Белые львы

ГЛАВА 19. В НОВОГОДНЮЮ НОЧЬ Москва, 31 декабря 2007 года - Как ты обычно отмечал Новый год? – поинтересовался Старший, когда Саша перестал что-то быстро писать в блокноте и уставился в темноту за окном. Этот дом не украшали к новому году. Никаких гирлянд. Никакой елки. Саша, слегка заторможенный после сильной дозы снотворного, хлопал ресницами, глядя на написанное в блокноте. Стихи часто приходили к нему во сне. Но не целиком. Отдельные строки, иногда строфы. Но всегда не хватало либо строк, либо слов. И Саша пытался найти нужные слова, чтобы заполнить лакуны. Иногда нужные слова и строки не находились долго. Саша, конечно, мог быстро заполнить эти пробелы чем-то более-менее подходящим, но он называл это «заплатками». И искал нужные, точные слова, которые должны были там быть. Он мог не знать, какое именно слово ищет, но когда оно приходило (иногда спустя дни, а то и недели), то сразу понимал: вот оно! То самое слово! Поэтому Саша не слишком рвался писать тексты для музыкальных композиций, поскольку текст надо было сдать к определенному сроку. Саша сдавал, но в этих текстах оставались те самые «заплатки». А истинные слова приходили потом. Порой, когда песня уже звучала в эфире. И Сашу это всегда ранило. Хотя ему и говорили, что «всё супер, зашибись, круто!», но он-то знал, что это не так. И потому почти никогда не слушал FM-станции, на которых крутили песни с его текстами. Слова-заплатки резали по сердцу. Но сейчас был тот редкий случай, когда Саша был уверен: все слова на месте. Те самые, нужные именно здесь. Снег и ветер, мертвые сугробы, Пьяный свет ослепших фонарей, Тьма на небесах как крышка гроба, Ужас бледных и коротких дней, Стынет все в безвольном напряженье, Под ногами хлюпает вода, Снег и ветер, белое круженье, К горлу подступает тошнота, Сном тяжелым люди засыпают – Здесь не бродят ласковые сны! Лишь огни по городу блуждают, По просторам мертвой тишины... Старший внимательно смотрел на него. Вчера, когда Сашу привезли в дом после перестрелки в центре Москвы, парня трясло. У него не было истерики. Был застывший взгляд широко распахнутых глаз и трясущееся тело. Он ничего не говорил. На вопросы и просьбы реагировал молча: мимикой, жестами. Это было странно: Саша на удивление спокойно пережил и убийство телохранителей в Париже, когда пули просвистели едва ли не в полуметре от него, и сцену пытки и казни Ефимова… Казалось, это не затронуло его таинственный мир в глубине серых озер. Но происшедшее накануне почему-то стало сильным потрясением для Саши. И теперь, когда он вроде бы пришел в себя и принял обычный отрешенный вид, Старший пытался его расшевелить. - Как ты встречал Новый год? – повторил он, кладя руки на плечи Младшего. Тот вздрогнул, как будто очнувшись от наваждения. - В детстве – всегда вдвоем с мамой, - сказал он, словно с трудом припоминая. - Только она и я. Мама вообще в гости редко ходила и меня не пускала. И у нас гости редко бывали. Мы смотрели телевизор, потом ложились спать. А потом… потом один раз я с Игорем встречал. Все остальное – с клиентами. Ни один мускул не дрогнул на лице Старшего, но он проклял себя за глупый и неуместный вопрос. Однако Саша был совершенно спокоен. - С Игорем было хорошо. Я тогда жил у него и думал… что так будет всегда, - говорил Саша. – С клиентами по-разному было. Один раз была сессия, когда все были в коже и красных колпаках. По-дурацки выглядело, но в целом нормально. Один раз клиенты напились и пытались трахнуть меня без презерватива. Я упирался. В общем, они вышвырнули меня на улицу в три часа ночи. Еще как-то раз меня… - Достаточно! – прервал его Старший. – Просто скажи, ты любишь Новый год? - Раньше любил, - сказал Саша. – Когда маленьким был. Ждал чуда. Как все дети. А потом разлюбил. Ничего интересного. Пьянка и головная боль наутро. И подарки новогодние я терпеть не могу, - неожиданно добавил он. – Я вообще подарки не люблю. Ни дарить, ни получать. Редко можно угадать, что действительно нужно человеку. И редко, когда угадывают, что ты действительно хотел бы. А я никогда ничего и не хотел. И надо улыбаться, делать вид, что счастлив… А затем положить на полку и забыть. Старший слушал с улыбкой. Он улыбался не рассказу, а тому, что Младший вышел из состояния оцепенения и даже разговорился. С Младшим это случалось нечасто. - Я тоже не люблю Новый год, - сказал Старший. –В семье его редко встречал, да и семья была – одно название. Чаще в командировках. А где-нибудь под африканским небом – на Новый год либо все бухают, либо на боевом дежурстве. Никогда не нравилось мне все это. Но я не знал, что ты не любишь подарки. И подарок все-таки приготовил. - Не надо, - умоляюще произнес Младший. – Прошу тебя, не надо! В глазах его действительно была мольба. - Я… я сам не думал о подарке тебе! – выпалил Младший. - Ты уже сделал мне подарок, - произнес Старший. – Принес в подарок себя. И то, что ты не предал меня, хотя мог. То, что ты любишь другого, но живешь со мной. Я ценю это. Поверь. - Тогда и ты уже сделал мне подарок. Ты послал людей, которые спасли меня вчера… Старший нахмурился. - Там все сложно. Очень сложно, - неопределенно махнул он рукой. – Но, знаешь, маленький подарок у меня все-таки есть. Возможно, странный. Звонил Хейден. Он волновался за тебя. Сам понимаешь, мне его звонок не доставил радости. Но я ему пообещал, что если ты захочешь, то позвонишь. По скайпу. Чтобы он лично убедился, что ты жив-здоров. Звони, я не буду присутствовать при этом. Да, и гарантирую, что разговор подслушиваться не будет. Решай сам. С этими словами Старший встал и покинул комнату. Саша прикусил губу. Старший упорно гнул свою линию, вынуждая его принимать решения. *** Москва, ночь на 1 января 2008 года - Как хорошо, что ты сегодня свободен, - пробормотал Олег, обнимая Владимира. Они лежали в постели в небольшой квартире где-то в Кунцево на западе Москвы. - Да уж. Вас-то он на Новый год отпускает. Не любит этот праздник. А у нас, телохранителей, служба день и ночь, - вздохнул Владимир. – В этот раз повезло, он внеплановый выходной дал всем, кто вчера в той перестрелке был… - Ты же мог погибнуть, - прошептал Олег, прижимаясь к Владимиру. – Ты мог погибнуть из-за этого сучонка… Как же я его ненавижу! - Да брось ты! – пожал плечами Владимир. – Ну да, он больной на всю голову, так вы все больные. Что Мурзин, что вы с Мишкой. Устроили себе донжон… Ну, каждый сходит с ума как хочет. А этот Сашка, он же безобидный. - Безобидный?? – приподнялся на локте Олег, и его глаза превратились в узкие щелки. – Безобидный??? Да эта тварь, которая годами за деньги подставляла свою жопу кому ни попадя, теперь меня кнутом хлещет! - Олежек, да уймись ты, - лениво потянулся Владимир. – Никто тебя у Мурзина насильно не держит. Не нравится –уходи. Я бы и не прочь был, чтобы ты ушел. Надоело тайком встречаться… - Ты не понимаешь! – в голосе Олега зазвучали истерические нотки. – Там я на месте! На своем месте! И потому я там! Если я оттуда уйду… - А со мной ты не на месте? – с сарказмом спросил Владимир. – Не на месте? Кто я тогда для тебя? Кто? - Ты тот, кого я люблю, - с жаром сказал Олег, прижимаясь к широкой груди Владимира. – Ты! А Старшему я служу. Пойми, я не могу ни без любви к тебе, ни без службы ему. Ну вот такой я, да! - Не понимаю я вас, ебанутых, - добродушно сказал Владимир. – Сами себе навыдумывали херни всякой и теперь маетесь… - Но ты ведь меня любишь, а? – заглядывая в глаза любовника, спросил Олег. – Скажи, что любишь! - Да я сто раз говорил, что люблю. Если б не любил, стал бы я своей жопой рисковать. Мурзин, если узнает, точно порвет! И тебя, и меня. - Порвет, - тихо согласился Олег. - Вот ты скажи мне, что за хрень такая. Ведь у Мишки есть кто-то, я знаю! И шеф не против. А мы? - Есть разница, - вздохнул Олег. – Старший разрешает нам быть верхними с другими, но никогда нижними. Нижними мы можем быть только с ним. А теперь еще и с этим, - лицо его снова перекосилось, - сучонком. Про Михаила он знает, что тот никому не позволяет быть верхним, кроме Старшего. А мне он никогда не поверит, что я могу быть верхним. Он же видит меня насквозь! Если я скажу, что сплю с тобой, он сразу порвет меня на куски… выгонит. А я не хочу! - Ебанаты, - констатировал Владимир. – Думаешь, мне приятно делить тебя с Мурзиным, а теперь еще и с Сашкой? Об этом ты подумал? - Да я бы этого сучонка сам в клочья порвал, - зашипел Олег, на которого одно имя Саши действовало как красная тряпка на быка. - А что, Мишка, значит, этому Сашке тоже отдается? – вдруг спросил Владимир. – И Сашка тоже херачит его по жопе? - Ага, если бы! – с досадой бросил Олег. – Михаила он даже пальцем не трогает. Все мне достается! - Ну, ясно, ты ж моложе Мишки… - Да не в этом дело! Там что-то другое. - Что? – с интересом приподнялся на локте Владимир. – Ты что, хочешь сказать, что Сашка втюрился в Мишку? Олег пожал плечами. - Не знаю. То, что у них ничего не было, это стопудняк. Да ты и сам со своими видеокамерами это знаешь. Но я ж чувствую, что и Мишка к нему неровно дышит, и этот сучонок почему-то его щадит, а на мне отыгрывается! - Совсем в вашем мире ебанутых все перепуталось, - заметил Владимир. – Знаешь, мне шефа даже жалко. Его же никто не любит! Ты любишь меня, Мишка – то ли Сашку, то ли еще кого-то. А Сашка и не скрывает, что пускает слюни на этого мудилу Хейдена. А вот Мурзина никто не любит. Все вроде служат ему, всеми он командует… Вот, блять, создал себе мирок по вкусу: саб, рабы, донжон. И что? Да ничего! Может, ему любовь и никаким хером не облокотилась, да только она всем нужна. На самом деле всем, - мрачно закончил Владимир. Воцарилось молчание. - Послушай, - зашептал Олег, - послушай. Все было хорошо, пока он не подобрал эту шлюху. И не просто подобрал, он же этого сучонка над нами поставил. А этот сучонок меня точно загнобит. Или нашепчет на меня Старшему, и тот выгонит меня… - Ты у шефа уже много лет, куда он тебя выгонит, - усмехнулся Владимир. – Разве что нас с тобой спалит. Но тогда уж нам обоим пизда, однозначно. - Он сживет меня со свету, - упрямо проговорил Олег. – Я знаю. Нам двоим там не ужиться. Мне нужно, чтобы его не было в доме. - Ты чего это задумал, а? – недобро прищурился Владимир. - Пока не знаю. Но его не должно быть в доме, - зло процедил Олег. - Слушай, Олежка, остынь… Что ты на него взъелся? Я в эти ваши игры не играю, но я так понимаю, что Сашка никаких правил не нарушает, когда… - А, так тебя устраивает, что он хлещет меня по заднице? Трахает меня? Да? – вскинулся Олег. - Блядь, да я уже говорил тебе: нет! Меня вообще все это не устраивает. Не устраивает, что ты в этом донжоне сидишь и дрочишь! Да, не люблю я это ваше садо-мазо! Не мое это! Но тебя люблю! И потому терплю всю эту поебень! И еще потому что знаю: тебя-то Мурзин отпустит, а вот меня – никогда! Потому что я с ним не еблей, я с ним трупами повязан, понял? Отпустит он меня только с пулей в затылке! - Я знаю! – прошептал Олег, еще крепче прижимаясь к любовнику. – Знаю, все понимаю. Я люблю тебя, люблю больше жизни. Поэтому нарушаю все правила, живу в страхе, что про нас узнают… Но я не могу иначе, не могу! Потому что люблю тебя! И потому что без этого донжона я свихнусь! Ты ведь знаешь, у меня до того, как я Старшего встретил, был сдвиг… Я в дурке три месяца провалялся. Старший меня удерживает от безумия. Мне врачи не помогли, никто. А он – помог. Тем что повелевает. Запрещает. Наказывает. Если бы не это, я снова… Даже ты меня не сможешь удержать, хоть и любишь. Мне тоже некуда деваться, как и тебе! За все надо платить, даже за нашу любовь, вот мы и платим. Но я не хочу платить еще и этой мелкой шлюхе! Мне плевать, пусть Старший его трахает, пусть делает что хочет, но я не хочу повиноваться этой глазастой бляди! Он ебанутее всех нас вместе взятых, понимаешь? И он опаснее всех! - Кто? Сашка-то? – фыркнул Владимир. – Да он безобидный как мошка! - Нет, ты не понимаешь, - с жаром возразил Олег. – Не понимаешь! Это он только кажется безобидным, мальчиком не от мира сего, который сочиняет никому не нужные стишки … На самом деле он опасен! Я чувствую! Да не просто чувствую, вижу! И ты раскрой глаза! Он же прибирает Старшего к рукам! Шаг за шагом, день за днем! Тот и сам не замечает, как все больше транслирует волю этой шлюхи! Перед тем как отдать приказ, он всегда смотрит на этого сучонка… Считывает его. Понравится тому или нет? А сучонок становится все более властным. Может, он даже сам этого не понимает. Но это он пока котенок, но он же станет львом однажды! - Львом? Сашка-то? – Владимир заржал. – Олежка, да тебе точно снова в дурку пора ложиться! У тебя, бля, приступ паранойи, шизы и всего остального сразу! - Надо убрать его! - продолжал твердить Олег. – Убрать! Что угодно сделать. Подставить как-то, чтоб его выгнали, похитить, убить… - Да заткнись уже, - лениво бросил Владимир – Знаешь, что надо сделать? Сказать Сашке, чтобы он жопу твою выдрал, как следует. До поросячьего визга. Тебе полезно. Ты все равно жопой думаешь, а не головой, вот, может, она и думать научится. - Этой бляди не должно быть в доме, - упрямо произнес Олег. - Слушай, любимый, - Владимиру, похоже, надоело слушать стенания любовника, он схватил его за волосы, обхватил изящный, мускулистый торс и прижал к себе. – Выбрось все это из своей красивой, но дурной башки. И из жопы это говно вымой. Если Мурзин и впрямь так запал на Сашку, а похоже, что так и есть, то пусть лучше так и остается. Иначе Мурзин тоже башкой поедет, а только этого нам и не хватало. Ты же знаешь, на что он способен! Если он узнает, что это ты Сашку подставил или что-то такое сделал, то он тебя не просто выгонит. Он тебя лично будет поджаривать, а потом заживо расчленять, медленно и мучительно. Поэтому не перечь Сашке. Он, пусть и ебанутый, но нормальный. В том смысле, что не выебывается, живет себе тихо, стишки сочиняет. А то, что он тебе жопу дерет, так ты сам виноват. Уж извини. Короче, закрыли тему. Блядь, Новый год на дворе, народ радуется, а мы тут с тобой пургу несем! Заебало. А ну, вставай раком. Продрать тебя надо, а то жопа твоя, похоже, мхом заросла. А ну давай! Олег с готовностью подчинился, подставляя любовнику красивую, подтянутую задницу. Тот с удовольствием ощупал, погладил и слегка пошлепал изящные ягодицы. - У, бля, сам бы сейчас плеткой по тебе прошел, - проурчал Владимир. – Да нельзя, следы останутся, Мурзин потом паштет из тебя сделает. Он раскатал по члену презерватив и принялся входить в любовника, уже растянутого. Тот чуть дернулся и застонал от боли, но тут же шире расставил ноги, открывая Владимиру вход. - Люблю я тебя, - тихо прорычал Владимир. – Хоть ты редкая злобная сучка, Олежка. Но вот люблю. Люблю. Люблю! Каждое слово «люблю» сопровождалось резким движением, от которого стройное, мускулистое тело Олега вздрагивало, он стонал, выгибал спину и запрокидывал голову. - Да. Да. Да! Глубже! – стонал он. – О да, вот так! Давай! Давай! Владимир наяривал все резче и все быстрее, пока не излился в любовника. Он повалился на Олега, тяжело дыша. - Я в тебе еще побуду! – прошептал он. – С Новым годом, любимый. Как встретишь, так и проведешь. Я встретил со своим хуем в твоей жопе. Хочу, чтобы весь год так прошел… - Пошляк, - промурлыкал Олег, блаженно жмурясь. Пусть он и не кончил, но его сводило с ума счастье от присутствия в нем человека, которого он любил. И который любил его. И еще Олег знал, что все равно сделает по-своему. Избавится от мелкой шлюхи. И Владимир прикроет его. Никуда не денется. Все получится. И все будет хорошо. *** Подмосковье, ночь на 1 января 2008 года - Саша? – лицо Йена было на экране монитора. –Господи, как я рад! Ты в порядке? - Как видишь. - Я убью Эрика! Своими руками убью! Он не должен был тебя подставлять! - Йен, пожалуйста, - на лице Саши появилось умоляющее выражение. – Не надо! Эрик, наоборот, пытался защитить меня… - Все равно! Это была авантюра. - Йен! – серые глаза смотрели на Хейдена, и в их прозрачности вдруг появилось что-то, чего Йен прежде не замечал. – Йен, нет. Эрик не причем. Я все равно встретился бы с Силецким. - Саша, ты сумасшедший. - Ну и что? – спокойно пожал плечами тот. – Меня это нисколько не пугает. - Зато меня пугает! Я люблю тебя! - Я тебя тоже! – вырвалось у Саши, и он бросил боязливый взгляд на дверь, за которой скрылся Старший. - Мы же можем быть вместе! Можем! И только твоя помешанность на рабстве не отпускает тебя! – Йен на экране стукнул кулаком по столу, на которой стоял его лэптоп. Откуда-то донеслись звуки разрывов. - Ты где сейчас? - спросил Саша. - В Лондоне. Это фейерверки. Новый год. - И ты один? - Да. Один, - с неким упреком произнес Йен. – Но хотел бы быть с тобой. А ты сейчас у этого своего… Господина? Повелителя? Старшего? Как ты там его называешь. - У него, - просто ответил Саша. - Я все сделаю, чтобы тебя забрать, - решительно произнес Йен. - Не надо, - теперь уже в голосе Саши прозвучала неприкрытая властность, которой никогда прежде не было. – Нет. Мы с тобой много раз говорили об этом. Нет. - Саша, ты многого не знаешь, - со вздохом сказал Йен. – Начинается война. Тотальная война. На уничтожение. И ты тоже под ударом. Тебе вообще сейчас лучше быть не с этим… Мурзиным. И даже не со мной. Тебе лучше уехать. Спрятаться на время. Это все рано или поздно закончится. Но сейчас я боюсь за тебя, пойми! - Не беспокойся, у меня сильная охрана, - улыбнулся Саша, и у Йена заныло сердце при виде этой улыбки. Саша так редко улыбался! - Ты не понимаешь. Послушай, я сумею тебя спрятать! В конце концов, спрятал же я этого… Сидюхина, - с отвращением произнес Йен. - Где он сейчас? – с беспокойством спросил Саша. - В безопасности. Первоначально его планировали перевезти во Франкфурт, но Силецкие могли отследить маршрут. В последний момент я решил все переиграть. Самолет с ним приземлился во Франкфурте, но вместо того, чтобы везти его в госпиталь, его посадили в другой самолет и отправили в клинику под Зальцбургом. Чтобы запутать следы. Не переживай, это одна из лучших клиник в мире, ничуть не хуже франкфуртского госпиталя. Я обещал тебе, и я выполнил обещание. - Спасибо, - тихо сказал Саша. - Видишь, я на все готов ради тебя! – глаза Йена горели огнем решимости. – И я хочу, чтобы ты мне, наконец, доверился! Пойми, Саша, я не стану навязываться. Я просто хочу, чтобы ты был в безопасности. И ты сам сделаешь выбор. При этих словах Йена Саша поморщился так болезненно, словно его со всей силы саданули по только-только переставшей кровоточить ране. - Не надо, - сказал он умоляюще. – Не надо, прошу. Я… я не готов. - Саша, ты будешь счастливым, - Йен, подался вперед, словно хотел пролезть через экран ноутбука. – Ты будешь счастливым, и только со мной. Тебе нравится жизнь взаперти только потому, что ты не знал другой жизни! Тебя с детства запугали, внушили, что без чьей-то властной руки ты погибнешь. Но это чушь. Мир совсем не так опасен. В нем можно жить и радоваться! - Я и так радуюсь, - серые глаза были спокойны и прозрачны, - я радуюсь. У меня есть свобода, которой ты не замечаешь. И которой нет у тебя. - Саша… - Йен, еще раз с Новым годом тебя! Я хочу, чтобы этот Новый год был не таким ужасным, как мы ожидаем. Чтобы все было хорошо. У тебя. У меня. У всех… - Саша, я люблю тебя! - Я тебя тоже, - произнес Саша и отключил скайп. Он задумчиво посмотрел в окно. Шел снег. Первый снег в новом году. Белый и чистый. И Саше захотелось, чтобы этот снег накрыл прошлое с его кошмарами, грязью и похотью, слезами и кровью. Чтобы все стало иначе. Раз и навсегда. Рука снова потянулась к блокноту: И падал снег, и темная стена, Холодная, с разводами сырыми Молчанием глухим была полна. И падал снег за окнами моими. И ветер выл о чем-то о своем – Больной слепец в просторах необъятных, И призраков был полон старый дом – Теней, давно ушедших безвозвратно! И песнь лилась. В полночный мрачный час, Когда времен таинственные зыби Неразличимы для усталых глаз, Струилась песнь ручьем по черной глыбе Надежд окаменевших. И опять В душе рождалась воля побеждать! В последнюю строчку Саша не верил. Это была «заплатка», на место которой однажды придут истинные слова. Никакой «воли побеждать» Саша не чувствовал. Напротив, он вступал в Новый год вымотанным до предела, обессилевшим, полным тревог, которые пытались отравить его тайный мир. Саша не врал, когда говорил, что не любит Новый год. И этот Новый год был совсем уж мрачным. Не было надежд, не было покоя. Покоя. Саша вдруг заскулил как брошенный щенок. Сейчас, именно в эту самую минуту, ему до слез захотелось почувствовать себя защищенным от холода, что пытался проникнуть в его окно, от зла, бушевавшего в ночи, от призраков, от грозных видений грядущего – ото всего. Защита, тепло и ласка! Саша с трудом встал. Затянутое в сбрую молодое, тренированное тело казалось ватным. Нет, у него не было температуры. Может быть, сказывалось остаточное действие снотворного… Внезапный душевный упадок, от которого не получалось укрыться даже в собственном тайном мире, опустошал его. Саша еле-еле нашел в себе силы добраться до кровати и рухнул на нее ничком. - Помогите мне! – жалобно простонал он в подушку, не веря, что кто-нибудь его услышит в бескрайней, полной холода, мрака и зла вселенной. – Помогите! По телу пробегали судороги страха и отчаяния. - Помогите! – вновь пробормотал Саша. - Тебе плохо? – послышалось над ним. Сильные руки взяли его, бережно перевернули на спину. Саша увидел темные глаза Старшего. - Что с тобой, мальчик мой? – Старший пристально всматривался в широко распахнутые серые глаза, смотревшие на него с мольбой и надеждой. Саша молча протянул к нему руки, словно беспомощный ребенок. Тот опустился, сжал в объятиях, чувствуя, как трепещет под ним теплое, сильное, молодое тело. - Понимаю, - прошептал он, целуя потянувшиеся к нему доверчивые пухлые губы. – Понимаю, мальчик. Все это слишком тяжело для тебя. Слишком. Ты просто очень устал. Очень. И ты боишься. Старший не задавал вопросов, он констатировал факты. Точно. Безошибочно. И Саша молчал, чувствуя, как к нему возвращается покой и чувство защищенности. Абсолютной защищенности. Это чувство не мог дать ему никто, даже Йен (Йен – меньше всех). Только Старший. Своим присутствием. Взглядом темных глаз. - Ты еще слаб, - шептал Старший. – Но ты понемногу становишься сильнее. Ты пока этого не осознал, но в тебе пробуждается то, о чем ты и не подозревал. Изменяться всегда тяжело и больно. Рождение нового – это всегда муки. Так мучается женщина при родах. Но затем она становится счастливой. Ты меняешься. В тебе рождается новое. Ты мучаешься, но это пройдет. Я с тобой. Я помогу тебе. Со мной ты будешь в безопасности. Саша доверчиво уткнулся носом в теплую, сильную грудь. Он и впрямь чувствовал себя в безопасности, растворяясь в силе и мощи Старшего, становясь его частью. Нераздельной. Он почувствовал, как Старший осторожно входит в него. Саша широко распахнул глаза, чуть приоткрыл рот и слегка раздвинул ноги. Старший, всегда демонстрировавший силу и резкость, в этот раз входил в него удивительно осторожно и необычайно нежно. Саша благодарно улыбнулся. Старший делал именно то, в чем сейчас нуждался его саб. Он ласкал грудь Младшего, осторожно и нежно прикусывал напрягшиеся соски, хотя обычно любил их резко скручивать, ласкал мускулистое тело, ставшее таким податливым, поигрывал со вставшим членом своего Младшего и входил все глубже, но очень плавно, аккуратно, словно давая понять, что сабу нечего бояться, что с ним Старший, который защитит, утешит, приласкает. Неожиданно серые глаза наполнились слезами, как будто серые озера вышли из берегов. И это были не слезы боли или страха, это были слезы радости, счастья, благодарности. Это завело Старшего еще сильнее, он наклонился, приподняв саба за мускулистые плечи, и принялся зацеловывать его слезы – такие соленые, и такие прозрачные. - Малыш, малыш, - шептал он, хотя в его объятиях был молодой, мускулистый мужчина. Но его глаза, его слезы… В этом было что-то удивительно трогательное, беззащитное, доверчивое, и давно зачерствевшее сердце Старшего готово было разорваться от любви и даже умиления. Старший не терпел сюсюканья и розовых соплей, но сейчас его саб сейчас нуждался именно в нежности, и он мог ему дать эту нежность. Спокойствие. Безопасность. Он действовал, плавно, продолжая ласкать тело, по которому начинал пробегать трепет удовольствия. Блестящие от слез глаза все больше наполнялись радостью и желанием, с губ срывались тихие стоны, нежные руки ласкали плечи Старшего. А Старший взялся за член саба и стал водить по нему руками, тоже медленно, ласково и осторожно, понемногу ускоряя темп и чувствуя, как начинает содрогаться молодое тело, предчувствуя скорую развязку. Наконец, белая струя тяжело выплеснулась на покрытый ровным загаром живот, глаза саба закатились, он обмяк. Старшему очень хотелось самому кончить, но видел, что сабу нужен покой. Покой. И он подарит ему покой, это будет слаще собственного оргазма. Оргазм подождет, а его мальчик слишком измучен. Нервное напряжение не могло пройти бесследно. Саб должен набраться сил. Они ему потребуются. Наступивший год, приветствовавший землю падавшим за окном белым снегом, будет вовсе не таким белым и пушистым. Год будет полон борьбы, сражений, боли… и крови. Да, он постарается уберечь своего молодого поэта от самого страшного, он будет беречь его, как берегут хрупкий оранжерейный цветок. Но мальчику придется нелегко. Старший это хорошо понимал. Мальчик должен набираться сил. Потому что может наступить момент, когда ему придется защищаться самому. И он, Старший, обязан научить этому Младшего. Чтобы тот не сломался и не погиб. Не попал снова в чьи-то жадные, липкие ручонки. Он все сделает, чтобы его хрупкий цветок рос и украшал этот мир. Мир, которого он так боится.