не суждено. ГЛАВА 1. АПОСТОЛ СВОБОДЫ Москва, октябрь 2007 года Йен Хейден пристально рассматривал себя в зеркало люкса в московском «Ритце». Он обязан был выглядеть отлично. Сшитый по особому заказу серый костюм красиво облегал стройную спортивную фигуру, галстук был подобран и повязан безупречно. Все было идеально вплоть до бриллиантовых запонок и отлично отполированных ногтей. В зеркале отражалось лицо еще молодого человека, с узкими скулами, красивое, волевое, обрамленное каштановыми, чуть длинноватыми волосами, с пронзительным взглядом больших темно-серых глаз. Выглядеть идеально для Йена не было ни прихотью, ни работой. Для него это было выражением свободы. Личной свободы. С детских лет он всегда и во всем стремился к свободе. И хотел, чтобы люди вокруг него тоже были свободными. И очень рано он понял, что свободу надо отвоевывать. Ежедневно. Ежечасно. Ежеминутно. Везде и во всем. Нет, Йен вовсе не был бунтарем, хотя ничего не имел против бунтарей, ибо считал, что они тоже борются за свободу. Но сам полагал бунтарство малоэффективным. Он не пытался противопоставлять себя окружающим, никогда не носил вызывающие прически или одежду, не курил траву, не знался с левацкими и прочими радикальными группировками. Он не бросал вызов обществу, не пытался подорвать его основы. Напротив, он как раз хотел, чтобы общество было крепче. Но для этого, по убеждению Йена, была необходима свобода. Свобода была краеугольным камнем его сознания. Свобода была камертоном его жизни. И даже в любви Йен считал главной именно свободу. И свою свободу, и свободу своего партнера. Или партнеров, коих у него было немало. Он вырос в консервативной белой семье в Йоханнесбурге, еще в эпоху апартеида в Южно-Африканской республике, когда власть находилась в руках белого меньшинства, а чернокожее большинство было абсолютно бесправным. И хотя вся семья Хейденов отстаивала сложившиеся устои, маленький Йен упрямо считал, что чернокожие должны иметь равные права с белыми. Этим он приводил в ужас родителей и их многочисленных знакомых. Нет, он не бунтовал. Он просто не скрывал своих взглядов, вот и все. Люди должны быть свободны. Впрочем, тогда же, еще в детстве, Йен получил первый болезненный урок - когда попытался сойтись с чернокожими сверстниками, права которых так рьяно отстаивал. Эта попытка завязать дружбу тут же обернулась для него фингалом под глазом и рассеченной губой. Потому что он был белым. Он был угнетателем, врагом по определению. Другой тут же изменил бы свои взгляды, столкнувшись с суровой реальностью. Но только не Йен. Из происшедшего он сделал другой вывод: людей надо вести к свободе. Показывать ее преимущества. Наверное, этот вывод в данной ситуации был довольно странным, но Йен был именно таков. Такой же вывод он сделал и тогда, когда осознав свою гомосексуальность, в 16 лет сообщил об этом родителям – людям консервативным и очень религиозным. Те, само собой, пришли в ужас, дома начался ад и Израиль. Йен железно стоял на своем. Он не водил домой парней, не устраивал никаких выходок. Но жестко противился всем попыткам родителей отвести к его к психиатрам, к психологам, на нравственные беседы к приходскому пастору и так далее. Он не пытался провоцировать конфликт, напротив, он терпеливо объяснял родителям, что он вот такой и другим быть не хочет. А если когда-нибудь захочет, то вот тогда и будет. А они должны уважать его выбор, как он уважает их выбор. Будучи открытым к диалогу, он не уступал ни на йоту. Тяжелее всего ему пришлось в школе. Каминг-аут мгновенно превратил его в изгоя. Йена откровенно травили, он вынужден был даже сменить школу, но и в другой школе обстановка для него оказалась ненамного лучше. Парень держался. Когда его били, он давал сдачи. Но не пытался никому навязывать свои взгляды. Он считал, что каждый имеет право на свободу. И каждый имеет право ее завоевывать. Хотя, честно говоря, держался Йен с трудом. Он нигде не находил понимания. В школе его презирали, над ним издевались. Родители пытались его «излечить». Друзья от него отвернулись. Парни-геи, с которыми он изредка имел дело, не стремились к какой-то дружбе. Их интересовал только секс. А Йен был слишком горд, чтобы навязываться кому-то в друзья. Он был очень одинок, но сдаваться не собирался. Наверное, другой на его месте стал бы политиком, общественным деятелем, борцом за права всевозможных меньшинств: социальных, национальных, сексуальных... Но не Йен. Он рано понял, что политика –лишь пена на поверхности, а решения, влияющие на судьбы людей, принимаются не на парламентских трибунах и не на заседаниях правительств. Эти решения принимаются людьми, редко появляющимися на публике, предпочитающими оставаться в тиши своих кабинетов, жить на роскошных виллах или путешествовать по миру на личных самолетах или комфортабельных яхтах. И Йен был полон решимости проникнуть в этот мир, войти в число избранных вершителей судеб мира. Но не ради самой власти, хотя власть ему нравилась, а ради исполнения своей мечты. Йен бредил авиацией и космосом. Нет, не полетами к звездам. Его мечты были в буквальном смысле более приземленными. Он мечтал о создании суборбитальной авиации. То есть о некоем гибриде самолета и космического челнока, который мог бы доставлять пассажиров, скажем, из Нью-Йорка в Токио всего за полчаса. Все «боинги», «аэробусы» и прочие современные авиалайнеры должны были, по мысли Йена Хейдена, если не отмереть полностью, то уйти на обочину. И еще: Йен мечтал о создании индустрии аэромобилей. То есть, аналога автомобилей, но летающих на небольшой высоте и, желательно, на экологически чистом топливе. Да, юноша понимал, что его планы являются полуфантастическими. Но он был уверен, что если и не сможет осуществить их полностью, то уж точно сумеет значительно приблизить их воплощение в жизнь. И он не сомневался, что это сделает человечество более мобильным, а значит, более свободным. Последняя мысль была весьма спорной, но Йен готов был отстаивать ее с пеной у рта. Впрочем, отстаивать было не перед кем, поскольку свои планы Йен держал при себе. Одиночество, в котором он оказался, способствовало тому, что он с головой погрузился в учебу. Он уже в школе налегал на дисциплины, связанные с экономикой и финансами. И самостоятельно изучал аэронавтику. Закончив школу, поступил в Кейптаунский университет, на коммерческий факультет. В принципе, он мог бы поступить и в университет в родном Йоханнесбурге, но ему хотелось поскорее уехать подальше от дома, где обстановка ничуть не стала лучше, ибо родители упорно пытались наставить сына «на путь истинный». Однако и в Кейптауне у Йена не задалось. Дело было уже не в его сексуальной ориентации (нравы в Кейптауне были довольно либеральными), а в неуживчивости и жесткости характера. Его считали надменным снобом, ни в грош не ставящим окружающих. Хотя сам Йен был уверен, что превыше всего ценит свободу: как свою, так и чужую. Впрочем, была еще причина, по которой он оставил Кейптаунский университет: его не устраивало качество преподавания. Но дело было не столько в том, что преподаватели были плохие, а в том, что Йен очень много занимался самообразованием. И далеко вышел за рамки университетской программы. В итоге он уехал в Канаду, где стал учиться в университете Куинс в Кингстоне, а еще через три года оказался в Пенсильванском университете США. Эти переезды и обучение в университетах спонсировали вовсе не родители. Йен с 18 лет играл на бирже ценных бумаг. Не то чтобы он был гением финансовых спекуляций, но бесспорное финансовое чутье и удача позволили ему уже к 22 годам сколотить состояние в 70 млн долларов. И этот капитал он диверсифицировал, приобретя акции одной из фармацевтических компаний в Канаде, а также акции небольшой авиакомпании, занимавшейся чартерными перевозками. Очень скоро авиакомпания стала одним из пионеров на быстро развивавшемся рынке лоукостеров – стратегия Йена Хейдена оказалась верной. Дела фармацевтической компании тоже шли в гору, к тому же Йен совершил целую серию удачных спекуляций на азиатских биржах. Одним словом, к 30 годам он был уже обладателем примерно 2 миллиардов долларов, владельцем нескольких компаний – не очень известных, но занимающих ключевые позиции в ряде отраслей. Но для Йена это были не богатство и власть. Для него это была свобода и путь к мечте: началу реализации его аэрокосмических проектов. Революции в земном транспорте. Он хотел быть свободным сам и помочь стать свободными другим. Он вовсе не был аскетом. Отдавая значительные средства на благотворительные цели, сам он любил жить в роскоши, окружать себя красивыми вещами, наслаждаться возможностями которые дает богатство. Он тщательно следил за своей внешностью, любил одеваться с иголочки, питаться в шикарных ресторанах, вести светскую жизнь. В этом смысле он отличался от плеяды молодых миллиардеров, которые любили щеголять ношеными свитерами, потертыми джинсами и дешевыми китайскими часами. Нет, Йен был скорее снобом. Но эта страсть к красивой жизни была для него не столько способом самоудовлетворения, сколько символом свободы. «Я могу позволить себе это, потому что я свободен», - говорил он себе. Но при этом маниакальном стремлении все подчинять идее свободы, Йен вовсе не был либералом с окружающими. Нет, он был очень требовательным, жестким, даже зачастую жестоким. Беспощадным и безжалостным. Но лишь тогда, когда считал, что это действительно необходимо. Он никогда ни над кем не издевался. Ему была чужда мстительность. Он готов был уничтожить врага и не раз это делал, но никогда не добивал раненого. Это же страсть к свободе сыграла с Йеном злую шутку и в личной жизни. Конечно, проблем с любовниками у него не было. Йен Хейден, молодой миллиардер, был вполне публичной персоной и никогда не делал секрета из своей сексуальной ориентации. При всем своем снобизме, он мог запросто появиться в самом обыкновенном гей-клубе, где завести знакомство с парнем на одну ночь. Как, впрочем, и принять участие в закрытой элитной гей-вечеринке, на которую пускали только избранных… Йен был свободен, и ему было плевать, что пишет про него желтая пресса, что за ахинею несут его бывшие любовники в интервью порносайтам. Но он был одинок. Просто потому что к 30 годам так и не встретил человека, в которого влюбился бы по-настоящему. Влюбленности у Йена случались. Но довольно быстро проходили. Он либо очень скоро понимал, что очередной парень ему не так уж дорог, либо видел, что любовнику просто нравятся его положение и деньги. Йен не обижался за это на людей, не чувствовал себя оскорбленным. Он считал естественным такое поведение. Тем более что сам-то он никого по-настоящему не любил. И, главное, не желал жертвовать своей свободой ради других. Как-то раз один из немногочисленных приятелей (не друг, друзей у Йена не было) спросил его после третьего или четвертого бокала бренди: - Слушай, Йен, вот ты все время твердишь о свободе. А если твой любимый потребует от тебя отказаться от свободы, ты это сделаешь? - Исключено, - не задумываясь, ответил Йен. - То есть, ты не пожертвуешь своей свободой ради того, кого любишь? - Нет. Просто тот, кто меня полюбит, никогда не потребует от меня отказаться от свободы. Если он действительно будет меня любить, - спокойно ответил Йен. - Нет, Йен, а если ты его будешь любить, а он тебя – нет? - Тем более. И Йен был абсолютно искренен. Сам он никогда никого не насиловал и не принуждал, хотя и очень любил жесткий секс с сильными парнями. Но это был секс равноправных партнеров, где каждый стремился доставить другому удовольствие. Насилие же в сексе было органически чуждо его натуре. Это было бы посягательством на свободу, а свобода человека была для него священна. Возможно, именно поэтому Йен никогда не мог понять тему BDSM. Для него было непостижимо, как люди по своей воле отдают другому самое ценное, что у них есть: свободу! Что они обретают взамен? Издевательства? Унижение? Боль? Как это возможно? Впрочем, на bdsm вечеринках ему тоже доводилось бывать. Но его привлекала именно эстетика Темы: кожа, металл, черно-красные тона, брутальные красавцы с точеными телами. Не более. Он не мог понять, какое удовольствие можно получать от избиения кого-то палкой или плеткой, поливания горячим воском, прокалывания иглами и всякой грязи. Это был другой мир, с которым Йену не хотелось иметь ничего общего. Йен еще раз внимательно осмотрел себя зеркало, глубоко вздохнул и вышел из номера. Ему предстояли трудные переговоры с российским партнером. Точнее, не партнером, а конкурентом. Даже противником. От исхода этих переговоров зависело многое. Если они провалятся, то Йен отдаст приказ. И в маленькой стране Экваториальной Африки, в стране, которая редко попадает в сводки мировых новостей, сменится власть. Произойдет военный переворот. Йен был уверен, что его кандидат в новые президенты крошечной республики Чамбе будет куда лучшим правителем, чем нынешний дряхлый и насквозь коррумпированный диктатор, выжимающий из своей страны все соки. Если же нет… то власть в Чамбе все равно сменится. Только мирно. Этого заслужил народ этой страны. И этого заслужил Йен Хейден, вложивший гигантские средства в месторождение титана в Чамбе. *** Молодой парень, лет 20-ти, с темно-русыми, коротко стрижеными волосами, затянутый в сбрую и в черных кожаных трусах, стоял на коленях перед сидевшим в кресле человеком лет 30-ти. Этот человек сидел, закинув ногу на ногу, сложив ладони лодочкой и оценивающим взглядом смотрел на стоявшего на коленях парня, которого держал на длинной цепи, прикрепленной к ошейнику, молодой блондин с темными глазами, в которых мерцали подобострастие и беспокойство. - В глаза мне посмотрел! – потребовал сидевший в кресле человек. Парень поднял глаза. В них были безразличие и отрешенность. - Ты усек, что отныне переходишь в мою собственность? – поинтересовался человек в кресле. Парень кивнул. - Отвечай! – резко крикнул тот. - Да, - чуть слышно сказал парень. - Да, хозяин! - Да, хозяин. - Громче - Да, хозяин! – повторил парень и в его голосе были равнодушие и безысходность. Человек в кресле нахмурился и вопросительно взглянул на блондина. Тот поспешно улыбнулся. - Он послушный, - произнес блондин. – Он сделает все, что потребуется. - Это в его интересах. И в твоих тоже, Игорек, - человек в кресле недобрым взглядом покосился на блондина. - Влад, ты же знаешь… - Я знаю, что тебя посадить можно на раз, Игорек, - прервал его Влад, презрительно выпятив губу. – За организацию проституции, притонов, распространение наркоты и за многое другое. Или еще проще – в асфальт закатать. И никто о тебе не вспомнит, и никто тебя искать не станет. Усек? - Усек, Влад, - с готовностью кивнул Игорек. - Не забывай, сколько ты мне должен, - продолжал сверлить его угрожающим взглядом Влад. – И учти, сегодняшний вечер для тебя решит: либо половина долга снимется, либо… Он замолчал, уставившись немигающим взглядом на Игорька. Тот побледнел. - Не беспокойся, Влад, все будет о’кей! - Я не беспокоюсь. Это ты должен беспокоиться. А ты… - тут Влад перевел взгляд на парня, стоявшего на коленях, - ты должен помнить, что если провалишься, отвезу тебя на Кавказ. Там много любителей, будут трахать тебя как осла, а потом прикончат. Ну а если все будет о’кей, то… значит, о’кей. Серые глаза парня раскрылись шире. Но страха в них не было, все та же безучастность и отрешенность. - Итак, красавцы, - проговорил Влад, - объясняю, что от вас требуется. Предстоит вечеринка. Для VIP-персон. По большей части, как и вы, пидарасов, - брезгливо добавил он. – Вы – среди прочих блядей с яйцами. Но ваша задача – не ходить и предлагать свои задницы тем, кто на них поведется. Ваша задача – привлечь к себе внимание. Совершенно конкретным способом. Вы должны показать номер в стиле BDSM. Яркий. Запоминающийся. Я знаю, что этот, - он презрительно указал пальцем в сторону стоявшего на коленях парня, - это умеет. Его жопа многих заводит. Потому я вас и выбрал. Нужно ярко. Сильно. Чтоб у всех пидарасов там хуи встали и не опустились. И не только у пидарасов. Усекли, уебки? - Усекли, Влад, не сомневайся, все будет супер, - торопливо проговорил Игорь с заискивающей улыбкой. Стоявший на коленях парень молча кивнул. Влад взглянул на него и нахмурился. - У тебя такой вид, как будто тебе все похер, - проговорил он. – И мне это не нравится. - Влад, не беспокойся, он все сделает как надо, он умеет, - затараторил было Игорек, но был прерван властным жестом руки с массивным перстнем. - Вали отсюда нахер, подожди в передней. Я сейчас сам с ним поговорю, кое-что растолкую. Игорек бросил отчаянный и одновременно угрожающий взгляд на напарника: «напортачишь – убью!» и спешно ретировался. Конец цепи, которую он держал в руках, тихо звякнув, упал на ковер. - Встать! – приказал Влад парню. Тот послушно встал. Он был среднего роста, атлетически сложенный, с мускулистым торсом и идеальной грудью. Было видно, что за фигурой он тщательно следит и фитнес-зал посещает если не каждый день, то уж через день совершенно точно. Этого парня нельзя было назвать красавцем. Скорее, он был из тех, кого называют симпатичными. Короткий прямой нос, очень пухлые губы, темно-русые коротко стриженые волосы и большие, почти круглые серые глаза с длинными ресницами. Пожалуй, именно глаза придавали его внешности нечто необычное, что заставляло остановить на нем взгляд. Но лишь тогда, когда он смотрел прямо на человека. В остальном же это был просто симпатичный парень с накачанной фигурой, гладким безволосым телом. Бесспорно, сексуальный, но не более того. Ничего выдающегося. Влад пристально смотрел на него, затем взял за конец цепи, потянул на себя. Парень сделал шаг вперед. Он смотрел на Влада «кошачьим» взглядом, то есть в переносицу, из-за этого Владу казалось, что тот смотрит как будто сквозь него. Это очень раздражало. Влад дернул за цепь, заставив парня опустить голову. - Говорят, ты звезда пидорских притонов, и на тебя даже очередь, - процедил он. – Да, ничего так. Сиськи круглые, пресс кубиками. А ну, повернулся! Так, жопа накачанная. Да… Был бы я пидарасом, наверное, тоже захотел бы тебя трахнуть. И сосешь ты, говорят, отлично. Но я свой член в твою слюнявую грязную пасть совать не стану. Ты не для этого нужен. Влад помолчал, откинувшись на спинку кресла, но не выпуская цепь из рук. Серые глаза безучастно смотрели в пустоту. - У тебя такой вид, как будто тебе все похер. И мне это не нравится, - повторил Влад сказанное пару минут назад. – Что ж, видно придется обрисовать тебе вкратце ситуацию. Он раскрыл тонкую папку, лежавшую на столе, небрежно, даже с некоторой брезгливостью вынул лист бумаги и стал читать: - Итак, что мы имеем. Забродин Александр Владимирович. 22 года. Образование высшее, филологическое. Мать скончалась от рака три года назад. Отец… отца никогда не было, - эти слова Влад произнес с презрительной ухмылкой. После смерти матери Забродин Александр Владимирович свел знакомство с Сидюхиным Игорем Ростиславовичем. Совладельцем фитнес-клуба. И одновременно сутенером, создавшим маленькое эскорт-агентство и поставляющим молоденьких блядей мужского пола богатым клиентам. Насколько я знаю, ты у него вроде как настоящая звезда. Хм, а по тебе и не скажешь. Но отзывы именно такие. Ладно. Сидюхин по уши в долгах у меня. Понял? И, таким образом, ты переходишь в мою собственность. Как часть погашения долга твоего Игорька. Парень неожиданно вскинул голову, в отрешенных глазах вспыхнуло негодование. - Нет! – мотнул он головой, но Влад тут же натянул цепь, заставив Сашу нагнуть голову. - Нет! – повторил тот. – Я… - Заткнулся, педик, - процедил Влад и вынул из папки другую бумагу. - Смотри, - сказал он ухмыляясь. – Полюбуйся. Вот расписка. «Я, Забродин Александр Владимирович, получил в долг от Силецкого Владислава Валентиновича 500 тысяч евро. Обязуюсь отдать по первому требованию». Твоя подпись. Узнаешь? Саша побледнел. - Это… это что? - Это ты вчера подписал, - ухмыльнулся Влад. – И твой Игорек лично ручку для подписи тебе в руку вложил. - Это… это… вчера… - Саша потер лоб, в ужасе пытаясь вспомнить. - Да, ты был не в адеквате, это правда, - продолжал ухмыляться Влад. – Ну, извини… - Я не брал никаких денег! Ни у тебя! Ни у кого! - Докажи, - спокойно произнес Влад. – Вот расписка. С твоей подписью. Подлинной, между прочим. Любая экспертиза установит. - Я… Я… вы специально мне какую-то дрянь подмешали! Я вообще наркоты не употребляю! - Все так, - невозмутимо кивнул Влад. – Подмешали. - А значит, все это незаконно! Подотрись своей бумажкой! - Это ты мне своим языком жопу подтирать будешь, если я захочу. Хотя вряд ли. Моя жопа чище твоего языка пидорского. Слушай меня, хуесос. Если что, то вот, посмотри, расписка заверена нотариусом. Из очень солидной фирмы, между прочим. И еще: есть три свидетеля. Ну, твой Игорек, личность, конечно, сомнительная. Но двое других – весьма уважаемые люди. Один из них, между прочим, не последний человек в правоохранительных органах. Они подтвердят, что всё имело место, ты получил деньги, дал расписку. И все происходило законно. Поверят им и мне. Потому что я тоже принадлежу к уважаемой семье. А вот ты – шлюха, проститутка… И, кстати, боишься, что об этом узнают. Скрываешь… А ведь узнают. Если я захочу. Усёк? - И с какой радости ты, человек из уважаемой семьи, вдруг полляма евро какой-то проститутке решил одолжить? – зло спросил парень. – Думаешь, это не вызовет вопросов? - Неа, - с самодовольным видом откинулся на спинку кресла Влад. – Не вызовет ни хрена. У меня все схвачено. Да и вообще, за тебя поручился Игорь Сидюхин, которого я знаю как предпринимателя, совладельца фитнес-клуба. И он все подтвердит. Потому что этот твой сутенер не захочет сесть. А закрыть его можно на раз, - Влад щелкнул пальцами. - Организация проституции, распространение наркотиков… Там даже ничего фальсифицировать не надо, все имеет место быть. И ты, кстати, это знаешь. И тоже можешь с ним пойти по этапу. - Я ничего такого не делал… - Это ты суду будешь говорить. Только в суде тебя и слушать никто не станет. Усёк теперь? - Что тебе надо? – устало и зло спросил Саша. - Ага, кажется, усек, - удовлетворенно кивнул Влад. – Значит, слушай. Для тебя есть особое задание. Выполнишь его, будешь как сыр в масле кататься. Не выполнишь - в ход пойдет твоя расписка, и не только она. Тебя не просто закроют, а в асфальт закатают, без разговоров. Так вот, слушай…