Белые львы

ГЛАВА 51. ТУПИК ЛАБИРИНТА ПОХОТИ Москва, июнь 2008 года Если бы Саша знал заранее, какие встречи его ждут, он ни за что не поехал бы в «Куклы». Это был гей-клуб чуть в стороне от проспекта Мира в Москве, близ ВВЦ. До спешного отъезда Саши на Сицилию клуб функционировал под другим названием, но то ли у хозяина возникли проблемы с налоговой, то ли сам хозяин сменился, в итоге клуб на неделю закрылся, а потом заработал уже под новой вывеской. Саша прежде бывал в нем изредка, это был среднего уровня пидовник, где тусовалась как вполне приличная публика, так и откровенные шалавы. Наверное, Саша выбрал бы место поприличнее, чтобы расслабиться, как советовал ему отец. Но именно в «Куклах» ему назначил встречу Леша - руководитель одной из групп, для которых Саша писал тексты. Точнее, прежде писал, А сейчас… Он и сам не знал. В этой группе только Леша – тип неопределенного возраста, которому можно было дать и 20 и 30 лет, весь в тату и пирсинге, не скрывал своей ориентации. Еще пара парней была, по словам Леши, «двустволками». Наконец, еще один был суровым натуралом хотя, по словам того же Леши, в дупелину или под кайфом «ласты раздвигал на раз». Саша был не слишком большим любителем гей-клубов. Когда-то они были для него внове, совершенно незнакомым миром. Но очень скоро Саша к охладел к миру сверкающих огней, гремящей музыки, похотливых взглядов, запаху дорогого парфюма вперемежку с перегаром и потом. Замкнутый от природы Саша не принадлежал к тем, кто легко заводит знакомства и стремится обратить на себя всеобщее внимание. Однообразное времяпровождение: выпивка, сплетни, танцы (а Саша был равнодушен к танцам), больная голова наутро – словом, Саша ходил в клубы от случая к случаю, только чтобы не быть «белой вороной». Да и некоторые клиенты требовали, чтобы Саша сопровождал их в клуб. Владимир был крайне недоволен решением Саши отправиться в «пидовник». Он предпочел бы, чтобы в это опасное время Младший вообще не покидал дом. Но приказы теперь отдавал именно Младший. Владимир лично отправился вместе с ним, прихватив еще пятерых телохранителей. В дороге, когда бронированный мерс несся к Москве, у Владимира, сидевшего на переднем сиденье, зазвонил телефон. Саша не вслушивался в разговор, но до него долетало сдавленное шипение и матерщина Владимира. - Олег тоже туда попёрся, - виновато обернувшись к Саше, произнес Владимир. – Черт, я не знал даже. Он датый, похоже… Саша нахмурился. Встреча с изгнанным младшим рабом не входила в его планы, но, в конце концов, в клубе полно народу, да и вряд ли Олег захочет к нему подходить. Саша просто посидит с парнями, выпьет пару коктейлей и уедет. У него не было даже мыслей о каких-то эротических приключениях. Однако с самого начала все пошло не так. В шумном и многолюдном клубе Саша сразу столкнулся со своим бывшим клиентом. Тем самым исполнителем слезливых песенок, который и свел в свое время Сашу с музыкантами. За это время певец окончательно вышел в тираж и, судя по его опухшей физиономии, теперь посвящал свою жизнь возлияниям. Кажется, его время от времени приглашали на ток-шоу, где обычно полощут грязное белье знаменитостей, но Саша слышал об этом от кого-то краем уха: он подобные передачи никогда не смотрел. Бывший поп-идол обдал Сашу тяжелым запахом перегара и попытался обнять, но следовавший за Младшим Владимир незаметным профессиональным движением отодвинул погасшую звезду и одновременно удержал ее от неминуемого падения на пол. - Крррасавчик!- кажется, поп-идол до сих пор мнил себя певцом, хотя издавал сиплые звуки. – Хххочууу тебя! Хочу, чтоб ты меня… - Алекс, здесь! – парень, сидевший в компании за столиком у стены, поднял руку и помахал Саше. Тот, не глядя на отвергнутого поп-идола, двинулся к музыкантам. - Здоров сто лет сто зим куда пропал я бля тебе в телефон дохуя мессаг захуярил, - Леха выдал все это словно автоматную очередь без всяких пауз и интонаций. – Смотрю Антонида на тебя упала она уже месяц бухает пизда у нее жопа продик на хуй послал ничего бабке уже больше не светит она вся на говно исходит и не просыхает. Давай садись текилы накатим она говно тут но норм чё коктейль хочешь на ваниль смотрю перешел да че хошь… Леха, обладавший брутальной внешностью, со своим пирсингом и татухами рэперскими прикидами мало походил на гея – скорее на что-то среднее между гопником и неформалом. Другие парни из группы в этом смысле были более «характерными», хотя никто из них предпочитал не афишировать свои сексуальные пристрастия. Саша, пока ехал сюда в машине, уже послушал «рыбу», то есть музыку, на которую должен был написать стихи. Точнее, не стихи, а текст. Музыка его не впечатлила. Да он и музыкой это не считал, но рваные, дерганые звуки, электронный гул и нервный ритм, пробудили в его сердце туманные образы, облекавшиеся в слова. Он набивал на планшете строки, не привязанные к музыке в наушниках. Музыка была лишь исходной точкой и фоном, постепенно растворявшимся в появлявшихся на экране строках: Угрюмые реки под солнцем жестоким В холодный текут океан, В пространстве, где царствуют темные боги, Любовь умирает от ран Любовь умирает, любовь угасает В краях, где кружит воронье, Но отблеск любви как стрела золотая Вонзается в сердце мое. Я жив только снами, тревожными снами, В которых приходишь ты мне! Но солнце еще засияет над нами На новой прекрасной земле! Саша сам толком не знал, кто был адресатом этого стихотворения: Эм? Старший? Йен? Но оно родилось в его сердце под мрачный, депрессивный музон, который он был вынужден слушать, чтобы… отвлечься от еще более мрачной действительности. - Ништяк, покатит, - заявил Лешка, передавая планшет другим парням. – Самое то! - Чё покатит, это ваще не в тему, - заявил один из парней. – Прикольно, йес, но не в тему. - С херов ли не в тему? – вступил в беседу третий. – Алекс втыкает что надо. - Да не ложится текстура ваще, ты что, накурился? - На твою хрень ни одна текстура не ляжет. Только раком если встанет. - Да пошел ты нахер, отсоси! - Так, заткнулись все! – пробасил Леха. – Текстура самое то. Втыкает. Я сделаю музон, Юзик отхерачит, и все покатит. А под первую шнягу Алекс еще че-ниить намутит. Все, парни, решили. Теперь отрываемся. Алекс, ты ваще, куда пропал-то? Говорили за бугор к ебарю умотал? И чё? С траходрома не слезал что ли? Трудно было позвонить? Мы тебе, бля, звонили-писали стопицот разов, а ты заныкался, и знать типа не знаешь. Ну лана, объявился, и то хлеб. За встречу! Еныть, ты на коктельню дамскую перешел… Ебнул бы текилы, а лучше сразу водяры, всё был бы прок. А на этих маргаритах скоро трансухой станешь. Саша лишь хмыкал. Он давно привык, что Леха его подначивает, но ценит его тексты, которые, на взгляд Саши, совершенно не подходили к тому, что эта группа исполняла. Но факт оставался фактом: песни с текстами Саши пользовались успехом. Сам он считал, что дело не в словах, а в музыке, которую преимущественно сочинял Леха. Ну и в исполнении, конечно, экспрессивном, берущим за душу. Поверженный поп-идол «Антонида» растворилась в сигаретном дыме и алкогольных парах, наполнявших клуб. Саша об этом ничуть не жалел. К их столику то и дело подходили парни: как симпатичные бруталы, так и манерные, изнеженные няшечки, некоторые пытались клеиться к Саше, но ему было достаточно бросить на очередного потенциального ухажера холодный, львиный взгляд, чтобы у того пропала охота продолжать приставания. Сидевшему за соседним столиком со стаканом воды Владимиру даже не приходилось вмешиваться, хотя он в любой миг готов был защитить Младшего. Впрочем, и Владимир слегка нервничал. Олег действительно был в клубе. На нем были латексные штаны, плотно облегающая тело темная майка с блестками, на шее висел пяток кулонов, руки были увешаны фенечками и браслетами. Волосы были забраны в хвост, осанка была прямой, взгляд – наглым. Хотя Олегу было уже около 35 лет, сейчас он выглядел гораздо моложе и являл собой образ наглой, высокомерной бляди. В его взгляде, движениях жестах – во всем, чувствовались вызов и какая-то злость. Он заметил Владимира, одиноко сидевшего за столиком и мрачно наблюдавшего за ним, и усмехнулся – зло, нагло, вызывающе. Затем его взгляд упал на Сашу. В глазах Олега вспыхнула ярость, он дернулся, отвел взгляд, а затем, словно устыдившись, снова взглянул на Сашу. Тот смотрел то ли на него, то ли не на него: понять было невозможно. Взгляд был ясным, внимательным, прозрачным и отчего-то пугающим. Так смотрит на человека лев. Олег на мгновение застыл, затем хватанул залпом из стоявшего на барной стойке стакана – судя по всему виски, что-то презрительно бросил парню, пытавшемуся его облапить и направился прямо к Саше. Он шел той прямой, напряженной походкой подвыпившего человека, который, однако, еще не достиг кондиции «синусоиды». Владимир встал и преградил Олегу путь. - На хрена? – мрачно проговорил он. – Что ты вообще сюда приперся? Иди домой, проспись! - Ты мне не указывай! – с вызовом ухмыльнулся тот. – Я уже взрослый мальчик. - Ты бухой мудила, - мрачно констатировал Владимир. – А ну, шуруй, я тебя к нему не подпущу! - Что, сгребешь в охапку и к выходу поволочешь? – осклабился Олег. – А я визжать начну. Кусаться. Царапаться. Феерия гарантирована. - Да я тебя одним ударом вырублю, Олежка, ты же знаешь. - Бля, дай мне с ним поговорить! - Не о чем тебе с ним разговаривать! Ты… - Да если хочет, пусть поговорит, - раздался рядом спокойный голос Младшего, который встал из-за столика и подошел к парочке любовников. Олег смотрел на Младшего, и в глазах его ярость сменялась смятением. - Что ты хочешь сказать? – светлые, львиные глаза смотрели прямо в глаза Олега, отчего его смятение лишь возрастало. Олег растерялся. На самом деле он и сам не знал, что хочет сказать этому… этому… Младшему. Ну разве, что ненавидит его всей душой. Что не будет ему подчиняться никогда, да-да, ни-ко-гда, а только Старшему! Что Младший для него вообще никто, ну просто никто, пустое место, и плевать он хотел на него, и вообще… Но Младший и так все это знал, и Олег это понимал. И ещё он понимал, что все его слова будут лишь жалкой истерикой. Он видел глаза Младшего – ясные, прозрачные и в то же время пугающие. Это был совсем другой взгляд, не тот отрешенный, затуманенный... Это был взгляд молодого льва. И весь Младший – сильный, как будто напружиненный, напоминал льва. Он смотрел на Олега, и тот вдруг осознал, что его удел – подчиниться Младшему. Хотя Младший ничего от него и не требовал. Олег хотел… хотел… - Ты ведь хочешь, чтобы я тебя наказал, так? – в клубе было шумно, грохотала музыка, но слова Младшего Олег услышал удивительно ясно и четко, словно они прозвучали в полной тишине. – Именно я. Так ведь? Олег замер, не отводя глаз от Младшего. Да. Младший произнес именно то, что Олег не решался сказать даже самому себе. Он не хотел подчиняться Младшему. Но он хотел наказания. Это наказание, как он надеялся, даст ему освобождение из-под таинственной власти, которую обрел над ним Младший, которого он еще недавно считал просто грязной шлюхой. - Так, - хрипло выдохнул Олег. Младший перевел взгляд на Владимира. Тот был мрачнее тучи, но молчал. - Он хочет, чтобы я его наказал, - спокойно произнес Саша, обращаясь к любовнику Олега. – И он будет наказан. Но не мной. Владимир хранил гробовое молчание. Олег впился глазами в Младшего. - Идем, - Саша кивнул одновременно и Олегу, и Владимиру и двинулся через зал к проходу, закрытому черной занавесью. Олег, помедлив секунду, двинулся за ним. Владимир схватил его за руку. - Ты что, решил… - Отстань! – огрызнулся Олег, выдирая руку из крепкого захвата любовника. Владимир не стал его удерживать. - Как же я ебал эту вашу Тему… - угрюмо пробормотал он себе под нос. *** Аэропорт Палермо, июнь 2008 года - Хейден, и какого черта вас понесло в Москву? – голос Вертье в трубке звучал с нескрываемым раздражением. – Что вы там забыли? Решили передать Мурзину в тюрьму сладостей? Устроить романтической ужин с Забродиным? Йен сидел в обтянутом белой кожей кресле бизнес-джета. На его губах была победная и даже злорадная улыбка. Он чувствовал бешенство Вертье, и не мог не испытывать чувства мстительного удовлетворения. - Вертье, умейте достойно проигрывать, - небрежно бросил он. – Вы устроили мне ловушку на Сицилии, из-за вас едва не погиб Забродин. Но птички улетели. - Забродину повезло, - угрюмо произнес Вертье. – Но игра не окончена. Что касается вас, Хейден, то нам прекрасно известно, что вас отпустили благодаря взятке. - Не знаю, о чем вы, - ледяным голосом произнес Йен. - Учтите, на территорию ЕС вам лучше не возвращаться. - Я уже догадался, спасибо. - Не знаю, как вы теперь будете вести бизнес в Европе. - Предоставьте эти проблемы мне, Вертье. Подозреваю, что у вас своих достаточно. - Не стану отрицать. В том числе вашими стараниями. Не знаю, что вы собираетесь делать в Москве, Хейден, но учтите, в покое вас там не оставят. Это я вам гарантирую. - Ваши гарантии не требуются, - насмешливо произнес Йен и отключил мобильник. Бизнес-джет начал разбег. Йен не смотрел на остающуюся внизу Сицилию. Все его мысли были в Москве. Да, там его ждали дела. Проблемы. Очень сложные проблемы. Но, главное, там был Саша. Саша. Он сколько угодно мог твердить, что не намерен встречаться с Йеном, но Йен-то знал, Саша хочет, чтобы он прилетел. Очень хочет. И он прилетит. И они увидятся. И все эти чертовы перемены, мистика и прочее сгинут как наваждение. Они снова будут вместе. Он и Саша. И больше не расстанутся. Никогда. *** Москва, июнь 2008 года Офис Силецких располагался в старинном особняке на Поварской в центре Москвы. В царские времена особняк принадлежал князьям Одолецким, однако незадолго до революции, когда финансы князей пропели последние свои романсы, особняк по дешевке перешел во владение Анфисы Гречанкиной, больше известной в Москве как мадам Зизи. В особняке, где благородные князья давали светские приемы и балы, разместился бордель. В советские времена бордель превратился сначала в общежитие, затем в гинекологическую консультацию, а в постсоветские времена стал офисом Силецких. Видимо, энергетика старого дома давала о себе знать, несмотря на многочисленные внутренние переделки. Наряду с помещениями, где Силецкие проводили деловые встречи, совещания, откуда они руководили своим разветвленным бизнесом, не уступавшим по размаху бизнесу их извечного врага Мурзина, в этом доме до сих пор существовали комнаты, отделанные в черно-золотисто-бордовые тона. Сюда обычно водили элитных шлюх. Зачастую деловым партнерам Силецких после переговоров или в перерывах между ними требовалось сбросить напряжение. Влад Силецкий, кажется, не пропускал ни дня, чтобы не вызвать сюда очередную шлюху, а то и не одну. Его отец, Валентин, тоже не брезговал, хотя в силу возраста куда меньше был охоч до этого дела. А после гибели сына так и вовсе перестал. И эти потайные комнаты (о которых, впрочем знал весь офис), пустовали. Но сейчас одна комната была занята. В ней находилась женщина, совсем не похожая на шлюху. Ей было около 50 лет, но она прекрасно сохранилась. И выглядела бы еще лучше, если бы бледное лицо не распухло от слез, а у губ не залегла скорбная складка. У нее были густые черные волосы с красивой проседью. Женщина сидела на кровати в напряженной позе, рядом на столике была нетронутая еда. Женщина лишь время от времени пила воду. То и дело по ее глазам начинали катиться слёзы, грудь содрогалась от рыданий. Валентин Силецкий в это время восседал в кресле в своем просторном кабинете, сохранившим остатки дореволюционной лепнины и увешанном картинами а-ля Шилов и Глазунов. Конечно, почетное место среди них занимал огромный портрет хозяина кабинета в полный рост, с государственными регалиями. Разумеется, был громоздкий стол с позолоченными углами и малахитом, бронзовая чернильница. Хрустальная люстра. И дубовые панели. Если в старинном особняке и обитали призраки князей Одолецких, каким-то чудом пережившие и бордель, и общагу, и гинекологическую консультацию, то можно было не сомневаться: кабинет Силецкого с его обстановкой навсегда изгнал их из родового гнезда. Пережить такое было не под силу ни одному призраку утонченных аристократов. Напротив Силецкого в кресле сидел элегантно одетый господин. В нем сразу можно было узнать иностранца. Даже более того, угадать француза – было в его облике что-то неуловимое, присущее только французам. И этот француз с едва заметной усмешкой взирал на помпезную и безвкусную обстановку кабинета. - Что ж, рад встретиться с вами воочию, мсье Вертье, - с натянутой улыбкой говорил Силецкий по-испански. – Не ожидал, что вы так скоро прибудете. - Вы отлично говорите по-испански, мсье Силецкий, - отвечал на этом же языке француз. – Насколько я знаю, вы долго проработали на Кубе? - Да, еще в советские времена, в торгпредстве. Но на Кубе - особый испанский. На классическом кастильском я научился говорить, когда работал в советском консульстве в Мадриде. - Я знаю, что вы там работали, мсье, - усмехнулся Вертье. – Поскольку я как раз в те времена занимался испанским направлением в нашей службе. Кстати, поэтому я тоже сносно говорю по-испански. - Вы говорите на нем превосходно, мсье. - Благодарю за комплимент. И хочу добавить, что уже в те времена вы попали в поле нашего зрения, мсье Силецкий. - Я никогда не был связан с разведкой! – нахмурился старик. – Я всегда был «чистым» сотрудником советских посольств и торгпредств за рубежом. - Знаю. Речь не о разведке. Речь о ваших финансовых операциях, которые вы проворачивали под крышей консульства в Мадриде и торгпредства в Гаване. - Ну, кто ж без греха, - с усмешкой пожал плечами Силецкий. – Сейчас это называется предпринимательством. Да, по советским законам мне светил бы немалый срок. Но законы давно изменились, да и все сроки давности прошли. Так что… - Мне это прекрасно известно, мсье, и, поверьте, у меня и в мыслях не было опускаться до шантажа. Тем более, совершенно бесполезного шантажа. Нет, я лишь хотел пояснить, что наша служба внимательно наблюдает за вашей деятельностью уже свыше четверти века. И все материалы, касающиеся вашего бизнеса, стекаются ко мне. Думаю, нет нужды объяснять, сейчас речь идет об акциях «Сокоде». Их владельцах. - Я не имею отношения к этим акциям, будь они трижды прокляты! - Похоже, они действительно прокляты, и не трижды, а гораздо больше раз. С ними всё идет не так. - Через жопу, как говорят в России, - мрачно изрек Силецкий. - Это неудивительно, ведь почти половина пакета оказалась в руках любителей анального секса, - с усмешкой заметил Вертье. – Мурзин, Забродин, Хейден. И Хейден, кстати, уже вылетел в Москву, чтобы вы знали. - Хейден? Итальянцы его выпустили? – вскинулся Силецкий. - Это же итальянцы, - презрительно скривился Вертье. – Но даже не Хейден сейчас главная проблема. С Хейденом, в конце концов, удастся договориться. Он не сможет долго вести борьбу на три фронта и согласится сдать акции, иначе его амбициозным проектам, которыми он так кичится, придет конец. Хейден упрям и самовлюблен, но он не идиот. И он знает, что иногда нужно уметь чем-то крупно поступаться. - Проблема в Мурзине, - лицо Силецкого потемнело. – Я эту тварь лично убил бы… - Знаю-знаю. Возможно, вам представится такая возможность. Но только после того, как он отдаст свою часть акций. А она, как оказывается, совсем небольшая. И без нее, по большому счету, можно обойтись. - Так обойдитесь! Я хочу лично уничтожить этого мерзавца. - Но куда большая часть акций теперь находится в управлении любовника Мурзина – Забродина. - Да чем может управлять эта шлюха! Только своей жопой! - Тем не менее акции у этой шлюхи. И Забродин их не отдаст, пока Мурзин не будет освобожден. Забродина самого можно было бы арестовать, но, к сожалению, это ничего не даст: для передачи акций требуется его личное присутствие, а мы даже не знаем, в каком банке они хранятся. Знаем, что где-то в Европе, но где? - И что вы предлагаете? - На первый план выходит вариант, который уже рассматривался, но в силу разных причин не сработал. Физическое устранение Забродина. - Да я бы сам его пристрелил, - угрюмо бросил Силецкий. - Нет, - бесстрастно произнес Вертье. – Суть в том, что после гибели Забродина акции автоматически возвратятся Мурзину. Но зная, что он помешан на этом хастлере, можно предположить, что убийство Забродина лишь озлобит Мурзина. И тогда… тогда он может передать акции туда и так, что мы их уже ни за что на свете не получим. - Из-за решетки? – скептически хмыкнул Вертье. - Ну, мсье, вы знаете, что из русских тюрем, бывало, управляли миллиардными состояниями, преступными бандами и даже решали мировые проблемы. Для такого человека как Мурзин решетка – не препятствие. Поэтому все должно быть обставлено иначе. Забродин должен быть убит, но мы не должны иметь к этому убийству ни малейшего отношения. Ни малейшего. Тогда его убийство сломает Мурзина. Тогда его куда легче будет додавить. - Если Забродин будет убит, то Мурзин тут же подумает на нас, - угрюмо произнес Силецкий. - Надо, чтобы Мурзин подумал не на нас. И надо, чтобы Забродин, которого сейчас охраняют как наследного принца, сам допустил к себе убийцу. И чтобы у убийцы были более чем веские основания убить Забродина. - Вы говорите о той бабе, которую приволокли с собой и которая теперь сидит внизу, в комнате для блядей? - Именно о ней, - холодно кивнул Вертье. – Риск велик, но она – наиболее подходящая кандидатура. *** Мурзин не понимал, что происходит. Точнее, не понимал, почему ничего не происходит. Ровным счетом ничего. Его снова перевели от уголовников в отдельную камеру. Правда, телевизора в ней не было, и он черпал новости из газет, которые поступали к нему с опозданием на сутки-двое, да и содержали по большей части лишь мутную ахинею об очередных мудрых решениях руководства страны и бесконечных скандалов вокруг не то поп-звезд, не то вообще каких-то мутных личностей, которые громко именовались «селебрити» и «медийными персонами». Для Геннадия все эти бабы были как куклы из одной коробки: накачанные силиконом сиськи и губы, незапоминающиеся физиономии, пустые глаза. И мужики – видно, что крепко пьющие, готовые на все ради бабла, изображающие то героев-любовников, то отцов семейств… Дело было даже не в пошлятине, а в том, что эта пошлятина веяла безысходностью. Казалось, что всё общество интересовалось лишь вопросами вроде: развелись ли Ваня Пупкин и Маня Ложкина, пидорас ли рэпер Хренати или все-таки нет, где делала липосакцию Ангелина Чертсрогатова… Это была полная безысходность. Мурзин всегда равнодушно относился к проблемам морали (уж не ему было говорить о морали!), но всегда жил как будто в параллельном мире. Там вершились темные, зачастую зловещие дела, но у обитателей этого опасного мира были свои цели: редко – высокие, чаще – низменные, алчные. Но они были. А здесь Мурзин вдруг оказался вынужден погрузиться в мир, у которого не было вообще никакой цели. Ну, кроме очередной пластической операции, отдыха на яхте на Багамах и демонстрации нового дизайнерского прикида. Ему стало противно до тошноты. Нет, он не желал, чтобы этот жалкий и пошлый мирок был уничтожен, но этот мирок не мог властвовать умами, сердцами и душами! Потому что это была пустота. Мир, который выстроил вокруг себя Мурзин, был жесток и страшен. В нем даже порой текли реки крови. Но он не был пустым. Наоборот, он был полон жизни и смерти, добра и зла, он никогда не давал ответа, что будет завтра, и в этом была его главная ценность: желание жить, встречать новое, неизведанное, неожиданное в самых, казалось бы, неожиданных местах. Как он встретил Младшего. Младшего… Да, там, в этом мире, была жизнь, и она засверкала новыми красками: любви, боли и ревности после появления загадочного Младшего, в котором Мурзин сразу почувствовал нечто скрытое: грандиозное, ошеломительное, опасное. Младший был слишком необычен. Он был жемчужиной, которую следовало вскрывать пусть болезненно, но очень бережно. А не тупо разламывать ее, как пытался это делать идиот Хейден, стремившийся осчастливить весь мир, но не способный сделать счастливым решительно никого. Даже себя. Младший… Загадочный, не от мира сего. Такой желанный и такой любимый. Когда Мишка признался, что Младший на самом деле его сын, Мурзин ошалел. Но сдержался. А потом, оставшись один, долго смеялся. Сам не зная чему. Может, потому что одна из тайн Младшего раскрылась. А заодно и тайна Мишки, которую тот умудрился скрывать от него десятилетиями. А сейчас… Разумом Мурзин понимал, что Младший совершил грандиозную глупость, вернувшись в Москву. Но на каком-то странном, духовном уровне ему казалось, что шаг Младшего был верным. Единственно верным. Мурзин, никогда не веривший ни во что потустороннее, знал, что Младший буквально окутан потусторонним миром. Более того, и он, Мурзин, тоже является частью этого непостижимого мира. Он все чаще видел сны, в которых Младший представал в царственном облике белого льва. И он, Мурзин, как ни странно, тоже был львом. Львом-воином при льве-повелителе. И не он один… Это были сны, всего лишь сны… А наяву Мурзина тревожило то, что его снова перевели в одиночную камеру (хотя это могло быть хорошим знаком). И что допросы, которыми его мучили по 17 часов в сутки, прекратились. И безликий исчез. Чутье подсказывало Мурзину: что-то готовится. Что-то, связанное с его Младшим. И, возможно, угрожающее Младшему. Но он снова видел сон с Белым львом, и этот сон вселял в него иррациональную уверенность: все будет так, как решит Младший. Почему – непонятно. Но всё решит он. Примет решение – то, чему его так долго и жестоко учил Мурзин. *** Саша уверенно шел по полутемному «лабиринту страсти». Он был здесь последний раз, может быть, год назад. Или два? А, неважно, всё равно всё тут осталось прежним. Да и что могло измениться в подобном месте? Спертый воздух, запах пота и спермы, темные силуэты страждущих быстрого, анонимного траха, чаще всего – незащищенного. Чаще – старичье, на которое при свете и без слез не взглянешь – пузатые, лысые, похотливые, которые могут рассчитывать разве что на секс в полной темноте, где партнеры по траху друг друга не видят. Впрочем, и молодняка бывает немало – либо экстремалы, либо (тоже не редкость) влюбленные парочки, каждый из которых живет с мамой-папой, и трахаться им попросту негде кроме как в таких вот местах. Всё это Саша давно знал, всё это видел и теперь уверенно шагал по темному лабиринту кабинок и комнат, бесцеремонно отталкивая похотливых самцов, тянувших к нему потные руки. Когда-то всё это казалось ему нормальным. Ну что, людям нужен секс, иногда вот такой. Или просто другого выхода нет. Но теперь он как будто кожей чувствовал едкую, отвратительную атмосферу похоти, наполнявшую «лабиринт страсти». «Оставь надежду, всяк сюда входящий!» - надпись на вратах ада из поэмы великого флорентийца яркими буквами вспыхнула в сознании. Он вдруг почувствовал себя кем-то вроде Вергилия – поэта, что был проводником Данте по зловещему царству мертвых. Сейчас он вел Олега и Владимира по душному лабиринту похоти, погибших надежд, утраченных иллюзий. Потому что все они должны были пройти этот путь до конца. Получить то, к чему стремились. Каждый получает в этом мире именно то, что хочет. Пусть странным образом. Пусть вовсе не так, как себе представлял. Но получает сполна. Таков высший закон: карающий и спасающий одновременно. Закон, действующий даже в таком отвратительном месте, полном запаха спермы, мочи, пота, липких прикосновений, пошлых шлепков, исступленных стонов и вскриков. Да, ты можешь уйти из лабиринта. Но лабиринт в тебе останется. И твоя душа будет в нем заточена. И будет пребывать в нем, даже если погибнет вселенная и возникнет новая, а затем снова погибнет… Лабиринт останется. И лишь понявший, что выхода из него нет, лишь отвергший свою душу, ибо она и есть тот самый лабиринт, лишь тот сможет освободиться. Лабиринт вел в тупик. Саша не раз бывал в этом тупике, который теоретически предназначался для бдсм-забав. На самом деле никаких девайсов там не было. Стояли слинги - для фистинга, стол, покрытый черной клеенкой и всё. Ах, да, еще на стене висела плазменная панель, где транслировали бдсм-порнуху. Вообще-то, в «Куклах» любители подобного секса почти не бывали. Это был обычный пидовник, как и подавляющее большинство таких заведений в Москве. Но бдсм-отсек чаще всего тоже был занят: его обычно оккупировали любители траха под жесткое порно или просто те, кто не нашел другой свободной кабинки. Вот и сейчас, на плазменном экране два брутальных самца, затянутые в сбруи, с фуражками на головах отчаянно трахали третьего – такого же брутального. А на столе перед экраном кувыркалась какая-то ванильная парочка. Саша на секунду замер. В принципе, это парочка ему не мешала, но… Он бросил взгляд на Владимира, последним вошедшего в это царство разврата. Только взгляд. Но через пару секунд трахающейся парочки уже не было в комнате. Ей была предоставлена возможность лишь жалобно матюкнуться. Владимир закрыл дверь и встал возле нее, словно на своем обычном посту. Олег, скривившись, перевел взгляд с видеопорнухи на Сашу. Глаза Саши, казалось, сверкали: в них отражался яркий свет плазменной панели. Олег замер. Он знал, что может уйти, и никто его не станет удерживать, Но у него было смутное понимание, что если он сейчас уйдет, то останется в этом темном, душном лабиринте навсегда. Навеки. А Олег хотел уйти. Уйти. Он не понимал, как это сделать, но что-то подсказывало: ему способен помочь только Младший. Младший, которого он ненавидел, презирал, ревновал, перед которым был безмерно виноват, которого предал, хоть и пытался потом спасти… Младший, проклятый Младший! - На стол! – прозвучало тихое. В голосе Младшего не было ни угрозы, ни презрения, ни ненависти. Только спокойная, уверенная властность. Олег снова мог отказаться, но понял, что не хочет этого. Что Младший ведет его туда, через что надо пройти. Чтобы… Олег не знал, чтобы что. Наверное, чтобы что-то изменилось. Чтобы темный лабиринт, в который он втащил Владимира и сам в нем заплутал, наконец, закончился! В дверь то и дело пытался кто-то вломиться. Но странное дело, дверь не открывалась вовсе не потому, что ее подпирал своей мощной спиной Владимир, но потому что Младший бросал на нее быстрый взгляд и те, кто пытался войти, как будто отлетали от двери в темные глубины лабиринта похоти. И, по странному совпадению, видеокадры порнухи на плазменной панели пропали, вместо них возникла сетка помех. В мерцании этой сетки глаза Младшего странным образом сверкали еще ярче, словно холодные звезды. Олег, лежавший на животе, еще выше приподнял голову. Его шея затекла от напряжения, но он не мог оторвать взгляда от этих сверкающих глаз, в которых было нечто царственное, львиное, и Олег уже не понимал, человек перед ним стоит, или лев, или существо из другого мира, неподвластное пониманию человеческого разума. - Я могу тебя наказать, - голос Младшего звучал странно звонко и гулко, - ты этого хочешь и этого заслуживаешь. Но я говорил тебе, что ты освобожден от всех обязательств раба. Сейчас ты мне не подчиняешься. Ты – свободен. Хотя я знаю, что свобода тебе не нравится. Не нравится, потому что она для тебя – не более чем пустота. Свободу ты обретаешь лишь в подчинении. Ты хочешь избавиться от меня, но ты хочешь избавиться и от пустоты. И с тобой рядом есть тот, кто может заполнить эту пустоту. Заполнить своей любовью. Тот, кого ты не решаешься впустить в свое сердце до конца. Потому что разрываешься между существом раба и жаждой любви. Любви к нему. - Мускулистая, точеная рука указала на Владимира, замершего возле двери. - Ты виноват и предо мной, и перед Старшим, и перед ним. Но он, – снова рука указала на Владимира, - он любит тебя. А наказывать должен тот, кто любит. И того, кого любит. Иначе не родится ничего, кроме боли и озлобления. Младший перевел взгляд на Владимира и тихо, но властно произнес: - Сделай это! Отдаленный грохот музыки в гей-клубе вдруг прекратился, словно невидимая звукоизоляционная стена отделила эту комнату от остального мира. Владимир секунду медлил, вопросительно взглянул на Младшего. Тот кивнул, словно подтверждая приказ. Владимир стянул с себя ремень и приблизился к распластавшемуся на столе Олегу. Стройное тело напряглось, готовясь принять удар. Зубы были стиснуты. - Боль должна быть освобождением, - глухо говорил Младший, и взгляд его стал отрешенным, каким давно не был. – Боль может быть проклятием, но она же может быть и благословением, если причиняется во благо. Во искупление. Во изменение. Владимир поднял руку, ремень со свистом опустился на ягодицы Олега. Тот вскрикнул, дернулся. Владимир замер с поднятой рукой. Он как будто не решался нанести новый удар. - Сделай это, - взгляд Младшего по-прежнему был отрешенным, словно он вообще не видел того, что происходит прямо перед ним, а путешествовал по лишь одному ему ведомым мирам. Перед рассветом – царство тьмы, Перед рассветом - время боли, Но дальше – выход из тюрьмы, Из Богом проклятой неволи. Дыханье утренней зари Не даст желанного покоя, Когда душа огнем горит, Когда душа от боли воет. Должны пройти часы и дни, А может быть, тысячелетья, И вспыхнут новые огни И жизни яркие соцветья! Удары ремня. Вскрики. Искаженное болью лицо Олега. И искаженное страданием лицо Владимира, который, казалось, сам впитывал боль, которую он причинял любимому. Царство тьмы перед рассветом. Перед холодным рассветом, который сверкал в львиных глазах Младшего. Который вовсе не обещал, что все изменится. Нет, рассвет будет холодным, и тот, кто увидит его, не согреется в его лучах. Согреть и успокоить его может лишь тот, кто наказывает. И любит. Карие глаза Владимира мерцали все ярче, удары по белым ягодицам становились все чаще, все сильнее. Олег стонал, вздрагивал, по щекам катились слезы, тонкие белые пальцы скрючились, на лице была написана мука. А взгляд Владимира становился все более странным. В нем не было ненависти, в нем не было удовольствия от боли, причиняемой другому. Скорее это был взгляд человека, который сражается с врагом, видимым лишь ему одному. А Младший отрешенно смотревший в темное пространство своим присутствием словно давал санкцию на происходящее. Он, ничего не говоривший и даже не шелохнувшийся, казалось, держал в руках все происходящее здесь. - Да! Да! Да! – вскрикивал Олег от каждого нового удара, и это был не крик извращенной похоти, который так часто слышал Младший, в том числе и от себя самого. Это было принятие боли как горького, тяжелого, но необходимого лекарства, как удара клинка, отсекающего прошлое. Возгласы переходили в крики, а крики перешли в сдавленное рычание. Белокурый Олег странным образом сейчас тоже напоминал белого льва, распластавшегося на ровной поверхности, но как будто готового к прыжку. В этой его готовности не было агрессии, он внимательно смотрел на стоявшего над ним льва-повелителя, гордо и грозно смотревшего в темное пространство тупика, которым заканчивался лабиринт похоти. И казалось, что стены тупика раздвигаются, а за на ними… Нет, это было всего лишь наваждение. Взгляд Младшего из отрешенного стал осмысленным. Он взглянул на Владимира, но не так, словно отдавал приказ, а словно говорил: «Пора». Владимир облегченно вздохнул, живо расстегнул брюки, его член уже стоял колом и он, безо всякой подготовки, буквально ввинтился в Олега. Тот дернулся, завопил от боли, но тут же выражение муки на его лице стало меняться: сначала оно приобрело странное выражение болезненного наслаждения, а затем на нем появилась жажда желания, и чем сильнее Владимир вбивался в Олега, тем сильнее на лице последнего проступали радость и счастье. Между тем на лице Владимира вовсе не было похоти. Как ни странно, ее вообще не чувствовалось, в этом тупике темного лабиринта, где, казалось, похоть должна быть сконцентрирована в невероятной плотности. Ничего подобного. Пространство как будто очистилось, И то, что делал сейчас Владимир, нельзя было назвать грубым и пошлым словом «трах». Это было нечто другое. Он как будто пробуждал своего возлюбленного, своего прекрасного принца от тяжелого сна ненависти, ревности, страха, алчности. Владимир был полон желания, не просто сексуального желания, но желания чего-то неизмеримо большего, чему и сам не мог бы подобрать нужного слова, да оно и не требовалось. Его лицо как будто осветилось нездешним светом, отразившимся в серых глазах Младшего, и его отблески упали в глаза Олега, который издал крик блаженства. Собственно, закричали оба любовника сразу, но это был единый крик, даже не крик, а протяжная нота, полная единения и любви. А на все это взирал Младший, казавшийся спокойным и даже бесплотным, словно и впрямь был не от мира сего. *** Саша уже сидел в машине. Владимира он отпустил, пусть проведет этот вечер с Олегом. Пяти телохранителей и бронированного лимузина более чем достаточно для его высочества, с усмешкой думал о себе Саша. Снова хищными птицами над ним кружили темные мысли. Он не поддавался им, но они не отступали, пытались исклевать его разум, его и без того кровоточащее сердце. Раздался телефонный звонок. Первым побуждением Саши было не отвечать. Даже не смотреть, кто именно звонит. Но он не мог себе этого позволить. На экране был незнакомый номер. Саша ответил. - Я мать Эммануэле, - послышался в трубке женский голос. – Эммануэле Нуцци. Мне нужно с вами встретиться. Саша на миг потерял дар речи, сердце ухнуло куда-то вниз. - Да, - сказал он с трудом. – Да, конечно. Я встречусь с вами.