Белые львы

ГЛАВА 14. СЕН-ЖЕРМЕН-Л’ОКСЕРУА Париж, декабрь 2007 года Йен, сидя в люксе отеля «Георг Пятый», тороплтиво проглядывал документы, готовясь к переговорам с представителями Safran SA. Речь шла о разработках суборбитальных космических аппаратов. Это была одна из стратегических целей Хейдена. Весь его остальной бизнес, включая проект «Сокоде», который отнимал кучу сил и нервов и вокруг которого развернулась настоящая война, был лишь ступенями к осуществлению мечты Йена: совершить переворот в аэрокосмической сфере. Сделать недоступное доступным для обычных людей. Создать суборбитальную авиацию, которая позволит сократить время межконтинентальных перелетов до считанных минут и будет доступна не только представителям элиты, но и обычным пассажирам. Да, Йен знал, что на исполнение его мечты уйдут годы, может быть, вся жизнь, и успех не гарантирован, но он упрямо двигался вперед, создавал новую аэрокосмическую империю, которая должна была изменить привычный уклад жизни человечества и открыть ему новые горизонты свободы. Переговоры с Safran обещали быть непростыми и, в сущности, пока не должны были привести к конкретным результатам. Йен понимал, что, скорее всего, его предложения будут отвергнуты как безумные. Но он знал: то, что сегодня кажется безумным, завтра становится предметом обсуждения, а послезавтра никто уже не понимает, как без этого обходились прежде. Но его мысли все время убегали от предстоящей встречи. Он знал, что Мурзин в Париже. С Сашей. И осознание того, что Саша здесь, совсем рядом, лишало Йена способности сосредоточиться на делах. Черт, он был почти уверен: Мурзин, знавший, что Йен будет в Париже, приволок с собой Сашу специально, чтобы позлить его. Сейчас Хейден и Мурзин находились в состоянии войны. Йен атаковал. Он передал французским властям документы, которые выставляли деятельность Мурзина в весьма неприглядном свете. Перекачка денег свергнутого чамбийского диктатора Нгассы была лишь цветочками. Было много другого. А главное, именно Мурзин стоял за вспыхнувшим на востоке Чамбе мятежом, который приводил в бешенство французов, кровно заинтересованных в поставках титановых и алюминиевых руд из этой страны. В общем, Мурзин примчался в Париж, чтобы попытаться отмыться от выдвинутых против него обвинений. И заодно, Хейден в этом не сомневался, попытаться свалить всю вину на своего главного недруга, то есть на Йена. Что ж, он был к этому готов. Но Саша, Саша! Он ведь в эту самую минуту находится здесь, в Париже! Знать, что он рядом, и не увидеть его серые глаза, не прикоснуться хотя бы кончиком пальца к его мягкой и теплой руке было невыносимо. Йен обхватил руками голову и застонал. Люди Эрика, находившиеся в Париже, каждые полчаса докладывали ему о местонахождении Саши Забродина, присылая sms-сообщения. Но вдруг зазвонил телефон. Йен недовольно посмотрел на номер: Звонил человек Эрика. Почему звонок? Что произошло? - Да! Что? Что?? Где? Что с ним, он жив? Где он? Да! Я выезжаю! Будьте на месте! Последние слова Йен прокричал, уже вылетая из номера, как был в брюках и рубашке, но без галстука и без пиджака. *** Саша сидел на церковной скамейке возле одной из колонн, подпиравшей церковный неф, и смотрел на трепещущие огоньки свечей. Там, снаружи, должно быть творилось светопреставление, но здесь, внутри, было безлюдно и тихо. Когда он увидел, что его телохранители падают, а из их затылков брызнула кровь и кровавые ошметки, он застыл. И казалось, что на площади воцарилась тишина, в которой прозвучал мерный удар колокола. Потом раздались испуганные крики, кто-то бросился к упавшим... Саша стоял на месте. Он даже не думал о том, что сам может получить пулю в лоб. Он впал в прострацию. Только что эти двое были живы. Сейчас их нет. Нет. Простреленные головы, кровавые ошметки мозгов на тротуаре. Крики вокруг. Зрение фиксировало происходящее, но ум это не воспринимал. Точнее, где-то на заднем фоне мелькала мысль о том, что раз охрана убита, то надо скорее покинуть опасное место... Но Саша не хотел никуда бежать. Он повернулся, отворил тяжелую дверь церкви и окунулся в прозрачную тишину. Сделал несколько шагов и вдруг понял, что не в силах двигаться дальше. Просто не в силах. Даже если вслед за ним в церковь войдут убийцы и он получит пулю в голову. В церкви было почти безлюдно, трепетали язычки свечей. Саша смотрел на них, и в его голове всплывали строки, написанные, когда он впервые оказался в этой церкви: Кто говорил, что прошлое живет Под сводами невзрачной этой церкви? Одна из тысяч небольших церквей, Где только пыль, и пустота, и скука… Безмолвие. Спокойно спит алтарь. Нет ни души. Господство полумрака. Все чинно и пристойно. Благодать. У древних темных стен мерцают свечи. Трепещут, пляшут… Ерунда - сквозняк. Нет мистики - есть воспаленный мозг, Завороженный пляской огоньков, Рождающий пугающее чувство, Что прошлое не умерло, что здесь Оно живет уже четыре века, И пятна крови, пролитой в ту ночь, Вот-вот проступят на холодных стенах, И древний ужас снова к нам придет… Но это наваждение. Мираж. Игра ума. Угрюмые столетья С тяжелым стоном рухнули во тьму. Храм ныне пуст. И только колокольня, С которой шел неистовый набат, Все тянется, заискивая, к небу, В глаза ему пытаясь заглянуть, И все мечтает, что наступит ночь, И капуцин со впалыми щеками Как черный кот по лестнице взлетит И, вперившись в глухую темноту Застывшим взглядом, где одно безумье, С проклятием ударит вновь в набат. И вырвется та ночь из заточенья, И будет смерть метаться, хохоча, По улицам, политым теплой кровью, И поплывут по Сене мертвецы, И будет тих и страшен час рассвета… Но церковь так безлюдна, так стара, Так неприметна… А через дорогу, В огромных окнах древнего дворца Давно уж нет зловещих силуэтов Безумных королей и королев (Хоть кажется порой: вот-вот мелькнет Фигура с окровавленным кинжалом). Но нет. Воображение шалит. Молчит алтарь, трепещут мирно свечи В старинной церкви. Больше ничего. А во дворце – лишь статуи, картины И толпы ротозеев. Все прошло. Все миновало. Колокол молчит, Молчит, молчит. Ждет часа, чтоб ударить… Колокол ударил. Кровь пролилась. У него на глазах. Круг времени замкнулся. Как это ни странно, но Саша был верующим. Просто он всегда относил себя к числу тех созданий, которым уготован ад. Он старался принять это как неизбежное. И старался жадно пить каждый глоток этой жизни, пока это возможно. И теперь, когда два человека, защищавшие его, лишись возможности пить эту жизнь и наслаждаться каждым ее мгновением, Саша стал задыхаться. Ему не хватало воздуха, гролова закружилась, сквозь трепетанье свечей проступили чьи-то зловещие тени. Саша устремил взгляд на алтарь и прохрипел: - Господи, помоги! Огоньки свечей взметнулись. Как будто Бог услышал его хрип. Или не услышал? Саша не знал. Он хотел сейчас раствориться в этой прозрачной тишине и полумраке, стать его частью, оказаться невидимым для всех … Не потому что боялся за себя, а потому что этот мир был слишком ужасен, несправедлив и жесток. Саша чувствовал себя так, как будто в сердце ему вонзили кинжал. Но вновь в нем шевельнулось нечто незнакомое. То, что его пугало. Словно здесь, в церкви, где земное соединяется с вечным, его потаенная сущность стала оживать. Саше показалось, что его разрывает изнутри. Что оболочка ветхого человека сейчас сползет с него, как сползает кожа со змей, и появится новый человек… Неизвестный. Совсем другой. В его памяти вдруг возникли знакомые строки Евангелия от Иоанна (3:3): «…истинно, истинно говорю тебе, если кто не родится свыше, не может увидеть Царствия Божия» И слова апостола Павла (Еф.4:22): «…отложить прежний образ жизни ветхого человека, истлевающего в обольстительных похотях, а обновиться духом ума вашего и облечься в нового человека, созданного по Богу, в праведности и святости истины» - Не сейчас! – прохрипел Саша. – Господи, молю Тебя, не сейчас! Я не готов! Мне страшно! Таинственный незнакомец, оживший в нем исчез. Саша застыв, продолжал смотреть на трепещущие свечи. Наверное, он должен был что-то сделать? Но что? Погибли два его телохранителя. Он их даже не знал по именам (не интересовался). Знал только Владимира, но тот уехал со Старшим. Два человека погибли. Из-за него. Но почему не стреляли в него? В него первого должны были стрелять! В чем дело? Почему? Саша продолжал смотреть на трепещущие язычки свечей, и тут в прозрачное безмолвие храма вторгся неприятный звук мобильника. Саша торопливо нажал на ответ звонка с незнакомого номера. - Это тебе предупреждение, - раздался в трубке голос, сначала показавшийся Саше незнакомым. – Тебе и твоему ебарю. Не сделаешь, как я сказал, достану где угодно: хоть в Париже, хоть в Бразилии. Теперь ты это знаешь. Абонент отключился. Силецкий. Влад Силецкий. Саша бессильно откинулся на спинку скамейки. Ему не было страшно. Точнее, было, но не очень. Им овладело чувство обреченности и беззащитности. …И капуцин со впалыми щеками Как черный кот по лестнице взлетит… Пухлые губы что-то шептали – не то молитву, не то стихи, когда-то давно сочиненные им. Время и пространство смешались. Он слышал набат церкви Сен-Жермен-л’Оксеруа. И сегодня была его личная Варфоломеевская ночь. Когда погибли люди и когда он, возможно, убил в себе того, кто должен был родиться… Или не убил? Саша смотрел на распятие отчаянным вопрошающим взглядом? «Господи, ну почему? Ну за что??» Наверное, было бы правильно, если бы пуля поразила его. Кто он, в конце концов? Шлюха. Грязный извращенец. Тот, о кого вытирают ноги все кому ли лень, и ему это безразлично. Графоман, сочиняющий бессмысленные вирши. Да, он тоже хотел жить. Как хочет жить любой человек, каким бы он ни был. Но его смерть была бы справедливей, чем смерть двух телохранителей, которые вообще ни в чем не были виноваты. За что? Почему?? Саша смотрел на темное распятие, зная, что не получит ответа. А может быть, он уже получил его. Прозрачное безмолвие, в котором растворяются и боль, и мука, и отчаяние … Нет ничего, кроме безмолвия и трепета. И надежды. Вопреки всему. Но тут Сашу кто-то схватил за руку. Он вздрогнул, очнулся. Рядом стоял Йен. *** Москва, декабрь 2007 года - Влад, ну что я могу? Что? – скулил Игорь, сжавшийся под одеялом. – Ты же видишь, я овощ! Я никто! Никто! Я никому не нужен! Антрацитовые глазки со страхом смотрели на развалившегося на стуле Силецкого. - Да ты вообще блевотина, - скривился тот. – Слушай меня, овощ гнилой. Твоя блядь кругложопая покатила с Мурзиным в Париж. И там мои люди его очень серьезно предупредили. Двоих его охранников сняли. Это чтобы он не думал, будто сможет за бугром укрыться, если что. И никакая охрана его не спасет. А ты, гниль вонючая, давай и дальше капай ему на мозги. И чем больше, тем лучше. Скули, умоляй. Это в твоих же интересах. Шею тебе свернуть здесь ничего не стоит, усёк? - Силецкий презрительно оглядел палату реабилитационного центра, в которой происходил разговор. – И ты знаешь, что я это сделаю. Твой единственный шанс и дальше вонять в этом мире – убедить твою жопастую блядь достать то, что мне нужно. Не знаю, почему этот пидор глазастый тебя жалеет. Я на его месте давно шею тебе свернул бы. Короче, умоляй его, угрожай, взрывай мозг, но чтоб он достал! Усёк? - Влад, да я ему все время это твержу! – жалобно заскулил Игорь. – Я уже проклял день и час, когда с ним связался, сам задушил бы его! Он ни хера делать не хочет! Я его из говна вытащил, дал возможность ему бабло зарабатывать, а он, тварь неблагодарная… - …тебя из говна вытащил и сюда поместил, - с кривой усмешкой заметил Влад. – Какая же ты все-таки гнида, Сидюхин. Уж на что мне все похер, но смотрю на тебя и не устаю охуевать от твоей вони. Ладно, мне насрать. Вот поставит тебя твой пидор на ноги, тогда и придушишь его. Если я тебя и его раньше не придушу. Короче, ты понял. Влад поднялся со стула и, пинком отшвырнув его в сторону, вышел из палаты. Антрацитовые глазки Игоря проводили его ненавидящим взглядом. - Уёбище лесное, - прошипел он. – Ладно, мне бы выжить. А уж потом я тебе все припомню. Мне есть что тебе припомнить, мажор ебаный. Я вам всем припомню… *** Париж, декабрь 2007 года - Успокойся, успокойся, - шептал Йен. - Я спокоен, - проговорил Саша. Они находились в номере Йена в отеле «Георг Пятый». Йен вывел Сашу из церкви в каком-то сомнамбулическом состоянии. Рядом с церковью уже стояли полицейские машины с мигалками, место покушения было оцеплено, тела погибших были накрыты брезентом. Вокруг толпились зеваки, щелкали фотоаппараты. В этой суете на Йена и Сашу никто не обратил внимания. Йен посадил парня в свою машину, стоявшую поодаль, и она тотчас рванула с места. В дороге они молчали: Саша смотрел перед собой остановившимся взглядом. Йен забеспокоился. Очевидно, парень находился глубоком шоке, и надо было выводить его из этого состояния. Но Саша сам вышел из транса. Пухлые губы некоторое время что-то шептали, это были слова на русском и Йен понял, что это какие-то стихи. Потом Саша перевел взгляд на Йена. Серые озера в глазах были как будто подернуты туманной дымкой. - Спасибо тебе, - проговорил он. – Спасибо. Я сейчас уйду. - Нет! – решительно сказал Йен. – После такого тебе нельзя выходить без охраны. У меня есть люди… - Не надо, - сказал Саша. – Не надо, Йен, спасибо. Ты прав, мне не следует выходить просто так. Я позвоню… Старшему, он… - Стой! – схватил его за руку Йен, и, присев перед Сашей на корточки, заглянул ему прямо в глаза. – Подумай. Я прошу тебя, подумай! Стоит ли звонить ему? - Почему нет? – недоуменно воззрился на него Саша. - Сейчас удобный момент, - произнес Йен. – Я могу забрать тебя прямо сейчас. Ты уедешь со мной и забудешь свое прошлое как страшный сон. Всех этих своих сутенеров, шантажистов, хозяев… Это можно прервать в один момент! И этот момент наступил именно сейчас. Сейчас! Ты это понимаешь? - Йен, - взгляд Саши стал неожиданно ясным и холодным. – Йен, мы с тобой много раз это обсуждали. Что ты хочешь от меня услышать? Что я люблю тебя? Да. Люблю. Но мы с тобой из разных миров, враждебных друг другу. Ни один из нас не выживет в мире другого. Это надо принять. Йен, я благодарен тебе… Я от всего сердца благодарен тебе за все. За все. Но я не смогу быть с тобой. А ты со мной. - Что за чушь! – вскричал Йен. – Если мы любим друг друга, значит, сможем! - Нет, - взгляд Саши опять странно затуманился, словно где-то далеко-далеко он разглядел нечто, видимое только ему одному. – Однажды мы изменимся. Оба. Мы не можем не измениться. И тогда, возможно, сумеем быть вместе. Я не знаю, случится ли это, Йен. Не знаю. А пока мы закупорены каждый в своем мире. И нам из них не выйти. - Это ты не хочешь выходить из своего мира! – раздраженно бросил Йен, до боли сжимая запястья Саши. – Знаешь, я читал об очень интересном феномене. Медведь долгие годы жил в зоопарке в маленькой клетке. И он мог делать только четыре шага в одну сторону и четыре шага обратно. И, наконец, ему сделали просторную клетку. Но он так и продолжал ходить: четыре шага в одну сторону, четыре шага в другую. Потому что клетка существовала у него в голове. И ты – такой медведь. Живешь в клетке, которая существует лишь в твоей голове, и не желаешь понять, что ее на самом деле нет! - Ты живешь в такой же клетке, Йен, - парировал Саша. – Просто не желаешь этого видеть. Мы не можем выйти из своих клеток. - Нет! – с жаром возразил Йен. – Нет! Вот сейчас мы вместе. Посмотри! Ты что, не веришь своим глазам? Вот, я становлюсь перед тобой на колени! Я перед тобой! Я умоляю тебя быть со мной! Йен действительно встал перед Сашей, сидевшим в кресле, на колени. Саша подался вперед, а потом откинулся на спинку кресла, но не спускал с Йена своих серых глаз, а его пухлые губы снова что-то беззвучно шептали. - Разреши мне, - тихо сказал Йен. – Разреши мне хотя бы это. Он положил руку на живот Саши и стал медленно расстегивать ремень. - Нет! – проговорил Саша. – Нет! Но он не стал мешать Йену. А тот пристально смотрел на Сашу, и в его глазах были любовь и мольба. Он медленно расстегивал застежку на узких джинсах. Саша вздохнул. - Он запрещает мне это, - слетело с его губ. Йен чуть улыбнулся. - Подлинная жизнь начинается там, где кончаются запреты. Шагни за флажки. Хотя бы раз. Пойми, что ты больше, чем ты думаешь. И что ты достоин большего. Саша молчал, не отрывая глаз от Йена. Он по-прежнему был неподвижен, и это мешало Йену стянуть с него штаны и трусы. - Помоги мне, - прошептал Йен. – Сделай шаг. Как тот поцелуй, на берегу океана, помнишь? Саша чуть улыбнулся и приподнялся, позволяя Йену стянуть с него штаны и трусы. И Йен увидел, что ровный, гладкий член уже стоит колом. Он осторожно прикоснулся к Саше, задирая черную, обтягивающую футболку и обнажая покрытый ровным загаром пресс и дорожку волос, убегающую от пупка вниз. - Ты хочешь, - проговорил Йен. – Очень хочешь. Хочешь моей ласки. Потому что ты знаешь, только я могу тебе ее дать. Только я! Сашин взгляд снова расфокусировался, губы чуть приоткрылись. Йен осторожно взял в рот этот красивый, ровный член, прикоснулся языком к венчику, прошелся по уздечке и головке, одновременно лаская рукой твердый и теплый пульсирующий живот. Не вынимая член изо рта, он смотрел на Сашу преданно и восхищенно, как никогда ни на кого в жизни не смотрел гордый, самолюбивый Йен Хейден, всегда добивавшийся того, чтобы так смотрели именно на него. Но сейчас он искренне восхищался этим парнем, он чувствовал, что любит его до безумия: эти серые, бездонные глаза-озера и падающую на них водопадом темно-русую челку, эти пухлые губы, сильные и в то же время гладкие руки, этот упругий живот со впадинкой пупка и дорожкой волос, крепкие бедра. Но это была не просто любовь к внешней красоте, не радость от вкуса желанного тела, это было нечто большее: попытка проникнуть в глубину озер, скрывавших в себе нечто невообразимо прекрасное, что угадывалось и в трепетании длинных ресниц, и в дыхании, и в легком дрожании ровных, ухоженных пальцев… Йен брал все глубже и глубже. Вообще-то он не любил делать минет, предпочитая, чтобы делали ему. Но сейчас все было иначе. Все как будто перевернулось, утонуло в прозрачном сумраке серых озер. В тех очень редких случаях, когда Йен у кого-то сосал, это всегда сопровождалось неприятными для него ощущениями: першило в горле, он давился, кашлял. Но сейчас ничего этого не было. Как будто Сашин член был создан именно для того, чтобы его брал Йен, а не кто-то другой. И Йен брал – с трепетом, даже благоговением. И он чувствовал, как тает Саша. В серых глазах не было похоти, было нечто другое, что не вязалось с плотской грязью, сопровождающей секс. Саша как будто принимал любовь Йена и путешествовал вместе с ней по только ему ведомым мирам. И одновременно он был с Йеном – настоящий, живой, теплый, близкий. Он был все ближе и ближе, Йен чувствовал трепет молодого, сильного тела, который все усиливался, Йен упивался вкусом плоти своего прекрасного парня… Не любовника, не партнера, но возлюбленного, внезапно открывшегося ему: пусть пока ненадолго, Йен это с горечью осознавал, но все равно, подарившего ему этот миг неземного счастья и путешествия в таинственный мир серых озер. И когда Саша стал содрогаться и со стоном выплескиваться в рот Йену, тот жадно глотал его семя. Ему хотелось даже физически унести что-то с собой, что-то, принадлежавшее его возлюбленному, сродниться с ним. Серые глаза смотрели на Йена с удивлением, как будто их обладатель силился понять, что именно сейчас произошло. Йен осторожно гладил Сашины ноги - крепкие, упругие, гладкие, а Саша запустил пальцы в густые, волнистые волосы Йена... - Ты не жалеешь? – спросил Йен. - Нет, - последовал ответ после короткой паузы. – Не жалею. Но я не должен был этого делать. - Старайся почаще делать то, что не должен, - с улыбкой сказал Йен. – Переступай через барьеры, поставленные другими. Это свобода. - Да, - кивнул Саша. – И сейчас я должен позвонить Старш… Геннадию. - Не надо! – вскрикнул Йен, которого пронзила боль при мысли о том, что Мурзин снова отберет у него сероглазое сокровище. - Я всего лишь переступаю через барьер, поставленный тобой, - пухлые губы сложились в улыбку. – Разве ты не об этом только что говорил? Но если на губах Саши была улыбка, то в серых глазах внезапно возникла властная неумолимость, не оставлявшая Йену ни малейшего шанса. - Послушай, - проговорил Йен, не давая Саше набрать номер. – Послушай. Если ты так упорно хочешь вернуться к этому… своему господину, - последние слова Йен буквально выплюнул с ненавистью, - если ты твердо решил это сделать, тогда он не должен знать, что ты был у меня… Я подброшу тебя куда-нибудь ближе к Лувру, и ты… - Боишься? - на лице Саши появилось насмешливое выражение. - Не за себя! – гневно выкрикнул Йен. – За тебя! Если он узнает, что ты был у меня, то он тебя убьет, как ты этого не понимаешь? - Вот и посмотрим, - с поистине космическим спокойствием произнес Саша. Но он не успел набрать номер Мурзина. Тот позвонил сам. - Ты жив? Где ты? – торопливо спросил он. Судя по всему, Мурзин только что узнал о случившемся. - Я у Йена Хейдена. В его номере, - спокойно произнес Саша. - Где? – через паузу выдохнул Мурзин. - У Йена Хейдена. В отеле «Георг Пятый». В трубке воцарилась гнетущая тишина. - Он тебя удерживает? - Нет. Он готов меня отвезти… - Нет! Я пришлю за тобой автомобиль. Спустись в холл и жди, через десять минут машина будет. Ни в коем случае не выходи на улицу. Понял? - Да, Старший. Мурзин отключился. - Спасибо тебе, Йен, - сказал Саша. – Мне надо идти. Йен понуро кивнул. - Ты свободен. А я выполню все, что обещал. Насчет этого твоего… - Да, - вздрогнул Саша. – Иначе Силецкий убьет его. И меня. То, что случилось, было его предупреждением. - Что?? Так это был Силецкий? - взревел Йен. - Да. До встречи, - сказал Саша и выскользнул из номера. Йен некоторое время осоловело смотрел на закрывшуюся дверь. А затем набрал номер мобильного. - Эрик? У меня срочное дело. *** - Мразь! – Старший плюнул в стоявшего перед ним на коленях Младшего. – Жалкая мразь! Шлюха! Ты был с ним. Ты дал ему отсосать. Ему. Этому… - лицо Старшего перекосилось, в глазах запылало черное пламя. – Как ты посмел вообще к нему прикоснуться?? Саша молчал. Лицо его было отрешенным, взгляд отсутствующим. И это бесило Старшего. Он отлично умел владеть собой. Но Хейден… Хейден… То, что его Младший был с Хейденом, дал ему отсосать и даже не счел нужным этого скрывать – это просто срывало все тормоза. Он дал Младшему звонкую пощечину. Потом еще. И еще. Из груди его вырвалось рычание. Но затем он внезапно остановился. Замер. - Скажи мне, - произнес он тихо. – Скажи мне, что ты делал это, потому что был в шоке. Потому что не понимал, ни где ты, ни с кем. Он просто воспользовался этим. Так? В глазах Старшего появилась надежда. Он как будто умолял Младшего сказать, что именно так все и было. Но тот отрицательно покачал головой. - Нет. Я все понимал. - Понимал, - в голосе Старшего была горечь. Он буквально испепелял Младшего взглядом. Но это пламя тонуло в серых озерах, гладь которых оставалась все такой же отрешенно-спокойной. Подойдя к Младшему, он схватил его за волосы и заставил запрокинуть голову. Но и сейчас страха в глазах не было. Как и не было покорности. Была лишь готовность принять свою участь. - Если бы ты был рабом, - заговорил Старший, – я приказал бы высечь тебя. Или высек бы сам. До кровавых ран. До полусмерти. А потом вышвырнул бы за дверь. Но ты не раб. Ты – мой Младший партнер. И ты нарушил свое обещание, свою клятву: никогда не вступать ни с кем в связь, исключая рабов, без моего особого разрешения. И ты знал мое отношение к этому ублюдку Хейдену. Ты в курсе, что сейчас у меня из-за Хейдена очень большие проблемы, которые грозят мне… - тут он замолчал. – Может быть, ты знаешь очень мало, но даже этого достаточно, чтобы понимать. Знаешь, о чем я сейчас жалею? Я жалею, что там, возле Лувра погиб не ты, а двое парней, которые охраняли жизнь такой неблагодарной твари как ты! Если бы ты погиб там, я оплакивал бы тебя, я мстил бы за тебя! И я считал бы тебя самым прекрасным, что было в моей жизни! А теперь ты – просто кусок дерьма! - Ты убьешь меня сам? – спокойно спросил Саша. - Хотел бы! – Старший метнул на него испепеляющий взгляд. – Очень хотел бы. - Но ты не сделаешь этого, - в голосе Младшего зазвучал непривычный холод. - Ты угадал, - с легким удивлением заметил Старший. – Не хочется руки об тебя марать. - Предоставь это Силецкому. Это ведь его люди убили твоих парней. - Что? – глаза Мурзина сузились, засверкали хищным огнем. – Зачем? Почему они метили в охранников, а не в тебя? Саша молчал. - Силецкий хотел тебя напугать? Заставить что-то сделать? Отвечай! Отвечай, я сказал! – снова звонкая пощечина. И снова молчание. - Хорошо, - проговорил Старший. – Я все равно узнаю. И учти, что лучше бы тебе сейчас рассказать всё. Саша молчал. - С сегодняшнего дня мы спим в разных спальнях. По возвращению в Москву я приму окончательное решение, - отрывисто говорил Старший. – А сейчас нам предстоит встреча с адвокатами. В центре Парижа произошла стрельба – дело неслыханное. Полиция стоит на ушах, да и само французское правительство. А погибли двое сотрудников моей службы безопасности, охранявших тебя. Тебя! Так что бесед с полицией не избежать ни тебе, ни мне. И к этому надо подготовиться. Имени Силецкого не смей упоминать. Это мое дело, я сам с ним разберусь. А теперь – вон с глаз моих! Саша покорно вышел из комнаты. *** Мурзин был в ярости. Он с самого начала знал, что поездка в Париж будет вовсе не увеселительной прогулкой, слишком серьезные проблемы следовало решить. Но он и подумать не мог, что пребывание в Париже превратится в ад. И самое ужасное было не в кровавой стрельбе и не в проблемах бизнеса, оказавшегося в капканах мировой политики. Самое ужасное было то, что его Младший снова оказался с проклятым Хейденом. Пусть ненадолго. Пусть на какой-то час. И он даже знал – потому что читал это в глазах Саши и видел, что тот говорит правду – Хейден не брал его драгоценного мальчика. Напротив, он сам брал у него. Брал в рот. Но и это сводило с ума Мурзина. Он знал, что дело тут не в сашиной похоти. Парень никогда не пытался флиртовать с кем-нибудь. Мурзин видел, что Олега он трахает лишь для того, чтобы утвердить свою власть, а к Михаилу даже не пытается прикоснуться. Наверное, годы работы в «фирме» Сидюхина сделали свое дело. Саша пресытился, ему стал неинтересен просто секс. Он был вместе с Мурзиным не из-за секса. Но и к Хейдену он тянулся не из-за секса. Точнее, не только из-за него. И это понимание сводило хладнокровного отставного офицера спецназа с ума. Он был повелителем своего саба, и саб был предан ему. Но было нечто, над чем был не властен ни он, ни его саб. По правде говоря, Мурзин не знал, как поступить с Сашей. Возможно, впервые в жизни он растерялся. Он, не терявшийся в кровавых перестрелках в жаркой Эфиопии, в опаснейших операциях в ущельях Афганистана, во время ковровых бомбардировок в раскаленных песках Йемена… Теперь он не знал, как поступить. Да, раба он выпорол бы, посадил в подвал на цепь или просто вышвырнул. Но Саша не был рабом. Не просто потому что Мурзин присвоил ему статус своего Младшего партнера. Дело было в другом. Сам того не желая, Мурзин прорастил в этом парне с серыми глазами нечто новое. Саша почувствовал власть. Почувствовал ее сладость. И, на удивление, не ошалел от этого, не возомнил себя царем горы, не превратился в капризного тиранчика. Он как будто осторожно исследовал пробуждающуюся в нем властную натуру, не доверяя себе и постоянно себя сдерживая. Если бы не это, он никогда не пошел бы с Хейденом. Эту новую личность, рождавшуюся в молодом поэте, было сложно наказать. Но оставить безнаказанным Сашу Мурзин не мог: он был Старшим и обязан был подтверждать свой статус, жестоко карая преступления против его воли. А Саша совершил преступление, и не скрывал этого. Не скрывал, но и не раскаивался. И даже не пытался делать вид, что раскаивается. Это было честно. Это восхищало Мурзина. Но это же вызывало в нем бешенство. Он ненавидел, когда что-то или кто-то выходит из под его контроля. Что ж, если он не знает, как наказать Младшего, то пусть и тот мучается неопределенностью. Неопределенность бывает страшнее боли. А он пока займется проблемами, которые навалились на него в Париже. Убийство было громким. Еще бы, стрельба и два трупа в двух шагах от Лувра, прямо среди многотысячных толп туристов! Само собой, встали на уши французские спецслужбы, новость вышла в топ заголовков мировых СМИ, телеканалы вели репортажи с места происшествия… Естественно, заговорили о теракте, об исламских радикалах, о левацких группировках. Но очень быстро выяснилось, что погибшие – русские. Тут же пошла волна новостей о русской криминальной разборке в самом сердце Парижа, стали выдвигаться версии о политической подоплеке случившегося, МИД Франции стоически воздерживался от комментариев, российское посольство в Париже гневно отвергало все «инсинуации и спекуляции» по поводу причастности российских властей. Очень быстро в новостях замелькала фамилия Мурзина: стало известно, что погибшие входили в число его телохранителей. Телефон Мурзина раскалился. Само собой, его номер знали немногие, удар звонков из СМИ пришлось выдержать его секретарям. Но пошли звонки из очень высоких кругов. Первыми на Мурзина насели французы, с изысканной вежливостью, но весьма холодно требовавшие объяснений, каким образом русский бизнесмен оказался вовлечен в криминальную разборку в центре Парижа, ударившую по престижу Франции. Учитывая и без того напряженные отношения Мурзина с французскими чиновниками из-за мятежа в Чамбе, это было крайне плохим сигналом. Затем последовали звонки из высоких кабинетов в Москве. Там не стеснялись в выражениях. Мурзину орали, что отношения России с Европой и без того «в полной жопе», «французы все время выёбываются», в том числе из-за того, что он «заварил кашу в этой ебучей чамбе», а тут еще он устроил пальбу в центре Парижа, и теперь «баллоны говна на нас катят все кому не лень». Было такое впечатление, что Мурзин собственноручно застрелил возле Лувра сотрудников своей же службы безопасности. И российские чиновники разом забыли, что мятеж, инспирированный Мурзиным в Чамбе, осуществлялся с молчаливого одобрения все тех же чиновников в Москве, которые теперь брызгали слюной. Мурзин ведь играл в Чамбе не сам по себе, Россия была заинтересована в том, чтобы ограничить поставки алюминия и титана на Запад со стороны конкурентов. Но теперь отдуваться за все предлагалось ему. В свое время Мурзин ушел из спецназа именно потому, что ему надоело, когда высокие военные чины бросают подчиненных в пекло, а в случае неудачи сваливают на них всю вину и прикрывают свои задницы. Нечто подобное происходило и сейчас. То, от чего он ушел, к тому и вернулся. Что ж, ему не привыкать. И Мурзин ринулся в бой. Срочно вызвал своих французских адвокатов. Постарался оградить Сашу от внимания прессы. Впрочем, допроса Саша не избежал: он был основным свидетелем. Мурзин опасался за него. Все-таки Саша был непредсказуем в своих реакциях. Но парень вел себя спокойно и отстраненно. Хотя ему задавали неудобные вопросы: в каком качестве он сопровождал Мурзина в Париж, почему к нему приставили двоих телохранителей и почему стреляли именно в них, а не в него. Саша отвечал, что является личным референтом мсье Мурзина (это вызвало понимающие ухмылки следователей), и телохранителей к нему приставили именно поэтому (скептические ухмылки). Почему прицельную стрельбу вели по телохранителям, а не по нему, он не знает (недоверчивые ухмылки). Нет, в дела, связанные с бизнесом мсье Мурзина, он не посвящен. В его функции входит только представительское сопровождение мсье Мурзина (снова понимающие ухмылки). Нет, лично у него в Париже нет знакомых. Да, он бывал в этом городе прежде. С туристическими целями. С мсье Мурзиным прибыл сюда впервые. Да, он сопровождал мсье Мурзина в Чамбе. Нет, цели поездки остались ему неизвестны, это не его компетенция. Нет, у него нет предположений по поводу того, что покушение как-то связано с интересами мсье Мурзина в Чамбе. Что? Покушение из-за ревности? Он не понимает, что имеет в виду мсье следователь. Да, он провел некоторое время после покушения с деловым партнером мсье Мурзина Хейденом. Нет, у него нет ни малейших оснований связывать мсье Хейдена со случившимся. В каких отношениях он состоял с мсье Хейденом? Он не станет отвечать на этот вопрос, поскольку это выходит за рамки расследования. Сашу пытали полтора часа в присутствии адвоката и переводчика (Саша говорил и по-французски, но не слишком хорошо). В итоге его отпустили, не взяв с него никаких подписок. Мурзин приказал Младшему отправляться в отель и не покидать свой номер. Самого Мурзина допрашивали три часа. После этого у него были неприятные встречи с французскими правительственными чиновниками. По сути ему предъявили ультиматум: или он прекращает поддержку мятежников Чамбе или у него возникнут серьезные проблемы в Европе. Будут серьезно проверены все финансовые операции, многие из которых выглядят крайне подозрительно. Вот это было очень плохо. Мурзин занимался переводом денег на Запад многих высокопоставленных лиц в России, и если эти операции будут вскрыты в Европе, то почва у него под ногами загорится и в России: такое не прощается. Крайним будет он. Это не пугало Мурзина. Он часто бывал крайним. И в армии, и в бизнесе. И он не поддавался на запугивание, выдвигал встречные условия, мысленно проклиная и Хейдена, и Силецких, по сути устроивших ему двойную ловушку, и твердо знал, что если выживет, то отомстит и тем, и другим. Обязательно. Все осложнилось в разы после скандальной публикации в одном из ведущих французских изданий. Ее главным героем был не Мурзин. И не Хейден. Главным героем был Саша.