Белые львы

ГЛАВА 50. АБСОЛЮТНЫЙ НОЛЬ Москва, июнь 2008 года Саша, возвращаясь в Москву, был одержим одним желанием – вызволить Старшего. Он не представлял себе, как выполнить эту задачу, казавшуюся невыполнимой, но у него было убеждение, что если он возвратится в Москву, то сумеет это сделать. После таинственной мистерии Белого Льва у Саши порой стало возникать четкое и ясное знание вещей, казавшихся совершенно неочевидными. Это знание не отвечало на вопрос «Почему так, а не иначе?» Оно просто утверждало: «Это так, и никак иначе». Это знание не было всеобъемлющим, никаких глобальных тайн Вселенной, смысла жизни и смерти Саше не открывалось. Но каждый его шаг, каждый поступок, даже самый незначительный, был исполнен внутреннего смысла. Это было ясное понимание, что в мире нет случайностей, все подчинено высшей цели. Даже то, что кажется бессмысленным, ничтожным. Более того, самые ничтожные события часто имеют гораздо большее значение, чем грандиозные мировые и вселенские катаклизмы. Мир, от которого Саша отгораживался с детства, уже не пугал его. Но этот страх не ушел в одночасье, он долго и мучительно сползал с души и сердца, начиная с того самого вечера в особняке на Новой Риге. А в тот вечер ведь не произошло ничего особенного: очередное шоу с прилюдным трахом. Кто тогда мог знать, что это «шоу» стало точкой отсчета на трудном пути, полном крови, слёз, любви и надежды. Всё случившееся не подкосило Сашу. Он носил в своем сердце несчастье Старшего, гибель голубоглазого Эма, наконец, отчуждение, возникшее между ним и Йеном Хейденом. Он не пытался спрятаться в тайном мире серых озер, как делал это всегда. Туман над таинственным краем рассеялся, озера были прозрачны и полны живой воды из источника вечности. Саша не ощущал себя сверхчеловеком или обладателем магических способностей. Ничего этого у него не было. Правда, появились сны. Не то чтобы вещие. Просто раньше Саша никогда не видел снов. Точнее, видел, но забывал сразу после пробуждения. А сейчас его стали посещать сны. Он ясно видел себя, видел других людей. Особенно ясно – Старшего и Йена. Они оба как будто состояли из тьмы. Но если Старший отчаянно пытался эту тьму удерживать в себе, чтобы она не вырвалась в мир, то Йен был как будто полон ярких вспышек, но эти вспышки превращались в черные дыры, которые стремились засосать в себя всё, что живет и дышит. Йен этого не замечал, он видел лишь яркие вспышки в себе, казавшиеся ему счастьем. Тьмы для него будто не существовало. Но ее становилось все больше и больше. И Саша видел, что ни Старший, ни, тем более, Йен не смогут удержать эту тьму в себе. Поэтому и нужен он, Посланец, который не только должен удержать рвущуюся в мир тьму с ее неисчислимыми бедствиями, но и преобразить ее носителей. Ибо обратной стороной тьмы всегда является свет. Теперь Саша понимал, почему так тянулись к нему и Йен и Старший. И почему он любил их – пусть и по-разному. А еще – кем для него был Эм Нуцци – защитником, воином. Да, хрупкий, изнеженный, развращенный Эм тоже имел свою миссию и выполнил ее. И теперь ждал Сашу там, где всё по-другому. Слишком по-другому, чтобы человеческий разум мог воспринять это. А еще Саша видел Игорька Сидюхина, Влада Силецкого, Славика Долгонькова, Вадика… Они были похожи на мелкие, темные вихри или стаи назойливых черных насекомых – жалящих, кусающих, роящихся, пытающихся пить чужую кровь и бесследно исчезающих при малейшем порыве ветра. Но это были лишь сны. Саша их не принимал, но и не отвергал. Он просто старался делать то, что должен был делать. Ему пришлось утонуть в делах, в которых он вообще не смыслил и с которыми прежде не сталкивался. Сразу по возвращению в Москву его огорошили известием о том, что Старший передал ему в доверительное управление часть своих активов и недвижимости. А главное, спустя пару дней Саша получил известие, что именно он теперь управляет 19% проклятых акций «Сокоде». Первым побуждением Саши было отказаться от этих кровавых бумаг, мысль о которых вызывала в нем боль и отвращение. И он мог отказаться. Но это ничего не решило бы. Не спасло бы Старшего. Не остановило бы кровопролитие. Он не должен был уклоняться от ответственности, какой бы тяжелой она ни была. Ответственность! Именно она всю жизнь пугала Сашу. Именно от нее он всю жизнь бежал, прятался, норовил переложить на других, платя за это сколь угодно высокую цену. Но теперь перекладывать ее было не на кого. Теперь он был хозяином в доме Старшего. Прежде Саша никогда не задумывался о том, как управляется дом, как поддерживается в нем порядок. Он жил в «первом круге», выходил во «второй круг». «Третий круг» с прислугой и охраной был для него все равно что другой планетой. Он почти никого не знал, разве что некоторых из телохранителей. Теперь управлять этими людьми и хозяйством приходилось ему. И он, непрактичный и неприспособленный к жизни, конечно, с этим не справился бы. Если бы не отец и Владимир. Отец по сути взял на себя руководством хозяйством и прислугой. Владимир стал фактическим шефом охраны. Проблем здесь было много. После ареста Старшего шеф его службы безопасности, которого Саша видел только пару раз мельком, предпочел уволиться. За ним уволилась половина сотрудников. То же самое касалось телохранителей. Поначалу Саша считал, что ему нет дела до службы безопасности бизнес-империи Старшего: он не хотел лезть в эти дела. Но дела сами лезли к Саше. Владимир сообщал, что людей из службы безопасности активно трясет следствие. Прошли повальные обыски, «там хвосты кое-какие остались и в них вцепились», как выразился Владимир. Именно в эти дни и состоялась беседа Саши с безликим. И хотя из этой дуэли Саша вышел победителем (он и сам не ожидал от себя такой прыти), но психологический груз был слишком тяжел. Саша совершенно не привык к подобным стрессам. Одновременно вокруг рыскали хищники – Силецкий и прочие, которые вцепились и в MG-банк, и в другие активы Мурзина. Эти активы были арестованы, но стервятники рассчитывали заполучить их сразу после снятия ареста. К тому же, они пытались перехватить ряд контрактов, с которыми были связаны фирмы, подконтрольные Мурзину. И хотя Саша не имел ко всему этому ни малейшего отношения, растерянные менеджеры из разваливающейся империи Мурзина (те из них, кто не предпочел за благо покинуть тонущий корабль) почему-то потянулись к Саше. Тот поначалу не мог понять, что эти люди от него хотят. Он ничего не понимал в бизнесе, тем более в таком запутанном и опасном, как бизнес Мурзина. Он не мог дать никакого совета. А уж тем паче у него не было ни малейшего права отдавать какие-то распоряжения, Он был никто. Ноль, как сам он сказал о себе. Но, похоже, его воспринимали тем самым нолем, который был необходим, чтобы единицу превратить в десятку, двойку в двадцатку и так далее. Уже через несколько часов после возвращения Саши в Москву в его комнату вошел Владимир и сообщил, что с ним хотят встретиться два менеджера из MG-банка, в котором было введено внешнее управление. Саша удивился, но раз люди приехали… Он не решился им отказать. Два мурзинских менеджера, отстраненные от дел внешним управляющим, пытались расспросить Сашу, не оставил ли босс указаний насчет каких-то финансовых бумаг, но Саша ничего не знал. Тут подъехал юрист, и речь уже пошла о тех самых акциях уральского металлургического комбината, которые передал ему в управление Мурзин. И как-то (Саша даже сам не понял, как именно) получилось, что в завертевшемся вокруг этих акций разговоре Саше пришлось принимать решения. Причем он видел, что сотрудники Старшего не навязывают ему свое мнение, а напротив, как будто ждут от него указаний. В тот день так ничего и не было решено. Сотрудники Старшего договорились «подъехать» на следующий день с вариантами решений. Саша не думал ни о какой личной выгоде. Он хотел использовать акции для того, чтобы оплачивать услуги юристов, расходы на дом, прислугу, охрану. Не более. Когда же он узнал о тайном счете в сингапурском банке, то твердо решил, что эти деньги он использует лишь в крайнем случае. А уж известие о переданных ему акциях «Сокоде» и вовсе стало для него шоком. Стремительно, буквально в считаные дни и даже часы Саша оказался в центре лабиринтов империи Старшего. Точнее, ее руин. Если прежде у империи был повелитель, отлично знавший все ее потайные лабиринты, то теперь повелителя не было. Саша на эту роль не претендовал. Но он вдруг стал кем-то вроде английской королевы, которая, как известно, царствует, но не управляет, и тем не менее без нее невозможно себе представить функционирование британской империи. В доме Старшего, где фактическим хозяином теперь стал Саша, ежедневно собирались совещания менеджеров банка и уцелевших фирм Мурзина. Впрочем, и не уцелевших тоже. Саша поначалу не хотел присутствовать на этих бесконечных совещаниях, но его настоятельно об этом просили. Людям почему-то был важен сам факт его присутствия. Словно принятые без него решения будут незаконными. Отчасти это можно было объяснить рациональными причинами. В бизнес-империи Мурзина знали, что именно Забродин – самый близкий человек к боссу. И он не просто постельная грелка, раз босс передал ему значительную часть активов, не попавших под арест. В том числе скандальных акций «Сокоде», из-за которых и разгорелся вселенский сыр-бор. Каким образом все это знали – оставалось загадкой, но знали. Мурзину сохраняли верность достаточно много ключевых менеджеров его империи. Не столько в силу личной преданности, но по самым разным причинам, связанным в том числе с деньгами, незаконными операциями и прочим. Кто-то поспешил быстренько сдать босса, кто-то переметнулся к конкурентам (к тому же Силецкому), а кто-то считал стратегически правильным оставаться верным Мурзину. По крайней мере, до тех пор, пока не станет ясно: удастся ли тому выкрутиться или он всё же пойдет на дно. Это всё были рациональные причины, по которым мурзинские люди стремились быть поближе к Забродину. Но было еще и нечто иррациональное, что превращало Сашу в «регента осколков империи». Этот спокойный, даже холодный парень с прозрачными серыми глазами был, казалось, психологически необходим взвинченным управленцам, которые находились в жесточайшем стрессе и чьи нервы были на пределе. В его присутствии находились выходы из ситуаций, казавшихся безвыходными. И дело было не только в этом. Забродин вселял в издерганных людей уверенность. Хотя он почти не вмешивался в обсуждение запутанных финансовых вопросов, в которых, признаться, ни черта не понимал. Но у него было знание (снова это непонятно откуда взявшееся знание!), что именно следует одобрить, а что отклонить. Иногда, когда взоры присутствующих устремлялись на него, он ронял краткое: «Да» или «Нет», словно холодные, прозрачные капли. Порой он просто кивал или отрицательно качал головой. Но это не означало, что он чувствовал себя автоматом или марионеткой, которую дергают за ниточки неведомые высшие силы. Знание, возникавшее ниоткуда, было для него тяжелым грузом. И очень болезненным. Он видел за каждым принимаемым решением людей, которым это решение могло сломать жизнь. И не просто видел, он проживал чувства этих людей, чаще всего тяжелые, болезненные, страшные. Порой это было невыносимо. Саша сам не понимал, как все это выдерживает, как не сходит с ума… А порой при нем обсуждали решения… нет, впрямую как бы ни о чем не говорилось, но в империи Мурзина было слишком много страшных уголков… Да Саша и сам был свидетелем казни, совершенной в подземелье. И он видел, что при нем обсуждают решения, результатом которых должна была стать кровь. Дважды он ронял короткое «нет». В третьем случае… в третьем случае ситуация была такова, что кровь пролилась бы и если бы он сказал: «да», и если бы он сказал «нет». Был, конечно, еще один вариант: отстраниться. Не говорить ни «да», ни «нет». Встать и уйти. Умыть руки. Пусть другие берут грех на себя. Но теперь он знал: его удел – ответственность. Ответственность на грани человеческих сил. Ответственность выбора в ситуациях, когда выбора не существует. Когда любое из принятых им решений будет черной тенью преследовать его до конца жизни, являться в ночных кошмарах, отравлять радость и надежду… И он тогда принял решение. Неважно, что он сказал: «да» или «нет». Он принял решение. С той же холодной прозрачностью в глазах. Но в тот вечер его трясло. Он с трудом добрался до постели. Точнее, его донес на руках Владимир, а рядом ковылял на костыле отец. Тело Саши сотрясали конвульсии, серые глаза были широко раскрыты, но ничего не видели. Отец знаком приказал Владимиру выйти из спальни. - Может, ему вколоть что-нибудь? – неуверенно спросил тот. - Нет, - безапелляционно ответил Михаил. Владимир пожал плечами и скрылся за дверью. Михаил взглянул на сына и увидел, что тот смотрит прямо на него. Глаза Саши были по-прежнему широко раскрыты, но в них не было той спокойной прозрачности, полной таинственной силы. На сей раз это были глаза насмерть перепуганного ребенка, который отчаянно хочет, чтобы его защитил кто-то большой и сильный. Саша, крепкий, мускулистый мужчина, сжался в комочек и с мольбой смотрел на отца. Такого взгялда у сына отец еще никогда не видел, и этот взгляд – беззащитного, напуганного, измученного ребенка – потряс его до глубины души. Михаил, позабыв про костыль, двинулся к кровати, наступил на больную ногу, тут же взорвавшуюся дикой болью, матюкнулся и рухнул на кровать, прижимая к себе дрожащего сына. Тот уткнулся в грудь отца, а отец гладил его взъерошенную теплую макушку, пытаясь успокоить своего взрослого малыша, и сердце его готово было выпрыгнуть из груди. - Ну, ну, маленький, все хорошо, я здесь, рядом, не бойся, - бормотал он растерянно. - Все хорошо, все хорошо… И он чувствовал, что сын успокаивается. Тело Саши перестала сотрясать дрожь, дыхание стало ровным и, наконец, он спокойно засопел, по-прежнему вцепившись в отца. Тому было неудобно лежать, раненая нога ныла, но он боялся пошевелиться, чтобы не потревожить сына. Своего сына, которого никогда прежде никогда не сжимал в объятиях. А Саша был совершенно измучен и раздавлен. Да, ему уже приходилось стрелять в людей в Африке, но санкцию на смерть он давал впервые. Оказывается, отдавать приказ неизмеримо страшнее и тяжелее, чем самому нажимать на курок. Там, в Африке он лишь защищался. А здесь… да, здесь он тоже защищался и защищал других. Но все равно. Все равно. Эта санкция как будто отняла у него все силы, он снова чувствовал себя слабым, более того, уничтоженным, проклятым… И лишь объятия и осторожные ласки отца вернули ему покой, погрузили в сон. Отец… отец… Уже засыпая, Саша вдруг вспомнил слова отца, слышанные им однажды: - Старший никогда не убивал никого из-за денег. Он убивал на войне как солдат. Он казнил, верша правосудие. И он жертвовал людьми ради спасения других людей. Тогда Саша этого не принял. Старший ставил себя над законом. Над людьми. Присвоил себе право вершить суд, приводить приговоры в исполнение. Это не умещалось в голове. Саша с ужасом понимал, что Старший затаскивает его в тот мир, от которого он так отчаянно отгораживался… И вот Саша в этом мире. И теперь он сам должен принимать решения. Брать на себя ответственность. Пропускать через сердце боль, страдания, слезы, кровь. Потому что больше этого не сможет никто. А ведь с момента его возвращения в Москву прошло всего… сколько дней? Два-три? Неделя? Саша сам не понимал. Ему казалось, что прошла вечность, столько всего вместили в себя эти дни. И ночи. Дни, когда он был полон прозрачной силы. И ночи, когда он превращался в испуганного, измученного ребенка, убаюкиваемого сильным и ласковым отцом. В этот период Саша даже не мог писать стихи. Муза как будто покинула его. И он не знал, возвратится ли она. Роман о шотлаНдском авантюристе тоже завис где-то на середине. На время или навсегда? У Саши не было ответа. Он понимал, что стал другим. Слишком другим. И сможет ли он писать так, как писал раньше? И сможет ли он вообще написать хоть строчку, несмотря на то, что сердце постоянно кровоточило? Не только из-за того, что он был вынужден решать. Но из-за Эма. Из-за Старшего. И из-за Йена. Саша держался как мог. Он рассчитывал встретиться со Старшим в самое ближайшее время. Более того, он знал, что они увидятся. Разговор с безликим лишь убедил его в этом. Саша все больше убеждался, что обладает властью над людьми. Невидимой как воздух, но реальной. Это его пугало. Он страшился, что воспользуется этой властью во зло. А он не хотел зла. Не хотел. Между тем Йен тоже не давал ему покоя. Он по нескольку раз в день выходил на скайп. Но разговоры получались тяжелыми. Саша чувствовал, что Йен любит другого – того Сашу, которого больше не существовало. Он чувствовал, что Йен отчаянно пытается отыскать того, кого уже не было. И еще между ними тенью стояло предательство Йена. Йен говорил, что вскоре получит разрешение покинуть Италию и немедленно отправится в Москву «по делам». Саша не спрашивал, что это за «дела», но понимал, что это связано с проклятыми акциями «Сокоде». И с ним самим. Поэтому он относился к планам Йена холодно и настороженно, всячески давая понять, что тому не следует приезжать. Но Йен отказывался это понимать. Наконец, Саша потерял терпение и сказал: - Йен, пока Геннадий под арестом, я не стану с тобой встречаться. Не стану. Сам знаешь почему! - Как ты вообще можешь сожалеть о том, что этот мерзавец оказался там, где ему самое место? – вскипел Йен. – Да на его руках столько крови… - А твои руки чисты? – холодно прервал его Саша. - Хватит об этом! - Йен, казалось, готов был пролезть через монитор компьютера к Саше. – Хватит! Да, я признаю, что вел себя не лучшим образом… Да, я подло поступил, признаю. Но лишь потому, что люблю тебя! Потому что хотел тебя спасти! - Йен, - взгляд Саши был спокойным и прозрачным, но голос звучал устало. – Я понимаю тебя. Правда, понимаю, поверь! Но… пока Геннадий под арестом… пока… пока вся эта чертова свистопляска вокруг «Сокоде» и прочего не закончится… - Эта свистопляска прежде не мешала тебе любить меня! - На самом деле мешала. Ты просто не хотел этого видеть. И я не хотел. - Саша, что я должен сделать? Что я должен сделать, чтобы… - Йен осекся, словно гордость мешала ему выговорить что-то важное. - Йен, я не знаю, - с горечью сказал Саша. – Но нам нужно сделать паузу. - Паузу? Зачем?? – едва не зарычал Йен. – Ты пойми, я сейчас вижу как будто не тебя, а кого-то другого! Я хочу увидеть тебя, прикоснуться к тебе, убедиться, что это ты! Понимаешь? Иначе я сойду с ума! Просто сойду с ума! - А если ты убедишься, что я – совсем не тот, кем был? – голос Саши звучал кротко, но для Йена он был как удар грома. - Тогда… - сипло выдавил он. – Тогда не знаю… Я… Я не могу жить без тебя! - Именно поэтому нам нельзя встречаться. Йен, не только я изменился. Ты ведь тоже. Я вижу в твоих глазах… - Да что ты можешь видеть через этот гребаный скайп!- взорвался Йен. - Тьму. Свинцовую тьму, - бесстрастно произнес Саша. - Что? – Йен как будто задохнулся. - Боюсь, тебе не понять! - Ебать, как меня достала эта чертова мистика! Все вокруг с ума посходили! - Я же говорил, что ты ничего не поймешь, Йен. - Да всё я понимаю, всё! - Йен, - голос Саши прозвучал неожиданно властно и резко. - Я не могу запретить тебе прилететь в Москву. Но на встречу со мной не рассчитывай. На личную встречу. Саша отключил скайп и откинулся на спинку кресла. Разговор с Йеном вымотал его. Саша не мог разобраться в своих чувствах. Да, он любил Йена. Как и Йен его. Но над их любовью висело какое-то проклятье. Если прежде Саша не мог принять мир Йена, то теперь Йен не мог принять новый мир Саши. Ситуация зеркальным образом изменилась, но ни на миллиметр не приблизилась к разрешению. И ещё… Саша действительно видел, что меняется не только он, но и Йен. В глазах Йена как будто сгустилась свинцовая тьма. И холодные волны этой тьмы все сильнее захлестывали их любовь… От этих мыслей его отвлек Владимир. Возникли проблемы со службой безопасности. Двое бывших сотрудников занялись шантажом, угрожая раскрыть данные о незаконных операциях Мурзина, за которые на него могли навесить новые обвинения. - Они, конечно, твари опытные, - невозмутимо произнес Владимир, который за последние дни заметно осунулся, - но мы знаем, как их достать. - Нет, - коротко ответил Саша. - Что их жалеть? Или думаешь, они нас пожалеют? - Нет. Это не имеет значения. Старшего держат взаперти из-за другого. «Сокоде». Владимир шагнул к двери. Но вдруг остановился и, глядя Саше в глаза, спросил: - А если бы это имело значение, ты отдал бы приказ? Саша смотрел на него прозрачными глазами и молчал. Владимир понял, что ответа не будет, и молча вышел. На самом деле Саша не знал ответа. Не знал. И не хотел сейчас думать о том, каким мог быть его ответ. Но на этом его мытарства не закончились. Снова появился Владимир и сказал, что приехала бывшая жена Мурзина со своим адвокатом, и она требует встречи с Сашей. - Пусть общается с адвокатом Старшего, - отрезал Саша. - Баба сидит в машине у ворот. Истерит, вопит, что не уедет, пока не поговорит. - Да пусть хоть сутки там сидит, - пожал плечами Саша. - Адвокат судом угрожает… - Скажи ему, что суд по другому адресу находится, - бесстрастно произнес Саша. Владимир кивнул. - Стервятники всегда слетаются на запах крови, - голос Саши был таким странным, что Владимир вздрогнул. – Но они трусливы. Подлы и трусливы. Саша чуть кивнул Владимиру, и тот молча вышел. На самом деле Саша чувствовал себя человеком, которого одолевает злая мошкара, кусает, пьет кровь, тело зудит … Порой ему хотелось лезть на стенку. Прозрачное пространство силы, уверенности и покоя в такие моменты стремительно сжималось, и Сашу начинали одолевать бесчисленные страхи, он чувствовал себя попавшим в жернова чудовищной мельницы, из которых ему не выбраться никогда и ни за что… В эти мгновения он внутренне замирал. Его ум, взвинченный и переутомленный, как будто опускался в сердце, в тайный уголок, где в прозрачном мраке трепетало пламя любви. Поток мыслей не то чтобы останавливался, но шел где-то вовне, не проникая в сердце, в котором царили покой и любовь. Саша знал, что это была практика древних христианских монахов, известная как исихазм. И он знал, что спуск ума в сердце опасен, потому что там таятся такие страсти, о которых их носитель даже не подозревает и против которых он может оказаться бессилен, сойти с ума, погибнуть. Поэтому к внутреннему безмолвию подвижники шли годами, а то и десятилетиями, под руководством опытных наставников. Это было подобно путешествию по ночному лесу, полному хищников и ядовитых змей. И Саша понимал теперь тайный смысл своего ночного путешествия по экваториальному лесу на встречу с белым львом. Это было путешествием в его собственное сердце. Саша всегда считал, что его сердце – сердце хастлера, любителя извращенного секса – полно грязи и тьмы. Но тьмы в нем не было. Был прозрачный мрак, в котором трепетала любовь. И был белый лев. Вращается ума веретено, не зная ни мгновения покоя, а нить уже запуталась давно и помыслы жужжат тревожным роем то глуше, то сильнее, чтоб затем внезапно превратиться в паутину, лукавое сплетенье мертвых схем, болотную отравленную тину... Летят секунды, мечутся года, свистят века холодными мечами, ум напряжен, и нет в нем ни следа, ни тени вожделенного молчанья, молчанья вне пространств и вне времен, что виделось в мерцании догадок, где царствует таинственный закон и где - Любовь. И мед небесный сладок. Но тонкая незримая струна звучит сквозь темных помыслов рулады. Все медленнее бег веретена. И рвутся нити, сети, цепи ада. В сердце был источник прозрачного покоя, что заполнял сознание Саши. Источник, питавший серые озера в его глазах. Придававший ему силу белого льва. Но легче Саше не становилось. Скорее наоборот. И еще Сашу изматывало ожидание. Он понимал, что именно сейчас где-то в высоких кабинетах за закрытыми дверями решается вопрос о возможности его встречи со Старшим. У него было знание, что эта встреча состоится. Но все равно: ожидание изматывало. Потому что он чувствовал: Старший нуждается в его присутствии. Нуждается в том, чтобы его увидеть. И если для Йена это был вопрос чувств, то для Старшего это был вопрос жизни и смерти. Это Саша тоже знал. Но сигнала от безликого или еще от кого-то все не было. Время застыло… Михаил с тревогой и надеждой смотрел на сына, так внезапно повзрослевшего. Саша осунулся, взгляд стал куда более жестким, но это придавало ему красоты. Если прежде Саша был просто симпатичным парнем, то теперь в его внешности что-то неуловимо изменилось, и он стал по-настоящему красивым. Это была не яркая, броская красота фотомодели, это была спокойная, но завораживающая красота, в которой было нечто царственное, благородное. Этому молодому человеку, неуловимо напоминавшему льва, хотелось служить. Отец чувствовал это. Он понимал, что его сын необычен, что… Одним словом, он хотел служить сыну. И он боялся, потому что видел: сын смертельно устал. Пусть его психика изменилась, стала сильнее, но Саша был на пределе душевных сил. Ему нужна была разрядка. Очень нужна. Отец молча приблизился к сыну, когда они остались одни. - Тебе нужно расслабиться, - проговорил отец с какой-то робостью. Сын взглянул на него вопросительно и строго. От этого взгляда отец смутился. Он всегда чувствовал неуверенность в присутствии сына, а этот взгляд вообще стал для него пыткой. - Ты же на пределе сынок. Тебе просто нужно куда-нибудь сходить… - Напиться? – с усмешкой спросил Саша. - Ты не можешь и не должен сидеть все время взаперти! Не можешь… - Я. Здесь. Решаю, - взгляд сына стал холодным и отчужденным. Отец вздрогнул. - Не забывай, - сухо продолжал Саша. – Еще не прошел месяц, который я дал тебе и Олегу. Всё в силе. Этот замкнутый, даже высокомерный молодой человек ничем не походил на того измученного, перепуганного большого ребенка, что по ночам прижимался к отцу, требуя, чтобы тот его убаюкивал. Это был молодой хищник. Не озлобленный, не разъяренный, но опасный, готовый к прыжку. Отец смотрел на сына с невольным восхищением и страхом. Сын снова нахмурился. - А знаешь, ты прав, - задумчиво сказал он. Саша достал смартфон. Его давно засыпали сообщениями и звонками. Мальчики из «фирмы»… точнее, уже бывшей «фирмы». Бывшие однокурсники, которым прежде до него не было дела. Наконец, друзья-музыканты. Все то же: «перетереть текстуру, есть проект зашибись, куда пропал». Все это казалось посланиями из другой эпохи или даже из другой вселенной. Слишком все изменилось. Но Саша вдруг подумал, что стоит… стоит попытаться если не вернуться в прошлое, то хотя бы восстановить связь с тем, что было в нем хорошего. *** Москва, июнь 2008 года Было уже за полночь, в камере было душно, Мурзин не спал. Точнее, пребывал в том состоянии на грани сна и бодрствования, когда человек перестает отличать явь от сновидений. Тело было полно боли после изощренных издевательств в камере с уголовниками, где его держали последнее время. Мозг был на грани помешательства от нескончаемых допросов, угроз, давления… Мурзин чувствовал, что находится на краю. Что еще немного, и он подпишет всё, что от него требуют… Нет, не всё. Он не станет оговаривать других. Ставить других под удар – этого не будет. Он лучше сдохнет. Но вот что касается лично его, то тут ему уже все равно. Он родился не миллиардером и знал, что свои миллиарды в могилу все равно не заберет. Это все приходящее и уходящее. Но он все-таки держался. Не столько потому, что надеялся на что-то, хотя и заставлял себя надеяться, несмотря на то, что надежду из него методично и жестоко выбивали. Просто потому что он привык держаться до конца и вопреки всему. Привычка, вошедшая в его плоть и кровь вместе с армейской службой. Держаться. Вопреки всему. Даже когда держаться не за что. И не за кого. Ему сказали, что Младший возвратился в Россию. Что Младший в Москве. И что его вызвали к следователю. Предъявили фотографии и даже видеозаписи в подтверждение этих слов. Мурзин понимал: ему сказали и показали это, чтобы сломить. Потому что знали: Младший – его уязвимое место. Ради спасения Младшего он пойдет на всё, даже откажется от этих акций. Для Мурзина это известие и впрямь стало как гром среди ясного неба. Ему казалось, что всё кончено. Но ошеломление и последовавшая за ней подавленность длились считанные минуты или даже секунды. Младший вернулся… Странно, но Мурзин не чувствовал страха за Младшего. Почему-то наоборот, он вдруг ощутил душевный подъем и даже радость. Младший вернулся. Вернулся из-за него. Вернулся к нему… А сейчас, в этом странном состоянии на грани сна и бодрствования он ясно видел Младшего. Тот стоял перед ним: с прозрачными серыми глазами, от него исходила львиная сила, а еще… он был полон любви. Только сейчас Мурзин по-настоящему почувствовал, понял: Младший любит его. Его! Все-таки любит. И пусть это было всего лишь видение, галлюцинация, но телесная боль как будто стала глуше, а в почерневшей от испытаний душе ярко вспыхнула надежда. *** Те, кто давил на Мурзина, хорошо видели, что их изощренные методы не работают. Что ситуация заходит в тупик. Что главное, из-за чего Мурзина держали в камере, акции «Сокоде», так и остаются недосягаемыми. Но тут всё внезапно изменилось. Из-за границы в Россию нежданно-негаданно вернулся дурачок Забродин, которому Мурзин, оказывается, передал львиную долю вожделенных акций. Богатенький буратино с опилками вместо мозгов, если и думающий, то только своей похотливой задницей. Это был настоящий подарок! Впрочем, радость была недолгой. Сопляк, которого считали безмозглой шлюхой, если и не обладал мозгами, то внезапно обзавелся острыми зубами. Попытку надавать на него, запугать он отбил сразу. Более того, как выяснилось, его арест ничего не дал бы. Чтобы добраться до акций, находящихся в европейском банке, требовалось его личное присутствие. Доступ к ним был еще более трудным, чем доступ к акциям, остававшимся под контролем Мурзина. Ни Мурзин, ни Забродин не знали, что эта проблема стала предметом бурных обсуждений по закрытым каналам связи между Москвой, Парижем и Вашингтоном. Люди в Москве надеялись убедить французов, что достаточно будет тех акций, что находятся в руках Мурзина при условии, что французы вынудят Хейдена продать свой блокирующий пакет. Но французы тут же завопили, что русские пытаются свалить на них решение проблемы, что изначально речь шла о сдаче Мурзиным своего пакета. Люди в Москве делали вид, что «не при делах», пытались продвигать лозунг советских буфетчиц: «Бери, чо дают, а то и это кончится», но благородные мсье напрочь отказывались понимать русские реалии. Впрочем, возможно, они и пошли бы на уступки, но тут в дело вмешались американцы, которые тоже возжелали наложить лапу на акции «Сокоде» вопреки прежним договоренностям с французами о том, что акции достанутся тем в обмен на преференции для американских авиастроительных гигантов на европейском рынке. Котел противоречий, отказа от взятых на себя обязательств стал закипать и грозил взорваться. Было ясно, что после вмешательства американцев акций, находящихся в руках Мурзина, Забродина и Хейдена, будет совершено недостаточно. Придется еще давить на очередного чамбийского царька Нибигиру, который только-только свергнув Нбеку, уже присвоил себе звание фельдмаршала, облачился в расшитый золотом мундир и, кажется, воображал себя не диктатором нищей африканской страны, а, по меньшей мере, повелителем галактики… Конечно, французы и русские за спиной американцев в унисон посылали в их адрес проклятья, шептались о том, что янки совсем зарвались и пора их уже осадить… Но ни те, ни другие не решились связываться с американцами. Акции «Сокоде», конечно, важны, титан – стратегический материал, но ставить под удар трансатлантические отношения, и без того все больше напоминающие холодную войну, было бы слишком. Но русским и французам добавилось головной боли. В Москве теперь нужно было решать проблему не только Мурзина, но и его любовничка Забродина, заграбаставшего кубышку с акциями. Проблемой французов теперь стал и Нибигира, от которого пока что было непонятно, чего ждать, и переговоры с которым приходилось начинать с нуля. Да еще и Хейден с его блокирующим пакетом! Тут французы надеялись, что на Хейдена надавят и американцы, ибо он, в конце концов, был гражданином США, да вдобавок имел проблемы с американским законом. Надавить на Хейдена, запертого на Сицилии и бесившегося из-за этого, было можно. Но, как водится, беда пришла откуда не ждали. Неожиданно подложили свинью чертовы макаронники. Итальянские власти вопреки обещаниям, данным французам, вдруг сняли запрет на выезд Хейдена за пределы ЕС. Служба Вернье быстро разнюхала, что за этим решением стоял вице-премьер Италии Тирини – прожженный и донельзя коррумпированный политикан. Скорее всего, Тирини что-то получил от Хейдена. Неважно что. Важным было то, что, по последним данным, самолет Хейдена, так долго стоявший на приколе в аэропорту Палермо, уже готовился к взлету. И пунктом назначения была Москва.