Белые львы

ГЛАВА 45. МИСТЕРИЯ БЕЛОГО ЛЬВА Огоу, май 2008 года Огромную, таинственную власть Лишь тот принять достоин в свои руки Кому она совсем не будет всласть, Тот, для кого она - источник муки, Кто кровью рук своих не обагрит Во имя быстротечной, жалкой славы, А предпочтет принять позор и стыд, Сгореть в потоках раскаленной лавы Чужих страстей, насмешек, злой молвы И ненависти, что в сердцах таится… А путь его хранят седые львы И чертят знаки в небесах зарницы. Саша с трудом шел по узкой тропинке, извивавшейся среди густых зарослей погруженного во мрак экваториального леса. Он чувствовал слабость, он не понимал, куда и зачем идет. Ему снова дали невыносимо горькое питье, которое он выпил залпом, а потом долго приходил в себя. Но это питье влило в него силы. Похоже, это был природный энергетик с целебными свойствами. В сознании Саши сны по-прежнему мешались с реальностью. Белые львы, блуждания в туманах по стране прозрачных озер казались реальнее действительности. Но затем наваждение исчезало, и все это начинало казаться ему бредом воспаленного сознания, следствием нервных потрясений, ранения. Однако происшедшая с ним перемена тоже была реальностью. И эта перемена захватывала и пугала. Он понимал, что уже не сможет оставаться прежним, потому что прежнего Саши больше нет. Но временами, когда он чувствовал внезапный упадок сил – не физических, а душевных, ему очень хотелось стать прежним. Мальчиком, отгородившимся от действительности, замкнувшимся в своем внутреннем мире и отдающим дань миру внешнему своим телом. Мальчику, желающему, чтобы решения за него принимали другие, чтобы другие определяли его судьбу… Больше этого не было. Сначала Старший буквально заставил его идти по опасной тропе воли и ответственности, а теперь… теперь эта тропа вела его сквозь джунгли в неизвестность. Нет, его не заставляли куда-то идти. Вождь племени, шаман и старейшины лишь просили его. Но Саша понимал, что не может отказаться. Он чувствовал, что исполняет свое предназначение, пока неясное ему самому. И что именно к этому лежал его долгий путь сквозь призрачный край озер и туманов, внезапно превратившийся в поющие и звенящие джунгли. Саше было ясно, что предстоит какой-то ритуал, в котором он должен принять участие. И он не удивился бы, если бы от него потребовали напялить какую-нибудь набедренную повязку и всучили бы ему копье. Но нет. Никакой дешевой постановочности не было. На Саше была все та же футболка и штаны, в которых он бежал из Агазе. Эм, Эрик и его люди, которые шагали по узкой тропинке вслед за Сашей, тоже были в «цивильной» одежде. Если, конечно, таковой можно было назвать грязную футболку и штаны Эма и камуфляжную форму Эрика и его людей. Также по тропинке двигалось и племя. Наверное, несколько десятков человек, державших в руках факелы. Не было никакого камлания, бубнов, барабанов… Все двигались в полном молчании, продираясь сквозь заросли… Джунгли кишели ядовитыми насекомыми, змеями, но Саша не чувствовал страха. Он был слишком утомлен. Ему хотелось одного: прилечь, все равно куда, хотя бы на траву прямо здесь, в джунглях, закрыть глаза и отключиться. И плевать на ядовитых насекомых, на ядовитых змей, на хищников! Отдохнуть. Забыться. - Уснуть и видеть сны… Какие сны в том страшном сне приснятся, когда покров земного чувства снят, - бормотал Саша, даже не замечая, что цитирует монолог Гамлета и почему-то заменив слово «смертный» на «страшный». Неожиданно деревья и заросли расступились, и процессия вышла на поляну. И посреди поляны Саша увидел белого льва, который смотрел прямо на него. *** Москва, май 2008 года Он был прикован наручниками к батарее, удары сыпались на него один за другим. Били по почкам, и боль была дикой. В своей жизни он часто причинял боль другим, искусство причинять боль было доведено у него до совершенства, но это неизменно было искусством. А эта боль была тупой, грубой, беспощадной, это было совсем не то пространство боли, в котором он чувствовал себя хозяином. Эта боль не вдохновляла, она приводила в отчаяние, в отупение, низводила до животного состояния. Измученное тело молило о пощаде. Ничего, ничего больше не было в мире, кроме боли. Ни будущего, ни прошлого, ни даже настоящего. Была только боль. Безжалостная, невыносимая, вколачиваемая в его тело все новыми и новыми ударами. Боль, заменившая собой и пространство и время, нараставшая с каждым ударом. Тело вопило, оно хотело лишь одного: чтобы чудовищная боль прекратилась. Но боль не прекращалась. Ее черные волны обрушивались на него, он отчаянно барахтался в них, не зная, сумеет ли выплыть, но всякий раз выплывал, чтобы тут же захлебнуться в новой волне чудовищной боли. Время от времени удары прекращались – ненадолго. Ему задавали вопрос: согласен ли он? А он, стиснув зубы, отрицательно мотал головой. Вопреки мольбам собственного тела стальная воля заставляла его держаться, хотя он понятия не имел, сколько еще выдержит. И на него обрушивались новые удары, а с ними возвращалась чудовищная боль. Он гнал от себя предательский вопрос, ядовитой змеей заползавший в наполненный кровавой мглой разум: а стоит ли вообще держаться? Не проще ли согласиться на все, что от него требуют? Согласиться… И тогда боль прекратится. И он провалится во тьму забытья. Или небытия. Небытие станет избавлением. Небытие, небытие… Надо соглашаться. В мире нет сверхлюдей, способных до бесконечности выдерживать боль. В конце концов, ломается даже самый сильный человек, уж это он хорошо знал. Потому что плоть слаба. Даже самая закаленная, самая тренированная. И он – не исключение. Не исключение. Просто он не привык сдаваться. Значит, для него один выход – небытие. Небытие, где нет боли. И нет того, ради которого он терпит эту боль. Нет. Нет… Долгий разговор с Силецким закончился ничем. Договориться не удалось. Он видел старого лживого паука насквозь, видел всю его паутину. Он убедился, что Силецкий, получив всё, чего добивался, тут же кинет его. Но дело было не в том, что он боялся все потерять. Нет. Он боялся за Младшего. Разговор с Силецким убедил его еще в одном: Младший жив только потому, что у Мурзина остаются акции «Сокоде» и другие активы. А также компромат. Если он все это отдаст, Младший обречен. Силецкий его найдет и убьет, а все его уверения и клятвы, что он не будет этого делать, не стоят и ломаного гроша. Силецкий уже пытался убить Младшего и попытается сделать это снова. Но сначала ему нужно сломать Мурзина. А Мурзин… Если он умрет, то акций никому не видать. Он заранее позаботился об этом: завещание составлено так, что акции распылятся между множеством инвестиционных и прочих фондов. Собрать их вместе будет возможно, но крайне сложно, на это уйдут годы и годы. Всё усложнится для всех. А Младший… он не знал, что будет тогда с Младшим. И как его защитить. Все заранее выстроенные линии обороны трещали по швам. Слишком многих факторов он не учел. Слишком во многих пунктах просчитался. И теперь все зависело от того, выдержит ли он. Если он сдаст акции, у Силецкого будут развязаны руки, и он уничтожит Младшего в отместку за гибель своего ублюдка. То же самое будет, если Мурзин умрет. А значит, он должен выжить во что бы то ни стало. Как бы ни хотелось ему окунуться в спасительную тьму небытия. И он держался. Держался. Держался. Мрак, полный боли, всё сгущался. Он сходил с ума, он видел странные вспышки и уже не понимал, то ли это реальность, то ли мозг начинает отказывать. Из темноты на него наплывали видения: поляна, огромный белый лев, перед львом стоит его Младший. Темно, поляна освещена пляшущим светом факелов, в их неверном свете кажется, что силуэты льва и Младшего движутся в странном танце друг вокруг друга. Затем все исчезает, и снова остается лишь мрак, наполняемый все новыми и новыми волнами боли. А затем боль стихает, и мрак снова озаряется светом. Но на сей раз это не призрачный свет факелов, а непонятное свечение, как будто полное ярких голубых искр. Эти искры вылетают из глаз рычащего льва и они словно поджигают серый туман, клубящийся в глазах Младшего. Голубоватое свечение, полное жизни и живительной прохлады, наполняет пространство, и Мурзин чувствует, что ему становится легче, физически легче, боль как будто отступает, становится глуше. Он снова может дышать, может жить. Таинственная сила, окружающая белого льва и Младшего, окружает его невидимой броней, защищает от боли, подпитывает волю. Волю держаться, держаться... Волю выживать. Он не понимает уже: сон это или явь, а затем свечение становится все ярче и ярче, силуэты льва и Младшего сливаются в один, и на их месте возникает нечто новое. Лев… или человек? Человек. Но полный львиной силы. Новый человек. Неизвестный, но странно знакомый. Да, Мурзин как будто знал этого человека. Но не помнил, где мог его видеть. Этот человек появился из тумана, окутывавшего Младшего. Был только этот человек, стоявший на берегу прозрачных, бездонных озер, полных живой воды, которая не иссякнет никогда. И этот человек смотрел на Мурзина, и тот понимал, что должен жить, потому что этого хочет таинственный незнакомец, не повиноваться которому невозможно. Мурзин давно отвык повиноваться кому-то кроме самого себя. Вся его жизнь была нацелена на то, чтобы самому повелевать другими. Но теперь все изменилось. Появился этот человек, которого он сам пробудил к жизни. Человек, присутствие которого он смутно ощущал в серых туманах, человек, который рождался так болезненно и страшно. Его преображенный Младший. А затем снова все стало погружаться во тьму… *** Казиньяно, май 2008 года Йен стоял, прислонившись к крепостной стене, выходившей на море. Короткий разговор с Эриком снова лишил его всякой уверенности. За Сашей охотятся легионеры, которые идут буквально по пятам за отрядом Эрика. Между тем, по словам Эрика, с Сашей творилось что-то непонятное. Что именно, Эрик толком не смог объяснить. Но Йен понял: эвакуировать Сашу не получается. Похоже, он совсем плох. Однако Эрик не стал отвечать на расспросы Йена, оборвав звонок. И больше на связь не выходил. Йен пытался позвонить на номер телефона, который был у Саши, но телефон был отключен или же сигнал мобильной связи просто не покрывал тот район джунглей. Йен пытался дозвониться до Вертье, даже до Силецкого, но ни тот, ни другой не отвечали, словно сговорившись. А как знать, может быть они и сговорились. В результате Йен оказался в информационном вакууме, в полной неизвестности. И вырваться из этой неизвестности он не мог. В голове его возникали бредовые идеи: например, покинуть Сицилию на катере, нелегально перебраться в Тунис или Алжир и оттуда вылететь в Чамбе или в Бенин. Но эта авантюра ничем не помогла бы Саше, а для самого Йена лишь все усложнила бы. Ему и так было достаточно проблем с властями США из-за нелегального полета на Кубу, чтобы создавать себе еще аналогичные проблемы с властями ЕС. Нет. Нет. Йен долго стоял у крепостной стены, глядя на на раскинувшееся далеко внизу Средиземное море, стремительно погружавшееся в свинцовый сумрак. Он чувствовал непреодолимое желание спрыгнуть с высокой скалы, на которой стояла крепость, и вплавь добраться до африканского берега. Желание было настолько сильным, что Йен в какой-то момент сам испугался. Чтобы не дать безумию овладеть собой, Йен повернулся к морю спиной и попытался сосредоточиться на том, что он всё-таки может предпринять. Можно было отправить послания Вертье и Силецкому, чтобы, как советовал Гор, попытаться выиграь время. Но все это сейчас казалось совершенно бесполезным. Паника нарастала. Йен был способен лишь стиснуть зубы и сжать кулаки, его горевший безумием взор был устремлен под темные своды каменного строения, рядом с которым росла древняя пиния. Она вдруг показалась Йену разумным существом: старым и мудрым. Он как будто чувствовал на себе взгляд этой пинии, исходивший из густого сумрака под ее ветвями. Пиния смотрела на него пристально, изучающе, словно хотела понять, достоин ли он с ней общаться. Йен набрал в легкие воздух, пытаясь справиться с хаосом, царившим в голове, и унять бешеное сердцебиение. Он помнил, что Гор говорил ему что-то про душу древней крепости, что ее душа приняла Сашу, причем приняла сразу же… Тогда Йен не придал значения этим словам, сочтя их старческим чудачеством и признаком маразма. Но сейчас он сам готов был поклясться, что у крепости есть душа. Он чувствовал эту душу, чувствовал, что она хочет открыть ему нечто. Йену стало страшно. Он никогда не верил в потусторонние силы, хотя с появлением в его жизни Саши казавшийся несокрушимым атеизм Йена дал трещину. Но все равно, голоса, видения и все такое прочее были для Йена не более чем признаком сумасшествия. И сейчас он испугался, решив, что сходит с ума. Он улавливал зов души Казиньяно, беззвучный, но совершенно отчетливый зов, как если бы это были слова. Душа крепости звала его во мрак под старой пинией. Звала настойчиво, упрямо. Йен знал, что может отказаться. Он даже хотел отказаться и остаться на месте. Он же не сумасшедший, в конце концов! Хотя… Может быть, он уже сумасшедший. И что в таком случае ему терять? Разум, который он уже потерял? Налетел ветер, растрепав Йену волосы. И ему показалось, что ветер шепчет: «Иди, иди!» Йен вздохнул, понимая, что ему нигде не укрыться от странного потустороннего зова, что этот зов настигнет его везде. И еще у него была непонятная уверенность, что происходящее непостижимым образом связано с Сашей, с загадочными и тревожными событиями в далеких джунглях. Йен медленно двинулся к старой пинии. Медленно – не потому что боялся, а просто течение времени как будто замедлилось. Он входил, точнее погружался в прозрачный сумрак, и ему казалось, что душа крепости обнимает его. Таинственная, непостижимая душа. Нет, она не открывалась Йену, как открылась Саше, она лишь вводила его в сумрак, который становился все гуще и гуще, превращаясь в настоящий мрак, в котором нельзя было ничего разглядеть, и этот мрак вдруг взорвался ослепительными голубыми вспышками. У Йена закружилась голова, он не понимал, что происходит, а затем вдруг увидел Сашу. Да, это был его Саша, которого он так хорошо знал и которого так сильно любил. И в то же время совершенно другой, незнакомый. Йену то казалось, что он видит Сашу, то вдруг Саша превращался в белого льва, который смотрел прямо на Йена глазами, полными голубого пламени и грозно рычал, словно предупреждая, чтобы Йен не смел к нему приближаться. В этом незнакомце не было так хорошо знакомой Йену отрешенной задумчивости, видимой покорности. Это был совсем другой человек. Причем человек, не изменившийся по мановению волшебной палочки или каких-то мистический событий, а человек, выстрадавший эту перемену, человек, из беспомощного мальчика, лишенного веры в себя, превратившийся в сильного молодого мужчину – удивительно притягательного и в то же время недоступного. Вокруг этого человека была не только аура власти, но и аура свободы – той самой свободы, которой Йен поклонялся, о которой так много и страстно говорил. Но теперь, видя этого свободного человека, который, казалось, воплощал все, о чем Йен мечтал, он вдруг испугался. Как будто свершилось нечто непоправимое. Этому обретшему свободу человеку Йен был не нужен. Потому что сам Йен не обладал свободой. Теперь он сам ясно это видел. В его голове пронеслись слова, которые он неоднократно слышал от Саши: «Ты думаешь, что ты свободен, но ты раб». И теперь Йен вдруг остро ощутил, что так и есть. Он раб. Чем больше он сражался за свободу, тем больше навешивал на себя цепей и кандалов. Он был скован ими, скован по рукам и ногам, он не мог даже пошевелиться, А знакомый незнакомец, такой желанный и такой недоступный, уходил все дальше и дальше, и не было в этом мире силы, способной его остановить. И Йену отчаянно захотелось, чтобы все вернулось назад, чтобы все стало как прежде. Он хотел видеть взрослого мальчика, всего на свете боящегося, но тянущегося к нему. Рядом с этим мальчиком он чувствовал себя уверенно, он чувствовал себя сильным, все знающим и понимающим, идущим по единственно верному пути. Пусть даже этот мальчик шарахался от того мира, в который его отчаянно пытался ввести Йен, пусть! С тем мальчиком Йен чувствовал себя на месте. Он был уверен, что рано или поздно этот мальчик придет к нему, потому что иного пути просто не существовало… Йену казалось, что не существовало. Но он ошибся. Ошибся. Без него обошлись. Он стал не нужен. Эта мысль пронзила его раскаленным клинком. Нет. Нет! Только не это. Он не может остаться без Саши, он не может остаться в пустоте. Потому что пустота – это не свобода. В пустоте нет ничего. Ничего… Но Йен понимал, что обречен остаться в пустоте, если только сам не изменится. Он должен измениться, как изменился Саша. Он должен пройти свой путь, как прошел его Саша. Мучительный, тяжелый, опасный. Полный потерь. Порой заходящий за грань смерти. Только там, в конце этого тернистого пути возможна их встреча. Только там. Йен должен измениться. Он должен измениться… И Йен понял, что не хочет меняться. Что он вполне доволен собой и своей жизнью. Пусть он даже скован по рукам и ногам невидимыми цепями, но он любит свои цепи. Он к ним привык и не мыслит себя без них. «Так что же ты любишь сильнее: свои цепи или Сашу?» - прозвучал безмолвный вопрос души Казиньяно. Йен задохнулся от неожиданности. Этот вопрос застал его врасплох. Он… он любил Сашу, любил сильнее всего на свете! Да, да, несомненно! Иначе и быть не могло. Но он был не готов… не готов… Голубое сияние стало меркнуть, силуэт Саши начал таять, физический мир снова проступал в густом сумраке, предметы обретали привычные очертания. Всё возвращалось на круги своя. Йен облегченно вздохнул. Привиделось. Привиделось. Ему всё это просто привиделось из-за сильного переутомления. Ничего не изменилось. Земля не прекратила вращаться. Мир остался прежним. И он, Йен остался прежним. И останется прежним. Потому что лишь так он добьется своего. Лишь так он получит того, кого любит больше собственной жизни. Иного не дано. *** Лхомо, май 2008 года Михаил полулежал на заднем сиденье джипа, мчавшегося на север по лесной дороге вдоль границы Чамбе и Бенина. Глаза его были полузакрыты. Он мог пока передвигаться лишь с большим трудом, сил почти не было. Но Михаила бесило то, что его несли на носилках. Он – солдат, он не привык, чтобы его носили. Да, он понимал, что это было необходимо и даже неизбежно, но внутри все восставало против этого. Собственное бессилие сводило Михаила с ума. И еще он думал о Саше. О Саше… Он всегда чувствовал свою вину перед Сашей. - С третьего раза сумел-таки, - льдистые глаза смотрят на него спокойно и насмешливо. – Не ожидала. С виду такой бугай, а вот поди ж ты… Он лежит в кровати и тупо смотрит в потолок. В голове слегка шумит. Потому что он смог, только прикончив чикушку. Без алкоголя никак не получалось. Ну никак. Вот же, ёпта, и какого хрена он во всё это ввязался? Ведь никогда не спал с бабами! И больше никогда не будет, уж точно. Не его это. Ну не его! И с этой-то… Он сам не понимает, как она его так лихо окрутила. Ведь не красивая. И видно, что злющая ведьма. Глаза – как ледяные иглы. Ей бы в гестапо работать. Хотя, она ж вроде говорила, что где-то в суде работает… Ну да, это как раз для нее: приговоры выносить. И на что он повелся? Прям гипноз какой-то. Эти ее глаза – серые, холодные. Наверное, на это и повелся. Примерз. Она ж прямо сказала: бык-осеменитель нужен, а ты по всем параметрам подходишь. Голубой? Да меня не волнует. Ты мне на раз нужен. Сколько тебе заплатить? Вот тогда он взорвался. Она вообще за кого его принимает? Да иди ты лесом ко всем хуям… «Да и пойду. Твой-то, похоже, ни на что не годится», - и мороз, мороз от ее взгляда, обида и ярость от этой насмешки. Твою ж мать, ну что с того, что его какая-то баба вагонная поддела? Ведь ему всегда на баб насрать было, плевать с высокой пальмы! Но эта… Он сам не понимал, что именно она в нем зацепила. Откуда к него появилось детское желание доказать этой гестаповке, что ему как нехер делать трахнуть ее, ребенка ей зафигачить. Да с полпинка! С одного раза! И ведь, что самое странное, никуда это желание не делось. Он словно зомби стал за ней ходить. Ну, точно зомби. Она его по врачам таскала, лично удостоверялась, что здоров. Рассказать кому… нет ни за что. Парни засмеют. Опозорят. Нет. Молчать. Но почему? Почему он повелся? Это ж наваждение какое-то. А может потому и повелся на эти глаза ледяные? Вот именно эти глаза его приморозили к себе. Мда… Нет, забыть теперь. Трахнул ее с третьей попытки, и всё. Считай, прикол. М-да, а ведь ребенок-то будет наверное… Интересно, кто: мальчик или девочка? Да какая нахрен разница! Он все равно ребенка никогда не увидит. Ему эта баба так и сказала, а он и не возражал. Ну подумаешь, заделал ребенка по обоюдному согласию. Точнее, по настоятельной просьбе дамы. Даже круто, что она его выбрала. Значит, он того стоит. Значит, и бабу может, пусть и с третьей попытки. А ребенок… да мало ли таких, без отцов вырастает. Он и сам без отца, считай, рос, отец ушел от матери, когда ему то ли год, то ли два было… Наверное, потому его к мужикам и стало тянуть: к сильным, мощным. Отца ему всегда не хватало, да… Хм, так и ребенку его тоже ведь отца хватать н будет? Ну, ладно, он же вырос, и ничего, человеком стал, солдатом, так и ребенок его вырастет. А ему ни жена, ни дети не нужны. Не нужны. Он в другом мире живет. В другом мире. Где все по-другому. И надо молчать. Молчать. Никто не должен знать. Потому что никто его не поймет. Старший не поймет. Осудит. Он – мужик с принципами. Да он и сам себя не понимает: как вообще повелся на это? Как, почему?.. Что за наваждение, блядь… - Ты как? – косится на него Олег, сидящий рядом. Владимир на пассажирском месте впереди, за рулем – кто-то из местных - Норм, - коротко бросает Михаил. - Подремли пока, - говорит Олег. – Нам чуть ли не до утра катить по этим ебеням. - Есть новости? - Нет. - Что, вообще?? Эрик на связь не выходил?? А Саша? У него же… - А ну цыц! Миш, тебе не надо психовать сейчас. - Да я… - Ты, блять, офицер, сам мне сто раз твердил. Вот и веди себя как офицер, - зло сверкнул глазами Олег. – Сказано тебе цыц, значит – цыц. Михаил снова откидывается на спинку сиденья. Нет ни сил, ни желания препираться. Олег прав. Сыну его истерика не поможет. Сыну.. сыну. Он старался не думать, не вспоминать, но не получалось. Мысли о ребенке, которого он сделал, настигали его время от времени. Сначала было банальное любопытство: получилось все-таки или нет? Он ведь даже не знал. Ту женщину он больше видел. Они ведь договорились больше никогда не встречаться. Он тогда почти сразу улетел из Москвы. Снова потянулись командировки: Афган, Йемен, Карабах, Сомали, Южный Судан, Эфиопия… Впрочем, однажды три года спустя, в перерыве между очередными командировками, любопытство в нем взыграло. Он тайком пришел к дому той женщины. Точнее, приходил аж четыре дня подряд и прятался за мусорным баком. Смешно и стремно. Какая-то бдительная бабка тогда едва ментов не вызвала. Но все же на четвертый день он увидел своего ребенка. Сына. Мать вывела его гулять и крепко держала за руку, ни на шаг от себя не отпуская, как будто боялась чего-то. Трехлетний карапуз показался отцу не по возрасту задумчивым, странно тихим и послушным. Нет, у него не то чтобы защемило сердце при виде маленького сына. Напротив, он даже порадовался: ребенок обут, одет, ухожен. Но он чувствовал злость на самого себя. «Какое же ты все-таки чмо, Мишаня» «Да почему я чмо?» «Да потому что чмо, и ты это знаешь». Он тогда ушел незамеченным. Не хотел вмешиваться. Понимал, что не имеет права. Таков был изначальный уговор с матерью ребенка. И он не вмешивался. Долгие-долгие годы. Заставлял себя не думать о сыне, словно отгораживаясь невидимой стеной. И вроде бы не испытывал никакой потребности в том, чтобы видеть сына. Потому что он жил в другом мире. Там не было места женщинам и детям. Там все было по-другому. Но иногда из глубоких тайников сознания вырывалось непреодолимое желание увидеть сына. Узнать, как он. Все ли в порядке. И он тайком приходил к дому. И тайком смотрел на сына. Он видел, как маленький карапуз превращается в странно задумчивого мальчика. Затем в угловатого, вечно грустного подростка. Этот мальчик, а затем подросток почти не общался со сверстниками. Без сопровождения матери почти не выходил из дома. Ни разу он не видел мальчика улыбающимся, а уж тем более смеющимся. Но, в конце концов, видел он его довольно редко. Раз в несколько месяцев, да и то издали. Впрочем, однажды он увидел мальчика вблизи. Тогда он вернулся из командировки в Йемен. В очередной раз не выдержал, решил тайком посмотреть на сына. Тот возвращался из школы, и к нему пристала дворовая шпана. По всему было видно, что это не впервые. Мальчика почти сразу принялись бить, а он… даже не пытался сопротивляться. А у него внутри все вскипело. Спецназовец бросился вперед и через несколько секунд юные ублюдки уже валялись на асфальте, утирая кровавые сопли. Он схватил лежавшего на земле сына и заставил подняться. Вот тогда он впервые увидел его взгляд. И этот взгляд заставил его вздрогнуть. Да, у сына были такие же глаза как у матери, но в них не было убийственного холода, вместо них была удивительная прозрачность, в глубине которой плескались боль и грусть. И беззащитность. На мгновение он замер. В этих глазах он читал упрек самому себе. За то… да за всё. Но он тут же взял себя в руки. - Ты не должен быть мальчиком для битья! Учись давать сдачи! Ты должен уметь драться! Слышишь? Ты мужчина или кто? Кто, я тебя спрашиваю?? – он и сам не заметил, как принялся орать на мальчика и трясти его за шиворот. Тот удивленно, непонимающе смотрел на него, а затем его взгляд стал затуманиваться. Но не слезами, а странной отрешенностью. Как будто мальчик отгородился невидимой стеной и не видел никого и ничего, что творилось вокруг. А он всё тряс сына, пытаясь доораться до него. Но вдруг осекся. Мальчик ведь его не знает. Для мальчика он никто. Никто. При этой мысли его горло сдавило тисками. Ничего больше не говоря, он бросился прочь. И только потом понял, что даже не узнал имени своего сына. И снова была долгая командировка, из которой он лишь чудом вернулся живым. И еще долго валялся по госпиталям. Если бы Старший не пристраивал его в хорошие клиники к отличным врачам, то он остался бы инвалидом. Старший ничего не знал о том, что у его раба есть сын. Но, будучи проницательным от природы, догадывался, что у его раба в жизни что-то такое произошло, отчего тот с удвоенным рвением стал прятаться в странном и жестоком мире, выстроенным Старшим. Раб чего-то боялся. Памяти. Совести. Для Старшего это было очевидно. Но он не спрашивал, в чем дело. Он требовал от окружающих жесткого повиновения, но никогда не пытался контролировать их внутренний мир, если только они сами его в этот мир не впускали. А раб его не впускал. Раб не впускал, потому что боялся показаться слабаком. Старший хотел, чтобы его окружали сильные люди. Ему нравилось подчинять себе именно сильных. И раб боялся, что если Старший узнает, то вычеркнет из своего круга. А тогда жизнь окончательно потеряет смысл. Он станет никому не нужен. Ни Старшему. Ни своему сыну, который рос, ничего не зная об отце. Он все-таки продолжал спорадически наблюдать за сыном. Тот закончил школу, поступил в университет. На какой именно факультет поступил – он не знал. Иногда он издали видел и мать ребенка. Но почему-то она наводила на него мистический страх: она казалась ему Снежной королевой из сказки Андерсена, похитившей маленького Кая. Он вдруг стал бояться, что у мальчика ледяное сердце, как у его матери. А потом Снежная королева исчезла. Но он не придавал этому значения: ведь по-прежнему следил за домом редко, раз в три-четыре месяца, когда на него, как он сам говорил, «накатывало вдруг». Он и понятия не имел, что матери его сына уже нет в живых. А его сын, прежде одевавшийся опрятно, но весьма скромно, стал вдруг щеголять в дорогих, модных прикидах. Однажды он заметил, что его сын вышел из подъезда и сел в сверкающий белый мерс, за рулем которого был какой-то блондин. Уже тогда у него закрались подозрения: неужели?.. Ну, то сын, возможно, пошел по «голубой» улице, удивляться не приходилось: в конце концов, и его отец был геем. И точно также он рос без отца. Все сходилось. Он испытывал тревогу, понимая: жизнь гея чаще бывает несладкой, особенно в России. Ему снова отчаянно захотелось подойти к сыну, ставшему симпатичным, крепким на вид парнем, чтобы не то предостеречь, не то ободрить… Но это было глупо. Что он скажет? «Я твой папа, долгие годы тайком следил за тобой… Иногда». И что ответит ему сын? Об этом лучше было не думать. Трусость, трусость, проклятая трусость! Страх подойти к собственному сыну, страх увидеть презрение в серых глазах и услышать убийственный вопрос: «А где ж ты был все эти годы, папаша?» Нет. Нет. Только не это. Лучше он будет следить за ним… Может, как-то помочь? Но чем? Мальчик явно не бедствует. Дорого одет, ухожен… Он даже не подозревал, чем на самом деле занимается его сын. Да он вообще ничего не знал о сыне: ни о том, что мать погибла, ни о том, что сын пишет стихи, ни о том, что сын, как и его отец, глубоко в Теме, ни о том, что сын его зарабатывает себе на жизнь собственной задницей. У него время от времени возникали мысли тайком от Старшего обратиться в его службу безопасности. Там работали профессионалы, они в считаные дни собрали бы полное досье на его сына. Но… снова проклятая трусость! Он боялся, что служба безопасности тут же стукнет Старшему, что его раб интересуется неким мальчишкой, и что этот мальчишка на самом деле его сын, и что… Нет, сама мысль об огласке его страшила. Он панически боялся, что Старший узнает. Ему казалось, что тогда все рухнет. Старший узнал. В туман воспоминаний ворвался телефонный звонок. Это был телефон Владимира. Тот нажал на кнопку и принялся отвечать на своем ломаном английском. Затем передал трубку Михаилу. - Киллерс. Михаил жадно схватио трубку словно сокровище. - Да. Что? Как ты? Как он? Что?? Ебать… Какой квадрат? *** Огоу, май 2008 года Происходящее казалось Эму фантастическим фильмом. Хотя ничего фантастического не происходило. Белый лев был реальностью. Стоявший рядом с ним человек – тоже реальностью. Как и аборигены с факелами на опушке леса. Но эта физическая реальность ускользала от сознания Эма. Хотя никакой дури он не принимал. По крайней мере здесь. Никакую траву не жевал. Ничего не курил. Не нюхал. И все же он видел как будто нечто больше реальности. Реальность расширилась и вобрала в себя то, что мозг в обычном состоянии не мог воспринять. Эм видел, что человек и белый лев как будто сливаются в одно в странном голубоватом свечении, полном вспышек, разлетавшихся танцующими искрами. Человек и лев даже не прикасались друг к другу, но как будто образовывали единое целое, и почему-то казалось, что нет в мире силы, которая могла это целое разорвать. - Посланец! – словно издалека услышал Эм, и не сразу понял, что это произнес стоявший рядом Нбасоку. Взгляд Посланца вдруг устремился на Эма. Это был взгляд вопрошающий и призывающий одновременно. Казалось, Посланец спрашивает Эма: готов ли тот быть рядом? Не с тем человеком, которого он знал и в которого влюбился, а в этого, нового и пока незнакомого? Хотя, почему незнакомого? У Эма вновь возникло чувство, что на самом деле он хорошо знал этого человека. Знал как будто еще задолго до своего рождения. Или в какой-то другой жизни, затерявшейся в веках или даже тысячелетиях, а может быть, и в другой вселенной. Это было чувство узнавания. Трепета. И освобождения. Освобождения от пут, которыми была полна жизнь маленького Эма, запутавшегося в своих желаниях, жадно стремившегося к экстремальному сексу, словно пытаясь хотя бы с его помощью выбраться за грань обыденности, утолить тайный голод, стремление к чему-то неизвестному, для чего он был изначально предназначен, но никак не находил. До сих пор Эм просто блуждал в лабиринтах похоти и гнетущей тоски, которую прятал под показным жизнелюбием, легкомысленностью и горячим темпераментом. Прятал не столько от окружающих, сколько от себя самого. С тех пор, как он встретился с Сашей, он чувствовал, что в нем прорастает нечто новое. Зрелое, сильное, опасное и в то же время удивительно благородное, как бы пафосно это ни звучало. Эм чувствовал, что стремительно меняется. Все драматические события последнего месяца выстраивались в таинственный путь, который привел его сюда, на затерянную в экваториальных лесах поляну, где сейчас свершалась мистерия Белого Льва. Эм понимал, что здесь ему предстоит сделать последний шаг. Стряхнуть с себя ветхие лохмотья прежней жизни и стать другим: новым, знающим свое предназначение – быть рядом с Посланцем и служить ему. Этот шаг казался легким, очень легким. Но тело Эма вдруг налилось свинцовой тяжестью. Страх приковал его месту. Ветхое существо билось в агонии и отчаянно вопило, силясь во что бы то ни стало продлить свое существование. И оно в силах было его продлить. Пусть это и будет именно существование, прозябание, а не жизнь. Эм понимал, что не хочет расставаться с прежним. Слишком простым и удобным оно было. Слишком мало оно требовало. А теперь… теперь перед ним была жизнь, но эта жизнь пугала своей бездонной глубиной и неизвестностью. Как будто он стоял на краю обрыва, и ему предстояло сделать шаг в бездну. Он знал, что не погибнет, точнее – погибнет лишь ветхий человек, изнывающий в похоти, низменных страстях, обуреваемый эгоистичными мечтаниями. А дух его освободится от этих зловонных струпьев. Но вот именно этого Эм и боялся. Страх буквально придавил его к месту. А Посланец смотрел на него бездонными серыми глазами, и в этих прозрачных глазах Эм видел собственное отражение: перепуганный, корчащийся от страха и боли человечек, цепляющийся за ветхую оболочку. И тогда Посланец протянул Эму руку, словно помогая преодолеть страх перед разверзшейся бездной. И Эм сделал шаг… В этот же миг раздалась автоматная пальба.