Белые львы

ГЛАВА 22. МЕЖДУ НЕБОМ И ЗЕМЛЕЙ Рамбуйе, январь 2008 года Конфиденциальная встреча Йена Хейдена и президента Франции проходила в старинном замке Рамбуйе, где часто проводились переговоры на высшем уровне и решались судьбы мира. И это Йену льстило. При всей своей одержимости свободой он никогда не был равнодушен к власти и почестям. Для Йена не было секретом, что французы без восторга восприняли его вхождение в проект «Сокоде», поскольку считали Хейдена представителем американского бизнеса. Французы терпели присутствие Хейдена в Чамбе, их бывшей колонии, поскольку тот действительно вкладывал деньги и в проект и, что было необычно, в развитие социальной инфраструктуры. Значительную часть инвестиций Хейдена разворовывали местные коррупционеры, и немалый ручеек уходил на секретные счета французских политиков и чиновников, с которыми делились правители Чамбе, выводившие свои деньги в Европу. До недавних пор этот статус-кво всех устраивал. Но все изменил инициированный Хейденом переворот в Чамбе, ставший для французов полной неожиданностью. И пусть новый президент Чамбе Таго Нбека был пока лоялен Франции, политики в Париже восприняли сам факт переворота как нападение волка на их личную овчарню. Проблемой было и то, что Нбека больше был связан с нынешней французской оппозицией. Все это бесило президента Франции, терявшего контроль над ситуацией и стремившегося любыми путями этот контроль вернуть. Поэтому он и позвал Хейдена на переговоры в Рамбуйе. В роскошной гостиной, обставленной в стиле барокко, президент Франции ужом вертелся перед Йеном. Он намекал на то, что Йен должен продать свои акции в «Сокоде» заинтересованным французским фирмам, а также добиться от Нбеки ряда перестановок в правительстве Чамбе. В обмен он обещал лоббировать в ЕС интересы компаний Йена и его амбициозные аэрокосмические проекты. Но конкретных гарантий давать избегал. Йен не желал продавать свои акции французам, но обещал учитывать их интересы, в частности, в вопросе о ценах на титан. При этом он требовал от французского президента содействовать прекращению мятежа на востоке Чамбе. За этим мятежом стоял Мурзин. Надавить на Мурзина могли высокопоставленные политики в Москве, а на них в свою очередь мог надавить президент Франции. Но тот отделывался туманными фразами о том, что надо учитывать «разные факторы», «политические риски» и тому подобное. - Господин президент, - сказал Йен, потеряв терпение, - мы ведь не перед телекамерами. Меня интересует конкретный ответ на вопрос: можете ли вы добиться прекращения действий мятежников в Чамбе, надавив на тех, кто за ними стоит. Если нет, то не понимаю, какой мне смысл оказывать давление на Нбеку в ваших интересах и тем, более, какой мне смысл продавать свои акции. Но президент Франции снова увиливал от ответа на поставленный Йеном вопрос, после чего принялся намекать на то, что Париж способен оказать давление на Нбеку и без помощи Йена, и что Хейден рискует лишиться своей доли в «Сокоде». Йен слушал эти угрозы с улыбкой. Не потому что не придавал им значения. Но ему было смешно смотреть, как крутится ужом человек, считающийся самым могущественным во Франции. Свободно избранный президент, выразитель народной воли. Нет, Йен и прежде не питал иллюзий по поводу демократически избранных политиков. Но, пожалуй, только нынешнему президенту Франции своим поведением удалось нанести мощный удар по вере Йена в демократию. Чего она стоит, если этот свободно избранный президент ведет себя как карточный шулер и думает лишь о своей власти и о том, как перенаправить финансовые потоки из ограбленной африканской страны в карманы своего ближайшего окружения и своих спонсоров. Йен впервые сталкивался с таким циничным и жалким поведением. Даже свернутый диктатор Чамбе Нгасса, насквозь коррумпированный и продажный, вел себя более достойно. Переговоры закончились ничем. Йен даже не остался на запланированный обед с президентом. Тот, впрочем, не настаивал. Сухо попрощавшись, Йен направился на вертолетную площадку. Маленький двухместный вертолет должен был доставить его в аэропорт Руасси («Шарль де Голль») под Парижем. Там Йена дожидался бизнес-джет, уже готовый к отлету. Йен собирался возвратиться в Сан-Франциско. В сопровождении сотрудников службы безопасности французского президента он ступил на вертолетную площадку и почувствовал, как в кармане завибрировал мобильный. Очевидно, пришло сообщение. Йен решил прочитать его в вертолете. Двигатель вертолета уже рокотал, лопасти вращались. Йен запрыгнул в кабину легкого воздушного суденышка, где, кроме него, находился только пилот, закрыл дверь, и вертолет сразу поднялся и взял курс на север, чтобы облететь Париж и приземлиться в Руасси. Йен видел далеко впереди Эйфелеву башню, небоскребы квартала Дефанс. А справа были видны прямые линии аллей версальского парка. Йен вспомнил о пришедшей sms, достал телефон. Это было сообщение московского детективного агентства, следившего за Сашей. Обычно это агентство присылало отчеты по электронной почте, sms приходили только в экстренных случаях. Йен нахмурился. Что еще могло случиться? Он быстро открыл сообщение. «Забродин находится в больнице в критическом состоянии. Сильное отравление неизвестным веществом. Прогнозов относительно выздоровления нет» Йен смотрел на sms, перед глазами все плыло, кружились черные точки страха… Он нажал на кнопку вызова, чтобы связаться с московскими детективами... Но на этой высоте связи уже не было. И вдруг вертолет дернулся, двигатель взревел, затем внезапно стих, снова взревел, стих… вертолет сильно качнуло, и он стал проваливаться, но двигатель опять взревел, машина стала набирать высоту, но это длилось лишь секунд пять. Лицо пилота было перекошено от напряжения. - Что случилось? – заорал Йен. - Черт! Черт! Черт! – орал пилот, дергая за рычаги управления. - Что, мать твою? - Двигатель! – завопил пилот. - Какого хрена? Снижайся! – заорал Йен, стиснув в руке смартфон. Он снова увидел надпись на экране. «Забродин находится в больнице в критическом состоянии. Сильное отравление неизвестным веществом. Прогнозов относительно выздоровления нет» Саша! Саша погибает! И он Йен тоже… Он никогда не узнает… не увидит… Йена сейчас страшила не собственная смерть, а мысль о том, что он навсегда потеряет своего сероглазого принца… Двигатель снова взревел, вертолет качнуло вправо, затем влево. Похоже, растерявшийся пилот потерял всякий контроль над машиной. - Снижайся! – зарычал Йен. – Снижайся, пока двигатель еще работает! Вертолет болтался в воздухе, его лопасти то начинали вращаться, то переставали и н камнем начинал падать, затем вновь набирал высоту… Земля была все ближе, но Йен с обреченностью понял, что шансов приземлиться у них нет. Они ударятся о землю. Вертолет неуправляем, пилот впал в панику и, казалось, готов был выпрыгнуть из машины, и лишь рычание Йена заставляло его не выпускать из рук рычаги управления. Внизу впереди был лес, перед ним было поле. - Сажай машину! – заорал Йен. – Сажай, пока мы над полем! - Не могу! Не слушается! - верещал пилот. Вертолет завис над полем, и тут двигатель взревел, машину под углом потащило вверх, а затем наступила тишина и вертолет камнем стал падать вниз. Поле, зимнее, черное, приближалось с чудовищной быстротой. «Саша!» - перед мысленным взором Йена возникли серые глаза-озера, в которых так хотелось раствориться – навсегда-навсегда. Затем последовал чудовищный удар, и наступила темнота. *** Москва, январь 2008 года Глаза Саши были закрыты, но странным образом он видел все, что с ним происходит. Видел, как телохранители несут его на руках в машину, видел мрачное, встревоженное лицо Старшего, больничную палату, склонившихся над ним медиков в масках, их голоса. Да, они сыпали медицинскими терминами и обрывочными фразами, но и этого было достаточно, чтобы Саша понял: он уходит из этого мира. Кровавый туман, стоявший перед глазами, рассеялся, мир стал удивительно прозрачным. Саша испытывал легкость и странное спокойствие. Осознание того, что он стоит у невидимого порога, перешагнув через который, возвратиться будет уже нельзя. И внутренняя уверенность в том, что время переступить этот порог не наступило. Но и желания возвращаться не было. Саша чувствовал себя зависшим меж двух миров. Он знал, что должен принять решение, что кто-то этого ждет. Кто-то очень важный, кто-то всемогущий сейчас отдает ему в руки это решение. Но Саша был не способен решиться. Ему хотелось одного: возвратиться в свой таинственный край серых озер, погрузиться в него, остаться в нем навсегда. Но этот мир был где-то далеко. Он существовал, Саша чувствовал это, но чтобы прийти в этот мир, снова увидеть его, необходимо было принять решение. Необходимо было измениться. А Саша не мог, не мог… И потому оставался висеть в пространстве меж двух миров. И в этом пространстве к нему, возможно, в последний раз являлись строки: Небеса далеки и не станут, наверное, ближе, и уже не пробить эту остекленевшую синь! Но над ней - никого. А быть может, нас просто не слышат или ждут терпеливо под сводами древних святынь. Злая бездна полна сладких ужасов, мАнит и мАнит, в ней мерцают огни, обещая поющий полет... Но о чем-то молчит полумертвая, дряхлая память, оставляя несорванным древний отравленный плод. Середина пути между небом и бездной, и будто все вот-вот отболит, ярким пламенем все отгорит! Но с немеющих ног не спадают тяжелые путы, и свинцовым свеченьем наполнен земной лабиринт. Саша чувствовал эти тяжелые путы. Он видел вдали Старшего, его темную фигуру, и понимал, что тот тоже ждет. Ждет его решения. Рядом со Старшим стоял Михаил. Они оба ждали. И они хотели, что Саша вернулся. А он не мог. Издалека доносился голос матери: грозный и пугающий: «Погибнешь без меня! Не проживешь!» Он и не прожил. Он погиб. Точнее, погибал. И, наконец, понял, что у него нет сил вернуться. Он уйдет. Сам не знает куда. Возможно, это будет ад. Хотя Саша все-таки мечтал обрести покой. Мысли остановились. Саша прощался с Землей. И со своим тайным миром серых озер. Ему их больше не увидеть. И из этих серых озер к нему в тумане приходили новые строки: Неслышно тает жизнь – пусть медленно, но верно. Усталая земля уходит из-под ног, а прошлое, змеясь по оголенным нервам, сплетается в тугой, запутанный клубок. Холодный серп луны – дитя кривых затмений срезает с мертвых лет цветную бахрому, за нею - пустота. А в ней - роятся тени. Они вот-вот умрут, и с ними - я умру. Но в час, когда готов прерваться вздох недлинный, мне Богом суждено отправиться в полет, увидеть юных лет счастливые долины и осознать, что в них никто меня не ждет. Смертельная тоска тисками сдавит душу, мучительная боль отравленной стрелой пронзит меня насквозь и выплеснет наружу несбывшихся надежд, страстей гудящий рой. Не знать бы их вовек, безмолвным невидимкой беззвучно ускользнуть от жалящих красот! Запутанной судьбы нелепая картинка уходит... А над ней – звенит небесный свод. ...Все выше от земли, туда, где нет разлуки, и вот, нездешний свет сияет надо мной, и отступает тьма, и утихают муки. Пора. Я ухожу отсюда в мир иной. Это были не просто стихи, это была реальность. Саша принял решение. Он уходил. У него больше не было сил жить. Как бы ни был он привязан к Старшему, который любил его. Как бы ни был благодарен Михаилу, в котором чувствовал искреннюю преданность. И как бы он ни любил Йена. Йена. Йена… Сашу вдруг пронзила боль. Та самая «мучительная боль отравленной стрелой». Но это была не его боль. Это была боль Йена. Он ясно увидел, что Йен камнем падает из поднебесья. Он увидел его лицо, темно-серые глаза, смотревшие на Сашу с любовью и отчаянием. Он понял, что Йен тоже погибает. - Нет! – это был не физический крик, это был вопль души Саши и стон его сердца. Души, возвращающейся в бренное тело. Сердца, снова начавшего биться –слабо-слабо, но все-таки. Саша не хотел возвращаться. Но он не хотел, чтобы погиб Йен. Потому что если Йен погибнет, им не суждено будет встретиться: слишком к разным мирам они принадлежали, Их встреча могла произойти лишь на Земле. Пока только на ней. Саша возвращался. Возвращался в сумеречный лабиринт земного мира. Но что-то не давало ему войти в этот лабиринт. Он не мог найти в себе сил. Даже его любовь к Йену была бессильна против его собственного бессилия. Вернуться в земной мир мог только другой человек, который был там нужен. Саша – безвольный, покорный, готовый отдать все за то, чтобы от этого мира отгородиться, был не нужен на Земле. Если бы он был другим… Если бы… Если бы… И тут в его душе снова что-то шевельнулось. Как будто просыпался тот самый незнакомец, которого он боялся, которого отвергал, от которого бежал. И совсем рядом послышалось львиное рычание. Из лабиринта медленно и грациозно вышел белый лев. Он уселся у входа, его светлые глаза смотрели прямо на Сашу. Это были глаза не человека, и в то же время человека. В них была сила, властность, царственность. Воля. Это были глаза повелителя. Настоящего повелителя, который сам соткан из власти. Взгляд львиных глаз как будто заполнял сашину душу – измученную, обессилевшую, слабую. Наполнял ее собственной силой - нечеловеческой. Силой, способной разрушать, уничтожать, разрывать в клочья. Но и способной творить добро. Спасать. Лев поднял голову и зарычал. Но это был не грозный рык. Скорее вопросительный. Как будто лев о чем-то спрашивал Сашу. И Саша понимал, какого ответа ждет от него лев. Он шагнул к белому льву и их взгляды слились в один… *** Москва, январь 2008 года Мурзин, бледный и мрачный, стоял в кабинете главного врача одной из лучших клиник Москвы. - Забродин был на грани смерти, - говорил главврач. – Отравление ядом растительного происхождения. Обычно этот яд начинает действовать спустя минут десять-пятнадцать после приема внутрь. - То есть, отравление произошло на приеме, - голос Мурзина был бесстрастным, с металлическими интонациями. Так звучат автоматические голоса в телефонной трубке. - Этого я не знаю, - пожал плечами врач. – Можно лишь предположить, что яд был подмешан в шампанское. Забродин ничего не ел с утра, его желудок был пуст, и действие яда было очень быстрым. Если бы в его желудке была пища, яд действовал бы медленнее. Симптомы проявились бы через десять-пятнадцать минут, но это было бы легкое головокружение, может быть, одышка. Обычно этому не придают значения, и резкое ухудшение наступает только через пару часов, когда спасти человека уже нельзя. Парадокс, но ускорение действия яда из-за пустого желудка спасло пациента. Если бы он походил с легким головокружением хотя бы полчаса и продолжал чувствовать себя более-менее нормально, это был бы уже живой мертвец. Спасти его было бы нельзя. Мы же успели вовремя. Теперь жизнь пациента вне опасности, это я гарантирую. Другое дело, что он очень слаб, понадобятся процедуры… Какое-то время для реабилитации. Ничего особенного: лекарства, здоровое питание, свежий воздух, покой. Лучше… - врач задумчиво посмотрел в окно на серое январское небо. – Лучше, если через пару недель он отправится куда-нибудь в теплые края. Здоровый климат очень важен. - Понял вас, - по-прежнему бесстрастно произнес Мурзин. – Я могу его увидеть? - Мы ввели его в искусственный сон. - Все равно, - в глазах Мурзина полыхнуло черное пламя, от которого врач поежился. – Я просто хочу взглянуть на него. Хотя бы взглянуть. Понимаете? - В реанимацию вам нельзя, - произнес врач. – Но… есть окно из коридора. - Благодарю, - сухо сказал Мурзин. Через пять минут он уже смотрел на Сашу через внутреннее окно. Рот и нос Саши был скрыт кислородной маской, в правую руку был вставлен катетер. Больше всего Мурзину хотелось разбить кулаком чертово стекло, запрыгнуть в палату, покрыть поцелуями мальчика и больше не выпускать его из рук. Никогда. Его мальчик… Уже в третий раз он оказывался под ударом. Мурзин до крови прикусил губу. Три раза! И каждый раз жизнь Саши висела на волоске. Ну, может быть, за исключением самого первого раза, в Париже, когда целью был не Саша, а его телохранители. Но это мало утешало Мурзина. Он делал все, что мог. Он окружил мальчика плотным кольцом охраны. Но и это не помогло. И Мурзин знал, что даже в его собственном доме, за крепкими стенами Саша не будет в безопасности. Потому что в доме завелся крот. Определенно, среди охраны. Потому что только охрана знала, что Саша отправится на злосчастный прием вместе с Мурзиным. Значит, надо вычислить предателя. Плохо то, что теперь он не мог доверять даже собственным телохранителям. И он не мог доверить им жизнь своего сероглазого мальчика. Нужны были экстренные меры. Охрана Саши будет сменена полностью. Из старого состава останется только Владимир. Его, по-хорошему, тоже надо бы заменить, но в охране важна преемственность. К тому же, Владимир слишком обязан Мурзину, который когда-то в буквальном смысле спас его родителей и братьев от неминуемой смерти. Да и его самого тоже. Владимир не пошел бы на предательство. У него нет мотива. Ни морального. Ни финансового (уж о жалованье шефа охраны и его накоплениях Мурзин знал все, вплоть до того, в каких банках они лежат, а также номера кодов банковских ячеек). Но для перестраховки за Владимиром тоже нужно приглядывать. Было лишь два человека, на которых можно было целиком и полностью положиться. Его рабы. Добровольно связавшие с ним свою жизнь. Михаил и Олег. Михаил на эту роль не подходил. Мурзин слишком хорошо знал, какие эмоции и демоны скрываются за внешним бесстрастием и покорностью этого человека. Если Михаил возьмется за дело, то все пойдет вразнос. Мурзин не удивился бы, если бы в запале его раб перестрелял всю охрану. Он же помнил его по службе в спецназе, знал на что тот способен, какие кровавые следы он оставлял там, где не следовало оставлять никаких следов. Михаил прекрасно сам все понимал и знал, что сам не способен себя контролировать. Ему всегда был нужен был командир. И не просто командир, а хозяин. Господин. Повелитель. Жесткий. Держащий его в ежовых рукавицах. И потому он прилепился с Мурзину как к спасителю от демонов, терзавших его внутри. Михаил тоже понадобится. Но он сыграет другую роль. А контролем и расследованием займется Олег. Он не такой жесткий как Михаил. Да, эмоциональный, тоже со своими демонами. Но не такими опасными. Олег идеальный исполнитель, к тому же обладающий цепким умом. Поэтому именно ему и предстоит выявить предателя. А Сашу нужно будет оградить от предательских ударов. И не просто оградить. В начавшейся тотальной войне всех против всех Мурзин не сможет быть все время рядом со своим Младшим. Но Младшему нужен наставник. Опытный, но в то же время такой, который не станет тащить сероглазого принца к себе в постель. И Мурзин знал такого человека. А пока… пока он разберется с тем щенком, который отравил Сашу… *** Аэропорт Домодедово, январь 2008 года Вячеслав Николаевич Долгоньков только что прошел паспортный контроль и личный досмотр и теперь с видом хозяина жизни двигался вдоль бесконечных витрин дьюти-фри в зоне международных вылетов московского аэропорта «Домодедово». Но перед этим Вячеслав Николаевич (проще говоря, Славик) конкретно зассал. Да, ему заплатили большие деньги, на которые в Европе можно жить припеваючи минимум год. Ему сделали шенгенскую визу и купили билет на авиарейс во Франкфурт, откуда он должен был вылететь в Афины… Там уже была снята квартира. А потом… Воображение рисовало Славику, как в него, такого юного и такого неотразимого, влюбится без памяти богатый грек, у которого в собственности будет остров с шикарной виллой, где будут бассейны, фонтаны, прислуга… И много-много секса. Ну, и денег, конечно. Правда, опыт в эскорте подсказывал Славику, что богатые клиенты ограничиваются одним-двумя трахами, а потом ищут себе новую постельную грелку. Сколько раз красавчик Славик пускал слюни, полагая, что уж вот этот точно на него запал, и уже видел себя в роскошной тачке – надменного, холеного, провожаемого завистливыми взглядами, летающего то в Европу на шоппинг, то на дорогие экзотические курорты… Но всякий раз происходил облом. Славик был мальчиком на один-два раза, хотя в постели всегда старался вовсю, удовлетворяя самые грязные прихоти старых пердунов с дряблым телом, от одного вида которых хотелось блевать. А Славик хотел роскоши и всеобщей зависти. И когда накрылась «фирма» Игоря, он просто взбесился. Образования у него не было. Работать (кроме как в постели) Славик не желал, полагая, что он, такой нежный и хрупкий, просто не создан для работы. Он создан для яркой, шикарной жизни! И чтобы все вокруг ахали и пускали слюни. А теперь из-за мудака Игоря, попавшего в автокатастрофу, накрылся медным тазом даже тот доход, который Славик имел. Славик материл Игоря последними словами. Да чтоб он сдох теперь, этот паралитик! Из-за него, мудилы, все пошло наперекосяк. Славик пытался самостоятельно выходить на клиентов. Удалось всего пару раз. Многим клиентам его жопка просто приелась. Другие привыкли иметь дело с посредниками и не клевали на предложения мелкой шлюшки, дабы не светиться. К тому же, Славик знал, что без «крыши» работать опасно. В принципе, были «фирмы», подобные той, в которой состоял Славик. Но конкуренция красавчиков на этом рынке была слишком острой. Ценились свеженькие. А Славик давно принадлежал к разряду «бывших в употреблении». И он понимал, что в конце концов ему светит какой-нибудь дешевый бордель с триппером в нагрузку. И это еще в лучшем случае. Поэтому, когда Славик узнал, что ебанашка Забродин умудрился склеить богатого любовника, да не просто богатого, а практически олигарха, он взбесился. Это было несправедливо! Так не должно было быть! Так просто не могло быть! Ведь этот Забродин, всем же известно, был ебанутым на всю балду! И ничего из себя не представлял. Ну ничего же! Ноль. Особенно по сравнению с красавцем Славиком. Ну что в этом Забродине такого? Обычный, каких на улице полно. Правда, Славику было доподлинно известно (уж он умел собирать сведения), что это чмо Забродин был самым прибыльным «проектом» Игоря. Что на Забродина постоянный спрос, тогда как на красавчика Славика спрос то был, то нет (как и на большинство других мальчиков Игоря). Славик утешал себя тем, что у ебаната Забродина – особая клиентура, грязные извращенцы, которые этого мудака сношают как могут – дилдаками и вобще всем, что его заковывают в наручники, порют, терзают… Ну что взять с него, ебанат для извращенцев. Холененькое тельце Славика покрывалось мурашками, когда он себе это представлял. Ведь он, Славик, весь такой хрупкий, воздушный, был создан для поцелуев, любви и неги. Не то что этот губошлеп с круглыми глазищами как у кота. Но этот губошлеп теперь катался как сыр в масле. Точнее, катался на дорогих тачках, с крутой охраной, жил в роскоши. Почему он, а не Славик? Почему все лучшее достается долбоебам, а те, кто создан для сладкой жизни, вынуждены продавать себя за бесценок? От безысходности Славик все-таки устроился работать. Но не секретарем у крутого шефа, как он всем врал направо и налево, а мальчиком на ресепшене в задрипанном фитнес-клубе. Причем ему доверяли только следить, чтобы на ресепшене всегда был запас чистых полотенец. А грязные полотенца Славик должен был оттаскивать в стирку. Это было ужасно. Мысли о том, что пока он своими нежными ручками с маникюрчиком катит тележку с вонючими полотенцами, Забродин в это время валяется на шелковых подушках – эта мысль просто душила Славика. Он, конечно, строил глазки мужикам, приходившим в фитнес-клуб, но основную массу клиентов составляли быдло-натуралы. Латентные геи, конечно, тоже были, но Славик наметанным глазом сразу определял, что бабок с этих нищебродов не слупишь. Славик погружался в депрессию, как вдруг все изменилось. На него вышли. И (вот уж чудо) предложили работенку. Разовую, но такую, что решала все его проблемы. Надо было явиться на прием и незаметно подложить таблеточку в бокал одному типу. За это обещали гигантские по меркам Славика бабки, срочную шенгенскую визу и даже жилье в Греции. Само собой, билет на самолет. Славик, конечно, был очень жаден, но в то же время очень труслив. И дураком точно не был. Он сразу понял, что таблеточка – вовсе не слабительное. Что его втягивают не просто в криминальное дело, но в такое дело, за которое дают вплоть до пожизненного. Поначалу здравый смысл, приправленный трусостью, возобладал. Славик отказался. Но человек был настойчив. И он был явно из тех, кто умеет убеждать. Славику объяснили, что он может отказаться, но тогда до конца жизни будет таскать грязные полотенца или вообще мыть полы. Уж об этом позаботятся. Эта перспектива ужаснула Славика. Его мечты о шелковых простынях и белых мерседесах превращались в груду грязных, вонючих полотенец. Но трусость все еще брала верх. Тогда незнакомец показал фотографию чувака, которого следовало травануть. И тут челюсть Славика отпала, а мозги забулькали как закипающий самовар. С фотки на него смотрел Забродин. Он был снят на каком-то светском мероприятии. В дорогом, очень дорогом костюме. Brioni, застонала душа Славика. Причем подогнанном точно по фигуре. С золотыми запонками. Марку часов Славик не определил, но ему было ясно, что это нечто супердорогое, швейцарское, эксклюзивное. Но добило Сашу лицо и осанка ебаната. Это чмо, в чью задницу вбивали дилдаки, кого пороли, кому ссали в рот и макали головой в унитаз, стоял с прямой спиной, чуть приподнятой головой и отрешенным видом. В серых глазах Забродина плавал лед, пухлые губы были чуть приоткрыты. Он смотрел с фотографии на Славика и как будто не замечал его. Да, как будто Славика вовсе не существовало для этого высокомерного типа, только-только высунувшего голову из унитаза и вынувшего дилдак из жопы (а может, дилдак и сейчас был в его разъебанной дыре). Славика захлестнула зависть, переходящая в ненависть. Да сейчас он ненавидел весь за мир за его несправедливость! Он ненавидел ебаната, чмошника, грязную жопу – одним словом Забродина, потому что на фотке с шикарного приема должен быть не этот мудак с глазами как у кота, а он, Славик! Это Забродин должен таскать вонючие полотенца и улыбаться нищебродам-натуралам, горбатясь за копейки, а не он, Славик! И Славик согласился. Ему растолковали, чтобы он был готов в любой момент. Потому что Забродин находится под усиленной охраной и трудно заранее определить момент, когда к нему можно будет приблизиться. Славик ждал. На него накатывала то лютая ненависть, то дикий страх, переходящий в панику. Да, он хотел уничтожить Забродина, очень хотел денег и жизни за бугром, но очень боялся. Ухоженное тельце покрывалось мурашками, наманикюренные ручки тряслись, хорошенькие губки дрожали, глазки-пуговки испуганно моргали. День настал. Славику заранее доставили костюмчик, специально пошитый на него. Вручили банковскую карточку. Паспорт с годовым шенгеном. Авиабилеты. Адрес в Афинах. Отвезли на шикарной тачке в особняк рядом с Павелецкой. И сказали, что если он не сделает то, что надо, то вместо шикарной жизни в Европе его ждет канализационный люк, откуда может быть когда-нибудь извлекут его вонючие останки, обглоданные крысами. Славик не сплоховал. Задавил в себе страх. Зато подогрел ненависть. И сделал все что нужно. Ему ни капельки не было жалко этого мудака Забродина, который как быдлом был, так быдлом и остался и даже не оценил вкус «Вдовы Клико», заботливо преподнесенной ему Славиком (правда, Славик и сам пробовал «Вдову» впервые в жизни, но теперь надеялся смаковать ее регулярно). Он удирал из Москвы в тот же день, последним рейсом «Люфтганзы». Его снова охватил страх. Его могли заснять видеокамеры в зале приема. Или… вот этого Славик боялся больше всего на свете: его могли ликвидировать как ненужного свидетеля. Славик знал, что очень часто киллеров, выполнивших задание, быстро ликвидируют, чтобы замести следы. Поэтому по пути в аэропорт он едва не обоссался от страха. А потом дрожал, стоя в очереди на паспортный контроль: а вдруг он уже внесен в какую-нибудь базу данных, и сейчас его задержат прямо у стойки, на его нежные ручки наденут наручники и… Пока пограничник, не спеша, проверял его паспорт, Славик пережил, как он думал, самые страшные минуты в своей жизни. Вот… вот… сейчас. Замигает красная лампочка. Или еще что-то такое… «Вы задержаны, гражданин Долгоньков». Славик был на грани обморока. И когда он услышал тяжелый шлепок печати на паспорт, то готов был броситься на пограничника и поцеловать того взасос, но мешало стекло. В транзитной зоне Славика охватила эйфория. Он свободен. Он богат. Его ждут Афины! Европа у его ног! Где-то там его богатый любовник, которого он встретит скоро, очень скоро! Вилла на острове! Ванна с шампанским и лепестками роз! Жаркий секс на мягкой постели под огромным балдахином! Прислуга, охрана, восхищенные и завистливые взгляды… И он, Славик, изящный, красивый, надменный, недоступный. Ошалевший Славик метался по магазинам дьюти-фри, выбирая себе шмотье поярче, побрендовее. Он потратил в общей сложности около пяти тысяч зеленых, когда, наконец, решил остановиться, рассудив, что остальное докупит уже в Европе, которая через несколько часов будет устилать его путь розами и лилиями. А Забродин… Да просто забыть. Ничего не было. Ничего. Ничего. Есть только он, Славик, молодой, неотразимый и прекрасный… Славик уже двигался к воротам рейса на Франкфурт. В руках у него были пакеты с тряпьем, накупленным в дьюти-фри, он вилял попкой и задирал красивую голову, глядя на окружающих с высокомерием истинного принца. И тут взгляд его упал на человека, стоявшего у входа в отстойник, где шла посадка на франкфуртский рейс. Мужчина, может быть, чуть старше 30-ти лет, с зачесанными назад волнистыми, чуть длинными волосами. Рядом с ним стоял высокий, мрачный мужик. Такой шикарный брутал, как в другое время определил бы сам Славик. Но сейчас он почувствовал, как в животе возникает холодный комок страха. Эти два типа смотрели прямо на Славика. Тот, что помоложе, улыбался одними губами – это была улыбка охотника, увидевшего добычу. Тот, что постарше, смотрел на Славика не просто мрачным, но свирепым взглядом. Рот Славика нервно задергался. Инстинкт подсказывал ему, что надо удирать. Или начинать вопить во всю глотку, что угодно, хоть «Караул, убивают!», хоть «Пожар!» Но во рту пересохло от страха, язык прилип к небу. Тело стало ватным, ноги свинцовыми. И Славик с тоскливым ужасом смотрел, как эти двое направляются к нему. Он видел свирепые глаза брутала. Точнее, видел в них свою смерть. Двое подошли вплотную, Славик почувствовал укол в руку, через одежду. Он не успел и пискнуть, как перед глазами все закружилось. Он зашатался, пакеты с брендовыми шмотками выпали из рук, тело стало медленно оседать. - Парню плохо, надо его в медпункт отвести, - услышал он громкий голос над самым ухом. – Мы отведем, не беспокойтесь, тут рядом. Славик отключился.