Белые львы

ГЛАВА 10. НА КРАЮ БЕЗДНЫ Агазе, октябрь 2007 года - Ты здесь? – сашины глаза округлились. - Как видишь, - улыбнулся Йен, присаживаясь на соседний шезлонг. – У меня здесь важные переговоры. С твоим… хозяином или господином, как ты его там называешь? – последние слова Йен произнес с нескрываемым презрением. Саша бросил быстрый взгляд на Владимира. Тот стоял шагах в десяти от них, в той же чуть расслабленной позе и с совершенно невозмутимым видом, как будто ничего особенного не происходило. Чуть поодаль стоял другой человек, в котором тоже легко было опознать охранника. Очевидно, это был телохранитель Йена. Первой мыслью Саши было уйти. Но взгляд темно-серых глаз Йена его магнетизировал. В этом взгляде странным образом сочетались леденящий холод и страсть. Саша внешне оставался бесстрастным, только ногти до боли впились в ладони. Он не знал, как Старший отнесется к происходящему. Санкции на встречу с Йеном Старший не давал. Но, с другой стороны, стоявший неподалеку Владимир был абсолютно спокоен. Значит, все нормально? Или ненормально? - Ты боишься, - пристально глядя на парня, произнес Хейден. – Боишься его. Ты с ним всего-то неделю, а уже боишься его как огня. Я же вижу. - Он - мой Господин, - спокойно ответил Саша, прекрасно понимая, что это вызовет у Йена лишь усмешку. Однако тот не стал издеваться над парнем. - Он – твой господин, но ведь ты хочешь быть со мной, так ведь? – эти слова Йен произнес скорее утвердительно, нежели вопросительно. Йен и сам не знал, почему он это сказал. Эти слова вырвались у него сами собой, как будто он лишь озвучил то, что ему было давно известно. Саша заметно напрягся, глядя в глаза Йена, но видел в них лишь свинцовые сумерки. Он хотел было возразить, но не мог. Когда внезапно констатируют истину, то все отрицания выглядят жалко, неуместно, бесполезно… Они с Йеном были вместе всего одну ночь. Между ними был секс и… нелепый диспут о свободе. Вот и всё. Но сейчас Йен сказал правду. Саша это знал и потому молчал. Он вздохнул, расслабился и откинулся на спинку шезлонга. Глаза Йена были по-прежнему полны свинцовых сумерек. - Я тоже хочу быть с тобой, - глухо проговорил Йен. – Всё произошло так внезапно. Так необъяснимо. Никогда не думал, что такое возможно. Но это случилось. Это факт. Мы нужны друг другу. И оба мы это знаем. Я знаю. Ты знаешь. Снова молчание. - И что же нам мешает? – продолжал Йен. – Ничего. Ничего, кроме твоих нелепых кинков. Ты – красивый, сильный парень, ты свободен, но ты вообразил себя рабом. Ради чего? - Тебе не понять, - обронил Саша. - А может быть, наоборот, я все понимаю? – прищурился Йен. – Ты живешь во власти страхов и выдумал себе мираж вместо реальности. Вот в чем твоя беда. Взгляд Саши был по-прежнему отрешенным. - Я вижу, что ты пишешь стихи, - продолжал Йен. – Скажу сразу, я ни черта не смыслю в поэзии и не знаю русского языка. Но я уверен, что твои стихи хорошие. Мне известно, что их используют какие-то музыкальные группы. И вот представь себе, что у тебя нет никакого господина, хозяина или еще черт знает какого повелителя. Ты сам себе хозяин и повелитель. Ты волен делать все, что угодно! И что, разве ты перестанешь писать стихи? Перестанешь творить? Нет же! Наоборот, освобождение от кандалов, которые ты сам на себя навесил, откроет тебе новые просторы! Ты почувствуешь себя иначе, ты… Йен осекся, увидев скептическую улыбку на губах Саши. - Что? – с досадой спросил Йен. – Ты не согласен? - Ты не знаком с русской литературой. Был такой поэт, Александр Пушкин. Это для нас, русских… ну, все равно что Шекспир для англичан. Так вот, был в жизни Пушкина период, когда он создал свои самые гениальные произведения. Этот период потом назвали «болдинской осенью». А знаешь, что происходило той осенью? В России бушевала эпидемия холеры, и Пушкин был заперт на карантине в деревне. Ему было нечего делать, и он писал, писал… - И что? – хмыкнул Йен. – Давно известно, что затворничество способствует творчеству. Человеку нечем больше заняться, и он пишет, сочиняет. Но что с того? Этот твой Пушкин не сидел всю жизнь на карантине! А ты – сам себя посадил на карантин и хочешь, чтобы он был пожизненным. Ты не позволяешь себе жить, не позволяешь себе любить! Прости за грубость, но вместо того, чтобы исполнять желания грязных извращенцев, ты мог бы жить… хотя бы на берегу океана, вот как здесь. И творить… - Была такая писательница Вирджиния Вульф. Из ее кабинета открывался великолепный вид на море. Был такой писатель Эрнест Хемингуэй. У него была отличная вилла на Кубе. И море, кстати, тоже было недалеко. Оба покончили с собой. - Ты хочешь сказать, что они покончили с собой из-за вида на море? - Я хочу сказать, что все, о чем ты говоришь, не есть свобода. Это лишь ее видимость. Да, красивая. Очаровывающая. Но лишь видимость, Йен. Понимаешь? - Я понимаю то, что ты не хочешь выползать из жалкого мирка, полного унижений и грязи, - резко произнес Йен. – Ты боишься простора. У тебя своего рода агорафобия. - Тогда у тебя клаустрофобия, - неожиданно хмыкнул Саша и впервые за время их разговора улыбнулся. - Вполне возможно, - Йен ответил ему обезоруживающей улыбкой. – Мне всегда требовалось пространство. Я всю жизнь сражаюсь за пространство. За пространство свободы, которое пытаются сузить или вовсе отобрать у меня. Свобода это то, за что сражаются… Йен осекся. Он увидел в серых глазах ту самую вспышку, которую видел уже однажды… Парень поднял голову, и в его позе вдруг появилось нечто царственное, даже грозное. - Свобода – это то, чем живут, - произнес он почти надменно. - И за что платят. Я плачу за свою свободу. Ты ты тоже платишь. По-своему. Йен открыл было рот, чтобы сказать что-то вроде: «Я свободен, а ты – нет», но смог лишь с изумлением смотреть на это внезапное преображение. Но оно длилось лишь несколько мгновений. И снова перед ним в шезлонге полулежал знакомый парень с тем же отрешенным взглядом. - Скажи только слово, - вдруг жарко зашептал Йен. – Скажи лишь одно слово, и я заберу тебя от этого извращенца, который купил тебя словно резиновую куклу на рынке! Я просто отберу тебя у него, и всё! Ты… - Я стану твоим рабом? – насмешливо перебил его Саша. – Ты это хотел сказать? - Каким к черту рабом! – взвился Йен. – Со мной ты будешь свободным! Да, я вижу, ты хочешь, чтобы с тобою рядом был кто-то сильный, кто помогал бы тебе, кто оберегал бы тебя. Думаешь, я этого не вижу? Я отлично тебя понимаю. Просто у тебя это желание стало душевной болезнью! Но хотя бы услышь меня: я готов быть твоей опорой, твоим защитником. Я даже готов приказывать тебе, если ты без этого не можешь. Но я никогда не стану тебя унижать. Не стану втаптывать тебя в грязь. Потому что ты этого не заслуживаешь, ты рожден для другого! Я буду любить тебя, потому что уже люблю тебя. Саша поежился. - Холодно, - произнес он, глядя куда-то в темноту. – Ветер. - Тебе холодно? – непонимающе спросил Йен. Солнце уже село, но никакого холода в тропиках не было и быть не могло: с океана дул теплый и влажный ветер. - Мне холодно с тобой, - произнес Саша. – Ты не принимаешь меня таким, какой я есть. Ты требуешь, чтобы я изменился. И будешь этого требовать. А я не стану меняться. - Чушь! Ты просто боишься взглянуть правде в глаза. А правда такова, что твой сутенер Игорь отдал тебя за свои долги некоему Силецкому, а тот подложил тебя в постель Мурзину, чтобы шпионить. Так ведь? И ты страшно боишься. Боишься Мурзина, боишься Силецкого. Ты даже своего жалкого сутенера боишься! В глазах Саши мелькнул страх, его взгляд метнулся к Владимиру. Но тот стоял слишком далеко, чтобы слышать, о чем они говорят. К тому же, вряд ли он знал английский настолько хорошо, чтобы понимать их разговор. - Послушай, - продолжал Йен, - я возьму на себя эти проблемы. Все эти грязные разборки между Мурзиным, Силецким и твоим сутенером. Я все это улажу. И ты будешь свободным. Понимаешь? Я не заберу тебя в качестве раба или саба, или как вы еще это называете! Я просто дам тебе свободу. Да, я очень хочу, чтобы ты пришел ко мне, чтобы ты жил со мной, потому что люблю тебя. Люблю! Но я не стану себя навязывать. Не стану что-то требовать. Ты решишь все сам, понимаешь? Парень смотрел на Йена с грустью, как смотрят на человека, который что-то не понимает и объяснить которому это невозможно. - Саша, - Йен впервые за время их разговора назвал парня по имени. – Саша, скажи мне сам, что ты хочешь? Что я должен для тебя сделать? Скажи, и я сделаю! Черт! Ты любишь этот bdsm-секс? Хорошо. Ради тебя я согласен делать то, что мне отвратительно. Хочешь, чтобы я тебя порол? Наказывал? Я буду это делать! Хотя все во мне восстает против этого! Что еще? Хочешь, чтобы я объявил себя твоим хозяином, господином, доминантом, кем-то еще? О’кей! Ты будешь считать себя моим рабом, если тебе так проще. А меня – господином. Какая разница, в конце концов? Если дело в этом… - Ты не сможешь, - тихо сказал Саша. – Ты лишь уничтожишь меня… и себя. - Черт! Черт! Черт! Ты хочешь сказать, что все эти твои хозяева, господа, повелители, мать их, они тебя не уничтожали? Не делали из тебя шлюху? Не выбивали из тебя человеческое достоинство своими хлыстами, плетками, палками? Они просто забили тебя! А ты не желаешь этого признавать! Ты боишься их, ты боишься меня, ты боишься всего и всех! Да ты и себя боишься. Себя – в первую очередь, вот в чем твоя проблема. Подставляешься под плетки и кулаки, потому что думаешь, что все это загонит твои страхи куда-то глубоко внутрь. Только страхи не уходят. Они пожирают тебя изнутри! А я хочу тебя спасти! Но нельзя вылечить наркомана, если он сам не захочет. А рабство для тебя – это наркотик! Не более! - Возможно, - спокойно согласился Саша. – Но тебе не кажется, что ты не меньший наркоман? Просто по-иному? Ты упиваешься тем, что считаешь свободой, хотя это никакая не свобода. Ты как Сизиф упрямо толкаешь в гору огромный камень. Но вершина, к которой ты стремишься, это мертвый пик, где дуют ледяные ветры. Где нельзя сделать и шага, потому что любой шаг будет шагом в пропасть. Вот что такое твоя свобода. - Послушай, - сказал вдруг Йен, - знаешь, о чем я все это время думаю? О том, чтобы поцеловать тебя. Здесь. Сейчас. Сжать тебя в объятиях. Но твой охранник тут же доложит Мурзину. И только это меня останавливает. Потому что Мурзин тебя… ты лучше меня знаешь, что он с тобой сделает. Саша не сказал ни слова, просто поднялся. Йен тоже встал, понимая, что разговор закончен, что серые озера безвозвратно скрылись во мраке, окутавшем мир, где грохотала черная бездна океана и сверкали холодные звезды. Саша задумчиво смотрел на Йена, а потом вдруг спокойно, не торопясь, сделал к нему шаг, обнял, и его пухлые, теплые губы впились в жесткие губы Йена. Йен буквально задохнулся. Мгновенно позабыв обо всем, он обвил руками парня и жадно пил его поцелуй, словно это был последний поцелуй в его жизни. Он прижимался к Саше и прижимал его к себе, не желая отпускать ни за что, ни за что на свете… Но Саша отступил назад, заставив Йена разжать объятия, молча взял свой рюкзачок и зашагал к вилле, освещенной яркими огнями фонарей. Его телохранитель черной тенью двинулся за ним. Йен смотрел вслед удаляющемуся парню, совершенно ошарашенный, не верящий тому, что только что произошло. Когда Саша скрылся за кустами, Йен вздохнул, повернулся и долго смотрел на черную океанскую бездну. Здесь была свобода. Свобода. Но не было парня с серыми глазами, похожими на озера, и умопомрачительными теплыми, пухлыми губами. И снова где-то недалеко послышалось глухое львиное рычание. *** Москва, октябрь 2007 года - Что? Что? – яростно вопил Игорь, правой рукой прижимая к уху мобильник, а левой отчаянно руля. – Бля, да что ж такое… Его белый мерседес летел по Садовому кольцу, то и дело обгоняя и подрезая другие машины, возмущенно сигналившие вслед наглому мажору-«шашечнику». Было уже темно, лил сильный дождь, «дворники» работали вовсю, но лобовое стекло все равно то и дело заливало, так что Игорь вел машину почти вслепую. Да еще, как назло, этот проклятый звонок, на который он не мог не ответить. По-хорошему, надо было отвернуть к обочине, остановиться, невзирая на все запрещающие знаки, включить аварийку и спокойно поговорить. Но Игорь упрямо продолжал гнать «мерина» сквозь ливень. Его красивое лицо было напряжено, взгляд был затравленным, как у человека, которого обложили со всех сторон и которому некуда деваться. - Что? Что? Нет! Нет! Блядь, да уйди с дороги, лошара… Нет, нет, это я не вам! Поймите, сейчас никак! – кричал Игорь, брызгая слюной. – Да, я понимаю. Но поймите и вы, форс-мажор. Я не могу сейчас… Но я все отдам … Что? Да, понимаю. Проценты. Но поймите… Что? Саша? Ммм… - это было скорее не мычание, а стон. – Нет, Сашу я не могу сейчас предоставить. У него… долгосрочный контракт. Но я могу... Что? В счет частичного погашения? Да, еб… - это Игорь адресовал не абоненту, а дешевой «шкоде», которая не желала уступать дорогу его крутому «мерсу». – Да я с радостью… Да отвали уже в сторону, козел… Простите, это не вам, я за рулем… Саша правда сейчас занят. У него контракт. Долгосрочный! Но… Нет, нет… Блядь, да ты-то куда лезешь, ведро с гайками… Это не вам, простите. Не вам, не вам, просто я за рулем! Послушайте… Пожалуйста, послушайте… Есть другие мальчики, просто сказка… Что? Только Саша? Ну никак сейчас, поймите! Саши вообще сейчас нет в России. Понятия не имею! Что? Что? Послушайте… Прошу, не надо! Я найду деньги, я все выплачу… Я же никогда вас не подводил, я всегдааааааааааа! Бляаааааааа! Вопль вырвался из глотки Игоря, когда навстречу ему вылетела, слепя фарами, «тойота», очевидно, потерявшая управление на скользкой дороге. Игорь отчаянно крутанул руль вправо, дал по тормозам, но он, разгоряченный разговором, разогнал «мерс» почти до 120 километров в час, последовал сильный удар в бок, машину резко повело, и Игорь увидел стремительно летящий на него фонарный столб. Дикий визг тормозов, резкий удар, звон стекла, глухой хлопок подушек безопасности… Дальше наступила темнота. *** Агазе, октябрь 2007 года Саша, опустив голову, стоял в гостиной, устланной шкурами, уставленной копьями, статуэтками божков, украшенной аляповатыми мозаиками и позолотой. Мурзин сидел в кресле со стаканом янтарного бренди в руке. Взгляд темных глаз был устремлен на Сашу. - В глаза смотри! – тихо приказал Мурзин. Саша послушно поднял глаза, и Мурзин не увидел в них страха. Только отрешенность, как будто их обладатель пребывал в другом мире, а перед Мурзиным была только его бренная оболочка. И эта отрешенность, красивые, мускулистые, опущенные руки, изгиб сильной шеи, неуловимое изящество позы, все это вместе завораживало. Мурзин вздохнул, отставляя стакан с бренди. Всё шло не так, как задумывалось. - На колени! – приказал он, не повышая голоса и как будто нехотя. Парень послушно опустился на львиную шкуру, устилавшую мраморный пол. Звонкий удар пощечины. Затем еще. Еще и еще. Саша не пытался увернуться. Просто подставлял щеки. - В глаза смотри! – снова потребовал Мурзин. В серых глазах по-прежнему была отрешенность, рот был приоткрыт. Мурзин стиснул зубы. В нем проснулся зверь, желавший немедленно наказать саба, порвать его в клочья. Но нечто подсказывало Мурзину, что это бесполезно. Это было бы наказанием разве что для тела шлюхи. А это тело, крепкое, мускулистое, холеное, видывало всякое. Это тело было привычно к боли и не знало стыда. Требовалось нечто другое, чтобы войти в глубину серых озер. Именно там таилось главное – дремлющее, непостижимое, опасное и желанное. Именно это предстояло завоевать Геннадию. А тело… Да, оно будет наказано. Оно еще будет скулить, визжать, молить о пощаде. Будет. - Ты сам обнял и поцеловал его, - произнес Мурзин, тоном судьи, зачитывающего обвинительный приговор. - Да, Господин, - голос саба был кротким и спокойным. - Почему ты это сделал? Рассчитывал, что наказание будет не слишком жестоким? – голос Мурзина был обманчиво спокойным. Саб молчал. - А может быть, наоборот? – поднял бровь Мурзин. – Может быть, ты хотел спровоцировать меня? Захотел боли? Сильной боли? Ты ведь любишь боль? - Боль – огонь, и он необходим, когда в груди холод, - прозвучало в ответ. Мурзин открыл рот. Он ожидал чего угодно, но не этого странного ответа. Парень пытается заговорить ему зубы? Разыгрывает ебанутого на всю голову? Нет, Мурзин видел, что дело в не в этом. - Жду решения Господина, - темно-русая голова склонилась. В глазах Мурзина мелькнуло восхищение. Саб не ответил на вопрос, просто перебросил мяч на поле Господина. Просто, изящно, красиво. Нельзя не оценить! И этот мяч было необходимо отбить. Иначе саб незаметно начнет манипулировать Старшим. - А сам ты можешь решить? – небрежно осведомился Мурзин. Саб поднял голову, серые глаза широко раскрылись. - Я хочу, чтобы ты сам выбрал себе наказание, - медленно произнес Мурзин. В серых глазах теперь было смятение, переходящее в панику. Мурзин видел, что удар попал в цель. Этот саб действительно боится принимать решения. Боится. Хотя… не побоялся же он прилюдного поцелуя с гребаным Хейденом. Сам потянулся к этому ублюдку. Что вообще творится в его голове? - Я не способен выбрать себе наказание, - тихо проговорил саб, вдруг успокоившись. – И прошу Господина наказать меня и за это. Какой умный мальчик! Упорный. Увертливый. Умеет отбивать удары. Мурзин все больше наслаждался игрой с ним. Нет, это была не игра в кошки-мышки. Это была игра Дома и саба. Саба послушного внешне, но внутри остававшегося terra incognita. И это захватывало Мурзина. Вкупе с непостижимым очарованием парня, стоявшего на коленях. Каждое его движение походило на драгоценную каплю изысканного коньяка, которая текла по языку, открывая все новые опьяняющие сочетания вкусов. - Что тебе говорил Хейден? – произнес он, прожигая парня взглядом. - Предлагал уйти к нему, - без запинки ответил Саша. - А ты? - Отказался. - Почему? - Мы разные. - Вот как… А если бы вы не были разными? Ты ушел бы к нему? - Да, если бы он отнял меня у тебя. Или если бы ты меня выгнал. Глаза Мурзина сузились. - Вот, значит, как… - он замолчал. В смотревших на него серых глазах по-прежнему была отрешенность. - Что ж, - медленно проговорил Мурзин. – Я тебя выгоняю. Прямо сейчас. Саша непонимающе уставился на Мурзина. - Я. Тебя. Выгоняю, - повторил тот. – Для меня ты больше никто. Забирай свой паспорт, свои шмотки. Деньги на карточке у тебя есть. Владимир даст тебе еще наличных, я распоряжусь. Можешь идти куда хочешь. Оставаться здесь, в этой африканской дыре. Или возвращаться в Россию. Или отправляться еще куда-то. Можешь даже идти к этому Хейдену. Мне ты не нужен. Убирайся. Мурзин почувствовал мрачное удовлетворение, когда увидел, как в серых глазах зашевелился страх. И не просто страх, а ужас, граничащий с безумием. Саб неверяще смотрел на человека, который только что отказался быть его Господином и выставлял прочь. Нет, он не боялся остаться один, в незнакомой африканской стране. Не потому что был так уверен в себе. Он вообще сейчас об этом не думал. Он остался без Господина. Мир рушился, все теряло смысл… Мурзин бесстрастно смотрел на саба, выжидая: как тот поступит? Будет в ногах молить о прощении? Разразится проклятьями, пустит в ход кулаки? Хлопнет дверью? Произошло последнее. Но не совсем. Саша не хлопал дверью. Он просто низко склонил голову и бесшумно, с кошачьей грацией вышел из гостиной, осторожно прикрыв за собой дверь. Мурзин удивленно хмыкнул и нажал кнопку вызова охраны. *** Раскаленным свинцом боль течет по натянутым жилам, только холод в груди, как и прежде, томит и томит, словно в космос зовет к равнодушным далеким светилам, где кончается явь и блуждают одни миражи. Эта жгучая боль и смертельный космический холод рвут сознание в клочья вонзаются в сердце ножом. Где любовь, там повсюду насмешек торчат частоколы, и стоит темной глыбой погибших надежд бастион. Я однажды вернусь, обязательно вырвусь из ада, где по воле судьбы непонятно за что заточён. Только что меня ждет? И любовь ли мне будет наградой? Или темный простор и тоска до скончанья времен? Саша рассеянно вбивал эти строки в планшет, сидя на берегу океана. Вокруг была тьма, перед ним грохотали океанские волны, позади сверкали огни роскошных вилл, а над головой сверкали звезды - крупные, яркие, какие бывают только на экваторе. Звезды, которые так далеки, которым нет дела до того, что творится на Земле. Саша всматривался в темень океана, обрамленную белой пеной грохочущих волн. Ему некуда было идти. Точнее, он не знал куда идти. Жизнь стала похожа на остывающий прибрежный песок, на который накатывают огромные волны свободы и смерти. И тут он почувствовал, что в нем что-то шевельнулось. Нечто древнее, сильное, грозное. И снова он услышал львиное рычание. Оно шло непонятно откуда: не то его доносил ветер, не то Саше это просто казалось. Нет, в грохоте океанских волн нельзя было расслышать никакого рычания. Кроме вырывающегося из груди. Да, это рычал он сам. Точнее, не он. Он как будто со стороны растерянно наблюдал за самим собой – прежде незнакомым, поднимающим голову, выпрямляющимся и рычащим… *** Мурзин оставался в нелепой роскошной гостиной. Он выглядел усталым и мрачным. С утра все шло наперекосяк. Дело было не в зашедших в тупик переговорах по проекту «Сокоде», они давно уже были в тупике. Дело было в Саше. Мурзин, конечно, не собирался его отпускать. Только наказать, и он нашел оптимальное наказание. На самом деле Мурзин был совсем не против встречи Хейдена с его сабом. Более того, он сам спровоцировал их встречу. Мурзину хотелось позлить Хейдена, продемонстрировать, что драгоценность, о которой тот так мечтал, утрачена безвозвратно. Потому что Мурзин видел: Саша принял его как хозяина, как Господина. И был уверен, что Хейдена ждет жестокий облом. Саша не поддастся на уговоры Хейдена, что бы тот ни сулил. Потому что Хейден с его помешательством на свободе никогда не поймет, чего именно жаждет сероглазый саб. Мурзин допускал, что импульсивный Хейден, невзирая на присутствие телохранителей, полезет лапать Сашу. Что ж, пускай. Он лишь острее почувствует, что сероглазое сокровище ему не принадлежит. Но Мурзин никак не ожидал, что целоваться и обниматься полезет сам Саша. Это было для него громом среди ясного неба. Ему казалось, что он уже раскусил парня, понял его… Но нет. Серые, безмятежные озера еще таили немало тайн. Получается, что Саше Хейден не просто нравится, получается, что он влюблен в Хейдена? Иначе он не решился бы на этот безумный поступок на глазах телохранителя, понимая, что тот сразу доложит обо всем хозяину. Саша принимает его, Мурзина, как своего Господина, но при этом любит другого. С подобным Мурзин сталкивался впервые. В его понимании Господин и возлюбленный были неразделимыми понятиями. Саб – будь он Младшим партнером или рабом – отдает Господину все: душу и тело, верность, преданность, любовь. Иначе… иначе он негодный саб. Эта ситуация взбесила Мурзина. Да, Саша повел себя как негодный, недостойный саб, которого следовало вышвырнуть вон. Но Мурзин понял, что не может этого сделать. Сероглазый парень уже затянул его в свой серый, таинственный мир, и назад пути не было. Мурзин не мог его отпустить. Просто не мог. Даже если Саша отдает ему не всего себя. Даже если он любит другого. Пусть. Это значит лишь, что сердце саба следует завоевать. Изгнать из этого сердца напыщенного индюка Хейдена и прочно занять его место. И никому больше не уступать. Мурзин понимал, что перед ним стоит сложная задача. Возможно, неразрешимая. Но это лишь вселяло в него азарт. Он готов был сражаться за свое сероглазое сокровище, за его таинственное сердце, скрытое сумраком серых озер. Изгнание Саши было лишь игрой. Мурзин хотел, чтобы парень осознал, чего и кого лишился. А также хотел понаблюдать за его реакцией. Как поступит Саша, когда его выставят за ворота виллы? Сядет на землю и будет так сидеть до бесконечности, глядя во мрак серыми глазами? Это было бы на него похоже. Поплетется в город, попытается найти гостиницу, а затем постарается улететь? Вряд ли. Может быть, Саша будет долго бесцельно бродить по улицам Агазе. А это опасно. Его в лучшем случае ограбят, в худшем покалечат и убьют. Мурзин хорошо знал этот уголок Африки, и никаких иллюзий на этот счет не питал. Но он не собирался подвергать Сашу опасности и потому приказал Владимиру незаметно следовать за парнем. Если Саша удалится от виллы на значительное расстояние, за ним должна следовать машина с вооруженными телохранителями (в случае встречи с местными бандитами одного Владимира было бы недостаточно). Но эти распоряжения оказались излишними. Выйдя с территории виллы, Саша, не раздумывая, зашагал к океанскому берегу, о чем сразу было доложено Мурзину. Тот вздрогнул. Черт, что еще пришло в больную голову этого поэта, писателя, проститутки, этого саба малахольного?? Мурзин приказал Владимиру быть как можно ближе к Саше. Тревога в его душе превращалась в панику. Такого бывший спецназовец, прошедший вооруженные конфликты в десятке стран, не знал никогда. А главное из-за чего и из-за кого? Из-за того, что сероглазый недоумок потопал к океану? Ну и что? В любом случае, за ним следит Владимир – человек опытный … Мурзин залпом осушил бокал коллекционного бренди, вскочил и понесся к океанскому берегу. Он увидел впереди фигурку, сидящую на песке. Справа, за пальмой прятался Владимир. Впрочем, Саша никого не замечал. Он что-то набрал в планшете (Мурзин даже не сомневался, что стихи), а затем, спрятав планшет в рюкзачок, долго сидел неподвижно, глядя в океан. Потом вдруг разделся догола и двинулся прямо в грохочущие волны. Мускулистый, крепкий парень на фоне грохочущей темной бездны казался хрупким и беззащитным. Но Саша двигался вовсе не походкой человека, решившего свести счеты с жизнью. В фигуре человека, уходящего в океан, было что-то нечеловеческое. Словно это был пришелец из другого мира, двигавшийся с мягкой грацией опасного хищника, с высоко поднятой головой, знавший, что океан с грохочущими волнами неизбежно покорится таящейся в нем силе и мощи… Мурзин понимал, что надо бежать, остановить парня, но прирос к месту, следя за тем, как пришелец медленно, почти торжественно входит в грохочущий океан. Его тут же накрыла гигантская волна, парень исчез. Мурзин очнулся от наваждения и ринулся вперед, прямо в одежде, в океан. Владимир помчался вслед за боссом. Мурзин с головой бросился в огромную волну, его швырнуло к берегу, но он упрямо греб в темноте вперед. Он ничего не видел, да и не мог видеть в темных волнах, но откуда-то знал, где именно должен находиться его парень. Его парень. Его Младший. Перед тем, как его накрыла новая волна, Мурзин увидел прямо перед собой темный силуэт. Парень тоже упорно греб, в его движениях не было ни обреченности, ни паники, напротив, какая-то сосредоточенность и полное презрение к океанской стихии. Мурзин рванулся вперед, сумев схватить парня за руку. Тот обернулся, и Мурзину стало не по себе: он увидел разгневанное лицо, как будто залитое холодным звездным светом, серые глаза сверкали, а из груди вырывалось рычание. Но новая волна тут же накрыла их обоих. *** Саша чувствовал, что в его груди пробуждается нечто древнее, грозное, мрачное… Ему казалось, что он, прежний, сейчас бессильно наблюдает за собой новым, рождающимся прямо здесь, на пустынном океанском берегу под яркими звездами. Рычание доносилось не со стороны, где, как помнил Саша, был президентский зверинец, оно шло из его груди. Это рычание принадлежало ему и в то же время не ему… И этот незнакомец, завладевший его телом, медленно двинулся к океану – торжественной, почти царственной походкой, а прежний Саша лишь бессильно наблюдал за этим. Саша осознавал, для чего этот новый движется в океанские волны: их мощь должна была омыть его, должна была унести прочь ветхую, дрожащую от страха оболочку. Это было неизбежно. Это могло произойти либо прямо здесь и сейчас, в океанских волнах, либо позже. Но Саша понимал, что это неизбежно, потому что это предназначено свыше, и нет в земном мире силы и воли, способной воспротивиться предназначенному. В ушах свистел ветер, в небесах среди звезд мерцали красные сигнальные огни самолета, идущего на посадку. Мощная волна накрыла Сашу с головой, потянула от берега. Еще одна волна, более мощная, ослепила, оглушила, повлекла туда, откуда возврата уже не будет. Нет, не навстречу смерти. Навстречу новому, пугающему, захватывающему… неизбежному. Саша – прежний Саша – чувствовал, что приближается к точке невозврата. Еще несколько мгновений – и ничего прежнего не будет. Тот, кто проснулся в нем, уверенно и свободно чувствовал себя в бушующей стихии, не боялся ее, и смерть была ему не страшна. Но прежний Саша понимал, что погибает. Погибает не физически, погибает иначе… Он был обречен на гибель, уступив место новому – самому себе, но новому. Через секунду надо было делать выбор. И тут Саша почувствовал чью-то железную хватку. Гневно зарычав, он обернулся и увидел Старшего. В темных глазах читались изумление и неверие, но в то же время эти глаза звали, звали к себе… Они словно просили его остаться. Снова из груди вырвалось грозное рычание, но тут огромная волна накрыла их с головой… *** Когда Мурзин вытащил Сашу из воды, то первым его желанием было избить ненормального чудика. Вторым желанием было схватить на руки и нести до дома… В ту ночь у них не было секса. Мурзин не сказал Саше ни слова. Просто прижимал к себе. Не целуя. Не лаская. Не мучая. Просто прижимая, как будто страшась потерять. Наутро Мурзин был мрачен как туча. На переговорах в кабинете Нбеки между ним и Хейденом снова летели искры. Они угрожали друг другу, но ни на шаг ни отступали с занятых позиций. Наконец, Хейден попросил у Нбеки разрешения побеседовать с Мурзиным наедине. Президент республики, которому впервые довелось участвовать в подобных переговорах, с радостью согласился. С еще большей радостью он выставил бы обоих упрямцев из своей страны, но, увы, не мог себе этого позволить. Хейден и Мурзин вышли в сад, примыкающий к президентскому дворцу. Там журчали искусственные ручейки, били фонтаны, пестрели яркие цветы, порхали разноцветные бабочки. Они укрылись в беседке, чтобы спастись от жаркого солнца. Лицо Мурзина было непроницаемым. Взгляд Хейдена был пытливым и агрессивным. - Что вы хотели сказать мне, Йен? - Вы знаете, что произошло вчера на пляже? – глядя Мурзину прямо в глаза, спросил тот. Мурзин усмехнулся. - Так и думал, что вы об этом заговорите. Да, Йен, знаю. Знаю дальше больше вашего. - Больше моего? – Йен готов был прожечь Мурзина взглядом. - После вашего поцелуя я выгнал его. И он полез в океан. - Что? – вздрогнул Йен. - Нет, он не решил топиться, - задумчиво сказал Мурин. – Это было нечто иное. Сумасшествие, если хотите. Если бы вы видели его глаза… Если бы вы слышали его рычание… В это время до них донеслось рычание. Мурзин вздрогнул. - Белый лев, - произнес он. – Белый лев из президентского зверинца. Он хотел было сказать: «Именно так рычал Саша». Но промолчал. Хейдену незачем было знать. Йен воспринял внезапное молчание Мурзина по-своему. - Вы избили его! Так? - Дал пару пощечин, если вам так интересно. - Мурзин, вы погубите его. - Его пытаетесь погубить вы, Хейден. Вы не можете подобрать к нему ключ и пытаетесь взломать. А я нашел к нему ключ. И я знаю, что нужно Саше. - Ни черта вы не знаете, Мурзин! Это вы губите его. Потому что Саша болен. Серьезно болен. Психически. Он патологически боится жить самостоятельно, а вы лишь усугубляете его болезнь, корча из себя его Господина! - Вот в этом вы весь, Хейден, поборник свободы, - с едкой иронией заметил Мурзин. – Если кто-то живет вопреки вашим представлениям, вы тут же объявляете это болезнью или преступлением. Вам даже не приходит в голову, что ваши ценности для других могут таковыми и не являться. - Ничего подобного! – с жаром возразил Йен. – Я никому ничего не навязываю! - Даже здесь, в Чамбе, где вы устроили переворот? Это вы называете «никому ничего не навязываю»? - Переворот для Африки обычное дело, - нервно огрызнулся Йен. – И я не вмешиваюсь в их уклад жизни, не пытаюсь тут насаждать демократию… - Еще бы! – усмехнулся Мурзин. – Вы ведь хорошо понимаете, что демократия здесь будет означать хаос, и вы рискуете потерять свои денежки, а потому предпочитаете, чтобы здесь была диктатура. Вы боретесь за свободу лишь до тех пор, пока она не угрожает вашим интересам, Хейден. - Я пригласил вас сюда не для мировоззренческого диспута, Мурзин, - сквозь зубы бросил Йен. – Мне плевать, что вы обо мне думаете. Я хочу предложить вам сделку. Очень выгодную для вас. Именно то, чего вы отчаянно добиваетесь. Я готов продать вам часть своих акций, чтобы вы получили вожделенный блокирующий пакет в «Сокоде». Отлично владеющий собой Мурзин не смог скрыть изумления. - Что? – повторил он, не веря своим ушам. – Вы предлагаете мне блокирующий пакет? - Именно, - теперь уже лицо Хейдена стало непроницаемым. - Вы шутите? – не скрывая скепсиса, спросил Мурзин. - Ничуть. - Но, - прищурился Мурзин, - очевидно, у вас есть какое-то условие. Причем такое, которое вы не хотели озвучивать в присутствии Нбеки. - Это условие было моим запасным вариантом, на который я готов был пойти только в самом крайнем случае, - вздохнул Йен. - И какое же это условие? - Вы отдадите мне Сашу. Мурзин застыл. - Что? – повторил он, как будто не понимая партнера. - Вы отдадите мне Сашу, - спокойно произнес Йен. – Он не любит вас. Он любит меня. Вы его погубите, а я его спасу. Выражение лица Мурзина при этих словах Хейдена менялось от изумленного до злого, а затем снова стало непроницаемым. - И как сочетается работорговля с вашими принципами свободы? – ядовито осведомился Мурзин. - В прошлом рабов нередко выкупали для того, чтобы дать им свободу, - спокойно сказал Йен. - А мнение раба, которого вы собираетесь выкупить у меня, вас, конечно, не интересует, - саркастически заметил Мурзин. – Ах да, я и забыл, он же психически болен! Уверен, вы поместите его в самую лучшую психиатрическую клинику, откуда лет через десять-пятнадцать он выйдет поборником свободы. Таким же как вы. - Прекратите ерничать, Мурзин! – вскипел Йен. – В конце концов, я сделал вам деловое предложение. По сути я полностью принимаю ваши условия. Вы победили. Добились своего. Взамен я требую только одного: отдайте мне Сашу. - А вы дорого его цените, Хейден, - заметил Мурзин. – За свои 2% акций вы получите около 30 миллионов долларов. - А ваша выгода от получения блокирующего пакета составит сотни миллионов долларов. Под миллиард, Мурзин. - Саша Забродин - самый дорогой раб в истории, - заметил Мурзин. - Итак, вы согласны? Вы отдаете мне Сашу? – глядя прямо в глаза Мурзину, спросил Йен. - Нет, - твердо ответил тот.