Белые львы

ГЛАВА 48. ШАГ ЗА ШАГОМ… Казиньяно, май 2008 года Гор сидел в тени под старой пинией – той самой пинией, в которой, по его словам, обитала душа крепости. Йен предпочел бы, чтобы старик выбрал какое-то другое место, но ничего не сказал. Он сидел рядом с Гором за столиком, на котором стояли аперитивы. Тут же за столиком сидел Эрик. Он только что закончил рассказывать о происшедшем в экваториальном лесу. Собственно, никакой мистики в изложении Эрика не было: было лишь странное поведение белого льва и Саши, которые, казалось, встретились как старые знакомые. А потом лев исчез, ну как исчез – просто скрылся в джунглях, там было темно, к тому же раздались выстрелы и всем стало не до льва. Йен недовольно хмурился, было видно, что рассказ о белом льве не доставил ему ни малейшего удовольствия, и он с трудом сдерживался, чтобы не прервать Эрика. Так обычно ведут себя люди, когда слышат то, во что отчаянно не хотят верить. Мистика… Вокруг Саши все время происходила какая-то мистика, даже такой закоренелый и воинствующий атеист как Йен вынужден был это признать. Но он всеми силами разума отчаянно сопротивлялся признанию этой мистики. Потому что она рушила мир, в котором на все вопросы можно было найти рациональные ответы, в котором всё было отлично налажено, разложено по полочкам… Всё, кроме Саши. Саша был существом не из этого мира. Не из мира, в котором жил Йен. И ему отчаянно хотелось, чтобы Саша вошел в этот мир, в котором для него давно было приготовлено прекрасное место, почетное, похожее на трон, перед которым гордый Йен Хейден готов был дни и ночи стоять на коленях. Но с тоской и отчаянием Йен понимал, что этому не бывать. Мир Саши был настолько чужероден его миру, что при столкновение этих миров один из них неизбежно должен был погибнуть. Или два мира погибнут сразу. Поэтому Йен почувствовал облегчение, когда Эрик перешел к рассказу о гибели Эма Нуцци. Йену было глубоко плевать на Нуцци. Он видел его всё лишь раз в жизни, на набережной во Флоренции, в объятиях Саши. Ах да, потом еще раз, в холле отеля, когда получил пощечину от Саши. Пощечину, от которой, казалось, щека горела до сих пор, а на щеке как будто навсегда остался невидимый след. Йену было не жаль Нуцци. Нет, не то чтобы совсем не жаль. Всегда, конечно, жаль, когда погибает совсем еще молодой человек, которому жить бы и жить. Но не более. По правде говоря, этот смазливый итальянец только путался под ногами и своим присутствием осложнял и без того запутанную ситуацию. С его гибелью ситуация становилась менее запутанной. Но не менее простой. Гор же воспринял известие о смерти Нуцци с молчаливой скорбью. Он лишь тяжело вздохнул, что-то неразборчиво пробормотал (возможно, слова молитвы), зачем-то прикоснулся сухой старческой ладонью к стволу древней пинии и внимательно взглянул на нее, как будто вопрошая о чем-то. Налетел порыв ветра, крона пинии зашевелилась, как будто шепча что-то в ответ. Гор кивнул, словно был удовлетворен полученным ответом. Йен снова почувствовал приступ неуверенности и недовольства. Мистика, снова чертова мистика! Почему его окружают одни сумасшедшие? Так и самому сойти с ума недолго! И еще Эрик… Эрик, рассказывавший о прощании Саши с Эмом, его рассказ был совершенно приземленным, но Йену казалось, что и Эрик верит в эту мистическую чушь, хотя не показывает и вида. Наконец, Эрик закончил. - Они, конечно, встретятся, - задумчиво произнес Гор. - Кто? – нервно спросил Йен. - Два наших парня. Потому что Эм понял свое предназначение. Принял и исполнил его. А Саша тоже понял. И тоже принял. А ты, Йен, от этого бесишься. - Я бешусь не от этого! – Йен едва не подскочил на стуле. – Если я и бешусь, то от того, что этот упрямец улетел в Москву, где на него устроят настоящую охоту! Вот от чего я бешусь! - Саша понял и принял свое предназначение, потому и улетел, - спокойно сказал Гор. – Йен, мы уже говорили с тобой на эту тему. Мальчик изменился. И ты должен это принять. Это твой единственный шанс быть вместе с ним: принять его новым, не таким, как прежде. А для этого ты сам должен измениться. Иначе он просто не дастся тебе. - Мне незачем меняться! – Йен грохнул кулаком по столу, отчего стоявшие на нем бокалы с аперитивом подпрыгнули и едва не опрокинулись. – Я твердо стою на ногах и не собираюсь сходить с ума… во всяком случае сходить больше, чем я сошел от всей этой чертовой ситуации! И я готов принять Сашу, как бы он там ни изменился! Готов! Сейчас я люблю его даже больше чем прежде! И он будет моим! Изменившйися, не изменившийся – мне всё равно! Какого черта, Эрик! В самолете была чертова уйма твоих людей, что вы, не могли заставить его остаться здесь? - С какой стати? - зеленые глаза холодно блеснули. - Ты сам знаешь, с какой стати! – заорал Йен. – Ты всё знаешь и не пытайся увиливать! Ты прекрасно понимаешь, что его место здесь, со мной! - Вот тут ты ошибаешься, Йен, - Киллерса нисколько не смутили эскапады его друга и работодателя. – Я понимаю и знаю нечто другое. Нет, я тоже не одобряю решение парня возвратиться в Россию, потому что это действительно опасно для него. Но я понимаю причины. Хотя говорить о них не хочу. И могу только пожелать ему удачи. - Нет, Эрик, - понизил голос Йен, глаза которого угрожающе сузились. – Нет. Я хочу, чтобы ты вытащил его из Москвы и снова вывез сюда. Причем как можно скорее. Но тяжелые волны свинцового взгляда Йена разбивались об изумрудную стену глаз Эрика. - Извини, Йен, - спокойно произнес он. – У меня есть кое-какие срочные дела. Нужно прежде всего разобраться с Девятым. Этот тип предал нас французам. Такое никогда не остается безнаказанным. Чтобы другим было неповадно. - Чушь! Отговорки! – отмахнулся Йен. - Нет. Не отговорки, - невозмутимо произнес Киллерс. – А, кроме того, я тебе уже говорил о конфликте интересов, который у меня возник. Так вот, похищение Забродина как раз затрагивает этот конфликт. - Почему? С какой стати?? - Потому что тот, кого я люблю, люблю всю жизнь, является отцом Александра Забродина, - бесстрастно произнес Эрик, вдруг тоже живо заинтересовавшийся шевелившимися от ветра ветвями древней пинии. - Что? – недоуменно выдохнул Йен. – Кто он? Кто его отец? - Мурзинский раб. Майкл. Михаил. Налетел сильный поры ветра, и шепот пинии стал отчетливее. «Нельзя ему мешать. Это бесполезно» *** Подмосковье, июнь 2008 года - Я хочу служить тебе так, как прежде, - хрипло произнес Михаил. Он, хоть и был на костыле, пытался встать на колени перед сыном, но тот не позволил. Даже не жестом, а взглядом, пригвоздившим отца к месту. - Не надо, - тихо сказал Саша. - Я не могу быть другим. Я то, что я есть, - произнес Михаил, глядя в сторону. – Понимаешь? - Понимаю. - Всё это… Быть рабом – это в мне. Это моя суть. - Я понимаю, - повторил Саша. – Я твой сын, и ты всё про меня знаешь. Поэтому я понимаю тебя. - Ты изменился… сын. А я нет. И не изменюсь. - Это твое решение, - усмехнулся Саша, осознав, что повторяет слова Старшего. Он устремил взор на отца. До сих пор он не разобрался в чувствах, которые испытывал, узнав, что Михаил – его отец. Скорее, никаких особенных чувств Саша и не испытывал. Наверное, если бы он узнал об отце, будучи ребенком или подростком, он испытал бы радость, даже потрясение. А сейчас… не было ни досады, ни гнева («Почему ты прятался от меня столько лет??»), ни радости со слезами на глазах, как в каком-нибудь индийском кино («Отец! Отец!»). Но не было и равнодушия. Было легкое волнение, словно рябь на поверхности озера, но в глубине по-прежнему был покой. Саша понимал отца и не лгал, когда сказал: «На твоем месте я, наверное, вел бы себя так же». Потому что чудовищная нерешительность и неспособность самостоятельно решать проблемы составляли суть его натуры. Наверное, это отцовские гены. Наверное, но кто знает? Перемена далась Саше слишком болезненно, и он никому не пожелал бы пройти через то, через что прошел сам. Он должен был принять отца таким, каким тот есть. Отца, который отправился за ним в дебри Африки, чтобы спасти сына. Отца, который теперь видел смысл своей жизни в служении сыну. Отец готов был оставаться рабом своего сына. Но Саша не мог сказать, готов ли он сам принять отца в такой роли. Как именно строить с ним отношения, и возможно ли их выстроить вообще? Месяц, который отвел Саша рабам на решение, должен был дать ответ на этот вопрос. Впрочем, в одном Саша был твердо уверен: Олег не вернется. - Я не уйду, - сказал Михаил. – Если только ты сам не укажешь мне на дверь. - Я тебя не гоню, - серые глаза были безмятежными и прозрачными. – Я ведь уже сказал это. Да и как я могу тебя выгнать? Это может сделать только Старший. - Сейчас все права Старшего у тебя, - тут же возразил отец. - Всё равно. Я буду пользоваться этими правами лишь по необходимости. Не более, - слова были похожи на холодные, прозрачно чистые капли, со звоном разбивавшиеся о невидимую стену. – На самом деле ты мне нужен. Этот дом теперь на мне. И не только дом. Надо помочь Старшему. А у меня нет опыта. Мне нужно на кого-то опереться. - У меня тоже нет опыта в подобных вещах, - опустил голову отец. - Но у тебя есть знания. - Знания? - Ты хотя бы знаешь прислугу в этом доме. Знаешь, что где лежит, - с усмешкой пояснил Саша. – Я же нигде не бывал. Кроме первого и второго круга. - Я буду служить тебе, сын. - Ты будешь помогать мне. По-мо-гать. - Как скажешь, сын. Саша чуть нахмурился. Покорность отца его раздражала. Но он вдруг вспомнил, как Йен пытался чуть ли не за волосы вытащить его в «мир свободы». Саша не хотел повторять путь Йена. Всё должно сложиться само. Или не сложиться. - Я хочу поговорить с Владимиром, - проговорил Саша. Отец, тяжело опираясь на костыль, вышел из комнаты. Саша проводил его долгим взглядом. У него сжималось сердце при виде того, как тяжело отцу двигаться. Он мог бы приказать отцу не вставать с постели и тот наверняка подчинился бы. Но Саша понимал: от этого отцу будет только хуже. Он видел, что отец и так казнит себя за то, что так и не смог помочь сыну, нарвавшись на случайную пулю. Саша закрыл глаза. Ему казалось, что он попал в параллельный мир. Всё было прежним, знакомым, но всё было другим. В первую очередь он сам. Осознание своей силы, власти, кружило голову. Оно было подобно сжатой пружине, и Саша боялся, что однажды эта пружина разожмется и… мир полетит вверх тормашками Его называли Посланцем. Так гласила древняя африканская легенда. Но Саша не понимал, чей он посланец. И что вообще это значит. Он, конечно, прошерстил интернет, да и знал, что апостолы тоже были посланцами, несшими Благую Весть. Но мнить себя апостолом казалось ему чем-то диким. Да и какую весть он мог нести? Видения, белый лев, чье присутствие он теперь ощущал в себе… Это было чем-то другим. Саша понимал, что на человека, пробудившегося в нем, возложена некая миссия. И он догадывался, что не один такой в этом мире. У каждого в мире есть своя миссия. В конце концов, хоть передать солонку кому-то в ресторане. Просто есть те, у кого миссия особая. Наверное, более важная. И опасная. Опасная в первую очередь для того, на кого она возложена. И дело не столько во внешних ударах. Опасность была внутри. Гордыня. Чувство своей исключительности. Жажда власти. Саша теперь лучше понимал Старшего, которого, конечно, мучили жажда власти, гордыня, стремление стоять выше других и повелевать. И он понимал, что Старший, со стороны казавшийся чудовищным извращенцем, на самом деле ограждал мир от бушевавшего в нем темного пламени. Он создал свой микрокосм, в котором был повелителем – жестоким, даже беспощадным, но в этот микрокосм допускались лишь те, кто сам этого хотел. Те, кто хотел быть рабами, ибо рабство, на самом деле, та же жажда превосходства и власти, только вывернутая наизнанку. В этом микрокосме царили тьма и боль, но они оставались в нем заперты. Да, из него порой вырывались темные вихри, которые несли боль и страдания другим. Например, кровопролитие в Чамбе. Но Старший всё же не пытался переделать этот мир под себя. Он держал бушевавшую в себе, пусть далеко не всегда мог сдержать ее. И он принимал мир таким, каким есть. А вот Йен… Йен твердил, что хочет сделать мир лучше, свободнее. Но Саша теперь ясно видел то, что смутно ощущал раньше: Йен Хейден на самом деле стремится переделать мир под себя. Пусть даже он искренне верил в свои благие цели, но в глубине его души таилась всё та же жажда власти, которую можно было прочитать в его глазах полных темного свинца. Благими помыслами устлана дорога в ад… Саша подумал, что поговорка справедлива. И у него снова возникло четкое понимание: его миссия в этом мире быть удерживающим двух сильных и опасных людей, в которых бушует добро и зло, людей, способных если не взорвать этот мир, если и не уничтожить его, то принести в него неисчислимые беды и страдания. И не просто быть удерживающим: он должен встроить и Мурзина, и Хейдена в свою миссию, ибо в этом было их предназначение. Эти два гордых, самолюбивых, умных человека должны были подчиниться ему или… А вот о том, что будет в случае «или» Саша думать сейчас не хотел. Между тем в комнату неслышно вошел Владимир и по привычке остановился возле двери. Саша знаком приказал ему подойти ближе. Именно приказал. И Владимир беспрекословно повиновался. Он, как всегда, был одет безукоризненно, в темный костюм, до блеска начищенные ботинки, идеально белую рубашку, безупречно повязанный темный галстук. Волнистые волосы были зачесаны назад. Но лицо осунулось, под глазами были темные круги. - Почему ты не ушел вместе с ним? – спросил Саша тихим, даже кротким голосом. - Я уже говорил: мне идти некуда, - хмуро ответил шеф охраны. – Хочешь, поставь меня охранять мусорный бак. Или хоть сортир. - Здесь нет сортира, - невольно улыбнулся Саша, зная, что в доме отличная система канализации. - Есть. На задворках. Просто ты туда никогда не ходил. Саша промолчал. Он и впрямь, если и ходил изредка по участку, то никогда не заходил в дальние его уголки. Вся его жизнь концентрировалась в доме, точнее в его первом, самом внутреннем круге. - Мне некуда идти, - повторил Владимир, его карие глаза устремились на Сашу, и в них читалась угрюмая мольба. – Не-ку-да. Понимаешь? Лицо Саши оставалось бесстрастным. Да, он знал, что этот телохранитель слишком многим повязан со Старшим. Да что там говорить, кровью повязан! Но… примет ли его Старший после того, что случилось? Как ни странно, Саша не думал о том, что предательство Олега и участие в этом Владимира едва не стоило ему жизни. Он не чувствовал жажды мести. Тем более, что эти двое рисковали жизнями ради него. Саша не знал, куда ушел Олег. Но был уверен, что он и Владимир живут вместе. Скорее всего, в московской квартире одного из них. Он даже не стал спрашивать об этом Владимира, зачем? Серые глаза смотрели прямо в глаза Владимира и, казалось, проникали в самую их глубину. Владимиру было не себе под их взглядом. Нет, Саша вовсе не читал мысли этого человека. Он лишь пытался понять: можно ли ему снова довериться? Наверное, если бы речь шла о безопасности Старшего, то Саша решительно воспротивился бы присутствию Владимира в доме. Но речь шла не о Старшем. Саша готов был рискнуть своей безопасностью. И не только потому, что чувствовал во Владимире искреннее стремление загладить свою вину (пусть и невольную). Но и из чисто прагматических соображений: Саша почти не контактировал лично ни с кем из других сотрудников охраны. Всё общение фактически шло чрез Владимира. И Саша не представлял, кому из службы безопасности можно довериться, а кого лучше держать подальше. Столько вопросов, которые прежде перед ним не стояли, и все их следовало решать немедленно. Да, принимать решения, и цена ошибки могла быть очень высока. Прежде Сашу этот груз ответственности просто раздавил бы. А сейчас этот груз давил на плечи. Давил, но не более того. - Оставайся, - просто сказал Саша. – Продолжай исполнять свои обязанности. По крайней мере до возвращения Старшего. Окончательное решение примет он. Ступай. Владимир молча кивнул и вышел из комнаты. Саша вдруг почувствовал себя смертельно уставшим. Может быть, все еще сказывалась рана, но дело было в другом: быть самостоятельным, брать на себя ответственность было слишком тяжело и непривычно. Он обладал теперь волей, но это молодое вино бродило в ветхих мехах психики и периодически их прорывало. Саша нуждался в покое отдыхе. Не для того, чтобы всё обдумать. Наоборот, для того, чтобы ни о чем не думать. Шаг за шагом, с яростью и болью Вдаль иди сквозь ледяной туман – По холмам, покрытым белой солью, По бескрайним мертвым полям. Небо - то покрыто серой мглою, То дразнит своею синевой, Темный страх маячит за спиною, Безнадежность видишь пред собой. Даль! Святая даль, где льются песни, Где тебя с любовью кто-то ждет, Быстро тает в бесконечной бездне – Мутной бездне страхов и забот! Годы, годы тягостных блужданий По давно исхоженным кругам, Боль и пустота воспоминаний, Юности опустошенный храм, Шепчут, шепчут высохшие губы: "Шаг за шагом, с болью и тоской..." Но слова уносит ветер грубый, Ветер, вечный ветер ледяной! И уже не видишь прежней дали: (Пробил час, рассеялся мираж!) И стоит, стоит перед глазами Черный страх, проклятый вечный страж... Ветер, воет ветер по просторам Ничего не понявшей души, Злые сны поют нестройным хором В темноте полуночной тиши, Давишь крик, что рвет остатки воли, И хрипишь в гнетущей пустоте: "Вдаль шагай сквозь царство вечной боли, Даже если дали нет нигде!" Воля шагать была. Но боль никуда не уходила. И тут раздался телефонный звонок. Человек, представившийся следователем, пригласил Сашу на беседу. - Это не допрос, всего лишь беседа, - проговорил человек на другом конце провода. Саша скептически улыбнулся. Он ожидал чего-то подобного. На него будут давить. Чтобы давить на Старшего. В этом нет сомнений. Не успел он отложить телефон, как раздался еще один звонок. - Господин Забродин? – в трубке был женский голос, который звучал вполне мягко и нейтрально, но чуткий слух Саши различил в нем угрожающие нотки. - Да, я слушаю, - спокойно произнес Саша. - С вами говорит Ирина Анатольевна Мурзина. Я бывшая супруга Геннадия Владимировича. - Как вы узнали мой номер? – спросил Саша скорее автоматически, поскольку давно понял: в том мире, где он оказался, узнать чей-то номер не является проблемой. - Я очень хотела бы с вами встретиться и кое-что обсудить, - ожидаемо проигнорировав вопрос Саши, продолжала женщина. - Простите, но я не понимаю, что должен с вами обсуждать. - Это не телефонный разговор. - Тем более. Не вижу причины что-либо с вами обсуждать. - Это касается… и вас в том числе. - Меня? – холодно переспросил Саша. –Что конкретно вы хотите обсудить? - Материально-финансовые вопросы, скажем так, - после колебания произнесла женщина. - Простите, но никаких материально-финансовых дел у меня с вами нет. - У вас лично действительно нет. Но вы получили полномочия распоряжаться имуществом моего бывшего мужа… - У меня нет таких полномочий, - холодно оборвал ее Саша. - Это правильный ответ, - хмыкнула женщина. – На имущество Мурзина наложен арест. Однако вы получили право на распоряжение имуществом и активами, которые формально моему бывшему супругу не принадлежат. Предлагаю вам встретиться и обсудить вопрос. - Простите, но я не понимаю сути вопроса. - Всё вы понимаете, господин Забродин, - снова смешок в трубке. – А чтобы было понятнее, я скажу: у меня есть сведения, которые проливают свет на происхождение недвижимости и активов, которыми вы теперь управляете. Хотелось бы обсудить их судьбу без посторонних. Думаю, мы с вами сможем договориться. - Не знаю, о чем нам договариваться, - в голосе Саши зазвенел металл. – И не понимаю, каким образом вся эта ситуация касается вас. Насколько мне известно, вы с Геннадием Владимировичем были разведены уже много лет назад. - И что с того? – в голосе женщины послышалось раздражение. – Я прожила с Мурзиным вместе много лет! Я одна воспитывала маленьких дочерей, пока он мотался по этим своим вечным военным командировкам! Я тянула эту лямку, еле-еле сводила концы с концами, пока он в Африке трахался со всякими извращенцами: думаете, я этого не знала? А когда он вернулся, занялся своим бизнесом и стал богатеть, то я ему стала не нужна! Он вышвырнул меня и дочерей на улицу, оставил нас ни с чем, а сам устроил притон с этими своими психами-извращенцами! - Насколько я знаю, он оставил вам большой дом, оплачивал обучение дочерей и регулярно выплачивал большие суммы, да и сейчас… Саша знал это от самого Мурзина, да и отец кое-что ему рассказывал. - Это копейки по сравнению с тем, что у него есть! – завизжала трубка. – Я и мои дочери имеем право получить гораздо больше! И мы получим! Не думайте, что я позволю вам явиться на все готовенькое и захапать это! Думаете, я не знаю, кто вы? Мальчик по вызову! Мерзкое, пустое место! - Спасибо за ценную информацию, - невозмутимо произнес Саша. – Это всё, что вы хотели сообщить? Трубка квакнула, затем с ненавистью засопела. - Вообще-то я предлагаю вам договориться. Вы же понимаете, что Мурзин не скоро выйдет из-за решетки. У вас есть его доверенность. У меня есть сведения, которые позволяют установить… - И что же это за сведения? – холодно поинтересовался Саша, вспомнив историю с распиской Силецкому. - Ну, давайте встретимся, - заюлила трубка. – Вы же понимаете, что можно решить вопрос по обоюдному согласию. Вы получите то, что вам передано, а я – свою долю, и тогда… - Я вас понял. Нет, - отрезал Саша. – Идите официальным путем, подавайте иск и так далее. - Да я тебя засужу, грязный выродок, - взорвалась трубка визгом. – Я тебя с дерьмом смешаю, с голой жопой оставлю! Будешь ею торговать, хотя тебе не привыкать! Саша отключил звонок и заблокировал этот номер. Похоже, экс-супруга Мурзина была просто истеричной дурой. Тупой и жадной. Ему снова вспомнилось, как после смерти матери словно воронье слетелись родственники, многих из которых он прежде вообще ни разу в жизни не видел. И как их интересовала лишь квартира, как бы ее заполучить, одурачив перепуганного, растерянного мальчика, совершенно не знающего жизни. Но если он даже тогда не поддался на их туманные запугивания и липкие увещевания, то сейчас и подавно не собирался вестись на это дежавю. Он был уже не мальчиком, и у него был опыт, пусть даже весьма специфический. Что касается недвижимости и активов, то бывшая супруга Старшего действительно была осведомлена неплохо. По возвращению в Москву Саша с изумлением узнал, что Мурзин незадолго до своего ареста выписал генеральную доверенность на его имя. Теперь Саша мог по своему усмотрению распоряжаться загородным домом Мурзина, двумя его московскими квартирами, расположенными в элитных домах. Были акции одного металлургического комбината (миноритарный пакет, конечно, но тянущий на многие миллионы рублей). И еще счет в сингапурском банке. Сашу почему-то потрясло то, что у него оказались акции металлургического комбината. Черт с ними, с квартирами, даже со счетом в сингапурском банке. Но металлургический комбинат?? Какое отношение он, Саша Забродин, бывший хастлер, имеет к металлургии? Саша понятия не имел, как вообще работает металлургический комбинат. Все его представления на этот счёт были на уровне знаменитой советской песни Пахмутовой «Магнитка» «В сердце я навек сохраню искренню преданность вам, братья по судьбе, братья по огню, братья по горячим делам…» Ну и смутные картины: гигантские доменные печи, летящие искры раскаленного металла, рабочие в касках с усталыми лицами, по которым стекает пот от жара, с натруженными руками… Саша перевел взгляд на свои руки: да, сильные мускулистые, но гладкие, ухоженные, не знавшие грубого труда. И ему стало стыдно. Какое право он, вчерашний хастлер, проститутка, ничего не сделавший в своей жизни, имеет право распоряжаться тем, во что вложен гигантский труд поколений людей – людей, которые в отличие от него имеют право на эти акции – не юридическое, но моральное право, которое выше всех других прав? Нет, Саша не был помешан на теме социальной справедливости. Он считал, что этот мир жесток и несправедлив, но принимал это, будучи убежден, что ничего изменить нельзя никакими реформами и революциями, потому что этот мир – лишь отражение сущности человека, в которой добро и стремление к справедливости соседствуют со злом, алчностью, эгоизмом и жаждой власти. Но в его понимании Старший или тот же Йен имели право владеть и распоряжаться акциями предприятий, финансовыми активами и прочими богатствами. Пусть они сами не выплавляли металл, не работали своими руками, но они были управленцами, обеспечивающими работу и развитие целых отраслей мировой индустрии, даже их финансовые игры имели целью не только накопление богатства, но открывали возможности для других людей, давали им, в конце концов, хлеб насущный, пусть и не так много, как хотелось бы. А он, Саша, кто он такой? Какое он имеет право присваивать богатство, к которому не имеет ни малейшего отношения, ради которого не приложил ни малейшего труда? Да, он, конечно, понимал, что акции ему переданы всего лишь в доверительное управление (он так и слышал слова Старшего: «Чтобы ты сам решал»), но всё равно, всё равно… Почему-то даже кровавый конфликт в Чамбе, едва не стоивший ему жизни и стоивший жизни ни в чем неповинному Эму, а также сотням несчастных людей, живущих в беспросветной нищете, даже этот конфликт не так потряс Сашу, как свалившееся на него право распоряжаться акциями уральского металлургического комбината, о котором он прежде лишь что-то слышал. Вроде бы. Это было для него даже дальше, чем Чамбе, дальше, чем другая планета… Акции комбината, как и собственность на дом и квартиры, а также счет в Сингапуре, были оформлены вовсе не на Мурзина. Они являлись собственностью какой-то мутной фирмы, формально не имевшей к Мурзину ни малейшего отношения. Эта фирма была учреждена другими фирмами, столь же мутными, существовавшими лишь на бумаге, извилистая цепочка терялась в офшорах… Формально Мурзин лишь снимал загородный дом, а также квартиры, то есть был бомжом. Что касается счета в Сингапуре, то он был анонимным, на предъявителя. Акции металлургического гиганта тоже формально принадлежали непонятно какой шарашкиной конторе. И бывшая супруга Мурзина теперь уверяла, что у нее есть «сведения», доказывающие, что именно ее экс-супруг является фактическим владельцем этой недвижимости и активов. Что-то подсказывало Саше, что если бы баба и впрямь располагала чем-то существенным, то она не закатила бы истерику по телефону, причем совершенно тупую истерику. Видимо, пыталась взять «дурачка» нахрапом. Но что-то у нее все же было. Он твердо решил, что общаться с экс-супругой Старшего будет только юрист. Сам он ни на какую встречу с ней не пойдет. Впрочем, значительная часть империи Мурзина – его банк, ряд фирм и акции в ряде крупных компаний были оформлены непосредственно на него, и на них был наложен арест. Исключение составляли все те же акции «Сокоде», которые формально принадлежали фирмам, зарегистрированным в Люксембурге и на Кипре, но владельцем этих фирм Мурзин значился официально. Теоретически добиться их ареста было возможно, но это было связано с огромными юридическими сложностями, да и успех в этом случае был далеко не гарантирован, ибо европейские суды - это вовсе не российское правосудие. Поэтому на Мурзина и давили, выбивая из него согласие на передачу акций. Саша не был идиотом, и он понимал, что и его присутствие в России будут использовать для давления на Мурзина. И все же он вернулся. В нем было знание, что без его присутствия Старший не просто сломается, но погибнет. В буквальном смысле. Это было то самое знание, возникшее ниоткуда, но абсолютно ясное, точное, неопровержимое. Как аксиома. Да, у Старшего были юристы, адвокаты, но Саша знал (снова знал!), что он должен стать мотором этой машины по освобождению Старшего. И еще он знал, что ему придется склонить Старшего к тяжелому решению. И не только его. Никогда прежде Саша даже не мог бы себе представить, что будет проводить дни в бесконечных встречах с юристами, адвокатами, финансовыми советниками, входившими в империю Мурзина, точнее в то, что от нее осталось. Нет, он не ставил своей целью сохранить эти осколки. На самом деле даже если власти при помощи экс-супруги Мурзина дотянулись бы до той части собственности, которая была теперь в распоряжении Саши, он не сильно бы расстроился. Пусть он и пообвыкся с роскошью и богатством, но запросто мог вернуться в свою старую квартирку и при необходимости питаться дешевой лапшой и пить воду из-под крана. Цель у Саши была только одна – вытащить Старшего. И потому он отправился на встречу со следователем, прихватив с собой адвоката. Впрочем, Саша не питал иллюзий по поводу правоохранительной системы и совсем не исключал, что с этой встречи он может и не вернуться. Но всё повернулось так, как он совершенно не предвидел.