Белые львы

ГЛАВА 64. ПОСЛЕДНЯЯ ВЕЧЕРИНКА Лос-Анджелес, июнь 2014 года Прошло почти шесть лет. В жаркий июньский день ворота Центральной мужской тюрьмы Калифорнии распахнулись, выпуская теперь уже бывшего заключенного номер С-224 Йена Хейдена. Он по-прежнему держался прямо, но черты лица заострились, кожа посерела, губы были плотно сжаты. Взгляд был упрямым, но как будто потухшим. Свинец не исчез, но как будто потерял смертоносную силу. Его не встречали репортеры, потому что о дате освобождения не сообщалось. Впрочем, интерес СМИ к Хейдену давно угас. Он пополнил бессчетный ряд низвергнутых кумиров, уделом которых стало забвение. Йена арестовали в октябре 2008 года, прямо у трапа самолета, на котором он вернулся из Чамбе. Тогда Йен этого даже не понял. Он вообще ничего не понимал. И ему было все равно. Потому что его мальчика с серыми глазами-озерами больше не существовало. Его мальчик предпочел ринуться в пламя, которое, по мысли Йена, должно было стать карающим и освобождающим. Пламя предназначалось его врагу - Мурзину. И только ему. Йен не мог и предположить, что его мальчик, ради которого он на всё это пошел, предпочтет погибнуть вместе с ублюдком, которому надлежало погибнуть. Происшедшее не укладывалось в голове Йена. Он пытался найти того, кто виноват во всём, и упрямо отгонял от себя мысль, что виноват он сам. Но эта мысль кружила хищной птицей и клевала ему в висок. Да, Йен знал, что идет на колоссальный риск. Взрыв отеля, в который завезли огромное количество взрывчатки люди из разгромленных, но до конца не уничтоженных повстанческих организаций, должен был иметь колоссальный резонанс. Потому что погибли высокопоставленные чиновники и представители деловых кругов США, Франции и России, а также некоторые члены правительства Чамбе. Ответственность за взрыв взяла одна из повстанческих группировок, причастность Хейдена вряд ли можно было доказать, но… На Йена надели наручники буквально на следующий день. Уже много позже он узнал, кому обязан этой милостью. Киллерс. Его бывший друг, ставший лютым врагом. Киллерс, который должен был погибнуть в Мавритании, в который раз обманул смерть. Более того, пользуясь своими связями в Чамбе и Бенине, Киллерс быстро получил информацию, кто именно организовал теракт, а главное, кто за этим стоял. И слил эту информацию властям США. Да, юридических доказательств причастности Хейдена к теракту вообще не было. Но информация Киллерса стала маслом на раскаленной сковородке для людей в Вашингтоне, которые давно точили зуб на Хейдена. Данные о том, что именно он устроил взрыв, привели в бешенство самых высокопоставленных лиц в США. Был отдан негласный приказ запустить машину судебного преследования Хейдена. Ему не могли вменить в вину теракт в Агазе, да и не хотели: всё-таки причастность одного из столпов «американской мечты» к терроризму могла иметь слишком нежелательные политические последствия для США. Поэтому Хейдену предъявили ряд обвинений, связанных с финансовыми махинациями. Кроме того, были использованы данные о его связях с итальянской мафией и возможной причастности к смерти телерепортера Тайлера Скотта. Данные об «итальянском следе» слил Тирини, которому ЦРУ пригрозило разоблачениями. Кроме того, дал показания бывший сотрудник службы безопасности Хейдена Блэрс, который подтвердил под присягой, что свел Хейдена с представителями итальянской мафии. Был дан и ход делу о лжесвидетельстве, когда Хейден отрицал перед следствием факт своего полета на Кубу. Все эти обвинения, будь они доказаны, могли бы обеспечить Хейдену в совокупности пожизненный срок. Но Хейден располагал армией опытных адвокатов. Была доказана лишь часть обвинений. Хейдену в итоге дали десять лет, но после череды апелляций и этот срок скостили, так что он вышел на свободу через пять с половиной лет. Но это уже не имело значения. Прежнего Йена Хейдена больше не существовало. Его репутация была уничтожена. Правозащитники, ЛГБТ-сообщество и прочие немедленно открестились от него как от чумного. В СМИ прошла лавина разоблачительных публикаций, в которых правда перемежалась с домыслами и откровенным враньем. Но каждая такая публикация вбивала гвоздь в репутацию Хейдена. Его бизнес был разрушен. Корпорация еще существовала, но это была лишь ее бледная тень. Ни о каких амбициозных проектах в аэронавтике, суборбитальной авиации и прочих сферах уже не шло речи. Инициативу перехватили конкурирующие фирмы, которые успешно воплощали в жизнь мечты Йена. Акции «Сокоде», из-за которых заварилась вся каша, пришлось отдать. Причем их Йен отдал без разговоров, не торгуясь. Эти акции как будто жгли ему руку. Пять с лишним лет за решеткой стали для Йена пятью тысячелетиями ада. И дело было не только в унижениях. Все эти годы он не переставал думать о Саше. Депрессия, в которую Йен впал поначалу, будучи уверенным, что Саша погиб, сменилась отчаянной верой в то, что тот всё-таки каким-то чудом выжил. Йен, поначалу наглухо закрывавшийся от своих видений, теперь буквально молился белым львам, чтобы те спасли Сашу. Через своих адвокатов он нанял детективов, которые должны были точно установить, что все-таки случилось с сероглазым поэтом. И отсутствие результата вселило в Йена новую надежду. Ни Саши, ни Мурзина не было в списках живых. Но их не было и в списках мертвых. Их имена не упоминались в СМИ, как будто Александра Забродина и Геннадия Мурзина никогда не существовало. Детективы установили, что и в России Забродин и Мурзин после взрыва в Агазе не объявлялись. Дом в Подмосковье оставался в собственности Мурзина, но в нем давно никто не жил, кроме какого-то смотрителя по имени Андрей. От этого парня ничего не смогли добиться, кроме фраз вроде «Да всё супер», что с натяжкой перевели на английский как «Everуthing OK». Московские квартиры Мурзина пустовали. Как и старая квартира Саши. Что касается бизнеса Мурзина, то нельзя было понять, существует он ещё или уже нет. Фирмы, находившиеся прежде под контролем Мурзина, сохранились, только MG-банк, через который перекачивались деньги на Запад, был лишен лицензии и закрыт. Но остальная часть империи была восстановлена после нанесенного ей мощного удара. Правда, было невозможно понять, кто реально ею владеет. Была создана сложная система фирм, трастовых фондов и прочего, так что конечного бенефициара вычислить было крайне сложно. Это мог быть Мурзин. А мог быть и не он. Между тем для Йена, оказавшегося в аду тюремных будней, желание выяснить, жив ли Саша или нет и что с ним сталось, стало навязчивой идеей. Он страшился получить ответ: Саши Забродина больше нет, но и неведение стало для него настоящим адским огнем, который сжигал его, не переставая. В отчаянии он передал из-за решетки через адвоката указание детективам: мониторить поэтические сайты, на которых обычно публиковался Саша. Но обновлений не было. Последняя публикация датировалась 20 октября 2008 года. То есть буквально накануне отлета Саши в Агазе. Стихотворение состояло из двух частей. Тихое время. Холодный октябрь. Москва. Над головой набухают кровавые тучи. Ум в лабиринтах тяжелого темного сна мечется, стонет, отравленной явью измучен. Падают листья беззвучно, и падают дни в пропасть безмолвия и умирают в полете. Корчится запад в кипящей закатной крови, призраки страха по вымершим улицам бродят. Время безвременья. Тают мгновенья без слов. Сказано все и давно. И достанет ли силы ринуться в пропасть – и жизни и смерти назло, прочь из пространства, что стало для сердца могилой?.. … Грозный гул грядущей катастрофы в омертвевшем сердце пустота к пропасти протоптанные тропы шире, шире, небо без креста, воздух без желания и вздоха, ветер полон хлещущих дождей, грозной катастрофы гул и грохот ближе, ближе, громче и страшней Йен читал эти стихи в подстрочном переводе, но сердце его наполнялось ужасом. Саша предчувствовал. Знал. Господи, что же он наделал? Почему его разум помутился? Осознание того, что именно он и никто другой виноват в гибели Саши, пронзило Йена раскаленной стрелой. Он долгие месяцы заслонялся от этого осознания, потому что он не мог быть виноват, он же не хотел этого… Йен как будто чародей, призывал темные тучи, чтобы не дать яркому, обжигающему лучу солнца проникнуть в его душу, полную тьмы и смерти. Из его груди вырвался такой крик, что сокамерники застыли и в ужасе посмотрели на него, словно это кричал не человек, а существо из другого мира. В глазах Йена были боль, безумие и ужас. Но почти сразу он пришел в себя. Нет. Нет. Он не мог вынести этого яркого солнца. Ему нужна была тьма. Спасительная тьма. И после невыносимо ослепительного мига Йен Хейден годы провел во тьме. Превратившись в призрака, став бледным подобием самого себя. Он больше не искал Сашу. Тяжелая черная завеса опустилась над кровоточащим прошлым. Йен не впал в безумие. Но он больше ни к чему не стремился. Он уже не жил, а лишь существовал. И решение апелляционного суда скостить ему срок за недоказанностью ряда обвинений он воспринял равнодушно. Для него это уже ничего не меняло. Он отгородился от прошлого, больше не хотел смотреть в пустое будущее и был безразличен к настоящему. У ворот тюрьмы его встречали лишь два человека. Его адвокат Скоукрофт и никто иной как Кен Дентерс. Как ни странно, единственным человеком, который беспокоился о Йене все эти годы, оказался именно Кен, всегда являвший собой воплощение богатого бездельника, озабоченного только своими прихотями. Кену, впрочем, в эти годы тоже пришлось несладко. Он все больше сидел на кокаине, и в конце концов отец, потерявший надежду, что его отпрыск возьмется за ум и продолжит семейный бизнес, попросту лишил его наследства и перевел привыкшего к роскоши, изнеженного Кена на мизерное содержание. Кен тратил эти деньги преимущественно на порошок, а затем перешел на более дешевую дрянь. Кукольное личико стало стремительно портиться, Кен в панике продал свои дорогие автомобили, пустил деньги на пластические операции, пытаясь спасти свою драгоценную внешность. Но от наркоты не отказался. И теперь Йена встретило бесполое существо с лицом, напоминающим маску. Кен был похож на брошенную комнатную собачку, вилявшую хвостиком в надежде, что ее возьмут в дом. Йену было все равно. Он не возражал против того, чтобы Кен снова был с ним… Кен отчасти мог заполнить пустоту, в которой жил Йен. Выйдя на свободу, Йен быстро убедился, что от его бизнеса остались ошметки. И у него не было ни малейшего желания собирать все заново. Он планировал продать большую часть того, что осталось от бизнеса, и начать что-то новое, всё равно что. Хоть торговлю сантехникой. А главное – уехать из Сан-Франциско. Йен теперь ненавидел вид на Золотые Ворота. С его простором, ставшим пустотой, в которой висел мост ниоткуда в никуда. Йену хотелось жить там, где его никто не знает. Он готов был жить с Кеном, но быстро понял, что опустившийся капризный наркоман невыносим, даже несмотря на свою привязанность к Йену. Он снял небольшой офис в Сан-Франциско, занимался продажей остатков своего бизнеса и твердо намеревался переехать в Портленд. Кена ему было жаль, но он не знал, что с ним делать. И все чаще Кену он предпочитал секс в дешевых мотелях с молодыми проститутами, снятыми на улице или в каком-нибудь баре. Йену было плевать, что эти шлюхи не элитные. Все они одинаковы, разница только в цене. Только раз в жизни Йен встретил шлюху, которая… Но на этом Йен тут же опускал железный занавес, чтобы эта мысль не увлекла его в разрушенное, исковерканное прошлое. Йен задыхался в своем одиночестве. Ему даже не с кем было поговорить по душам. С Кеном, который все чаще пребывал под кайфом, разговаривать было бессмысленно. В любом случае это было все равно что беседовать с комнатной собачкой. Был, правда, Гор. Или его уже не было в живых? Йен не знал. И боялся узнать. Потому что Гор тоже был связан с его прошлым. С прошлым, которое погибло в огне, взметнувшемся в ночное небо над экватором. *** Мальта, июль 2014 года Неожиданный случай дал Йену шанс развеяться. Одной из фирм, находившихся пока еще в его руках, заинтересовалась европейская компания, специализировавшаяся на аэрокосмическом оборудовании. Йену предложили продать фирму, а также ее разработки. В прошлом Йен со смехом отверг бы такое предложение. Но прошлого больше не было. А в настоящем его не интересовало ничего из прошлого. Йена пригласили на переговоры в Европу. А точнее, на Мальту. Переговоры в одном из отелей близ Валетты шли довольно неплохо. Йен был уступчив, он хотел побыстрее сбросить с себя бизнес, который был бременем прошлого. А еще – ему было не по себе. По вечерам он стоял на скале над морем и вглядывался в темноту, в которой за горизонтом скрывался сицилийский берег, где стояла крепость Казиньяно. Йена неудержимо тянуло броситься в воду и доплыть до сицилийского берега. Увидеть крепость… Спросить у старой пинии... Черт, он гнал от себя эти мысли! Но неслышный зов, прилетавший на крыльях морского ветра, не давал ему покоя. И тут ему поступило необычное предложение от партнера по переговорам. - Йен, нам незачем торчать в этом отеле, - заявил Глен Вулфовиц, вице-президент европейской фирмы. – Предлагаю вот что. Завтра днем мы выйдем в море на яхте. Направимся к побережью Сицилии, по пути обсудим то, что еще не обсудили. К вечеру подойдем к Сицилии, прямо в море пересядем на другую яхту. На ней мой давний приятель Марк Венцель – устраивает вечеринку. Я приглашен и могу привести с собой вас. Согласны, Йен? Повеселимся, а на следующий день вернемся сюда, на Мальту. Йен пожал плечами. И согласился. Это был шанс увидеть Сицилию, хотя бы издали. Сам он не решился бы туда отправиться… Они отплыли из Валетты на следующий день. По пути Вулфовиц упомянул, что Венцель, к которому они плыли, был успешным издателем художественной литературы. Наряду с мейнстримом он публиковал и работы молодых, неизвестных авторов. - Кстати, он приятель Гора Итана. Знаете, того древнего чудака… Писателя, бунтаря из прошлого века. Яхта будет курсировать прямо напротив его замка… - Крепости, - автоматически поправил Вулфовица Йен, которого при упоминании о Горе прошиб холодный пот. - Да, Казиньяно! – с улыбкой кивнул Вулфовиц, не замечая, что с его собеседником творится нечто странное. – Отличное местечко! Советую напроситься к Итану в гости… Йен застыл. Он представил себе взгляд Гора… Нет, сейчас он не мог, не хотел даже представлять себе этого! Но у него было какое-то иррациональное желание снова, пусть даже издали, взглянуть на стены Казиньяно. Хотя что можно было разглядеть ночью? *** Казиньяно, июль 2014 года - Эта тварь сейчас на Мальте! – зеленые глаза полыхнули недобрым огнем. – Ты слышал? - Слышал. Успокойся. - Я спокоен. Хотя у меня огромное желание лично утопить эту гадину. - У меня тоже. - Я понимаю. Ты не можешь без санкции. Но мне-то она не нужна! - Он просил пока ничего не предпринимать. - Знаю, - вздохнул зеленоглазый. – Знаю. Для меня его просьба как приказ. Но он должен понимать… - Он всё понимает. Не беспокойся. - Я беспокоюсь, что он в очередной раз простит. Или опять захочет «последнего разговора»! Чем всё это кончилось? Ты помнишь? - Я всё помню. Он тоже. Он стал совсем другим. - Мы все стали другими, ты не находишь? – заметил зеленоглазый. - Разве это плохо? - Нет. Но самое главное, мы с тобой вместе. Уже почти шесть лет, а мне кажется, что мы снова встретились только вчера. - Мне тоже. - Подумать только, мы постарели на шесть лет… - Нет, Эрик. Мы помолодели. По телу Эрика пробежала дрожь, когда губы Майкла нежно коснулись его шеи. Сейчас он и впрямь чувствовал себя 18-летним юнцом, которого впервые в жизни обнимают. Он застонал от прилива чувств, спиной прижался к любовнику, чувствуя его твердый бугор. За эти шесть лет они изучили друг друга до самого последнего волоска на коже, до самой крохотной родинки. Они знали друг о друге всё, но каждый раз открывали друг друга как в первый раз. - Только мне, - шептали властные губы. - Только тебе, - вторил Эрик, зеленые глаза туманились, тело, по-прежнему сильное и гибкое как у юноши, изогнулось, из груди вырвался стон. Его любовник зарычал, стиснул его в железных объятиях. В открытое окно, за котором тонуло в сумерках Средиземное море, залетал теплый и влажный морской, который как будто тоже хотел присоединиться к их любовной игре. Но они никого и ничего не хотели принимать. Они были вдвоем и только вдвоем. Зеленоглазый Эрик, напоминающий звенящую натянутую струну, и его мускулистый любовник с темными глазами. Эрик знал, что способен отдавать свое тело только этому человеку. Не было в этом мире никого другого, кто имел бы право на зеленоглазого воина, только он, Майкл, в объятиях которого Эрик таял как воск, которому открывал и свое тело, и свою душу, и свое сердце, позволяя безраздельно владеть ими. Эрик готов был на все ради Майкла и ради того, кто Майклу дорог… А Михаил погружался в своего любовника словно в море – таинственное и бескрайнее. Закрытый, неприступный, жесткий Эрик открывался только ему, только ему одному, словно волшебный цветок в ночи, Эрик опьянял его своей нежностью, жаждой ласк, готовностью принадлежать только ему. И Михаил не нужен был никто кроме Эрика - безжалостного воина, преданного друга и трепетного возлюбленного. У Михаила не было никого кроме Эрика. И кроме сына. *** - Куда собрался? – Олег вцепился ухоженными ногтями в предплечья любовника. - Да отпусти, придурок, больно же! – вскрикнул тот. – Извращуга. Мало я тебе жопу плетью драл! - Можешь повторить, - улыбка на губах Олега была наглой и призывной. – Ты же знаешь, я только за. - Извращуга, - беззлобно пробормотал Владимир. – И из меня извращенца сделал. - Тебе же нравится. Думаешь, я не вижу? - Олежка, это для меня как вишенка на торте, все твои бдсм-заморочки. Есть – отлично, нет – да и хрен с ней, с вишенкой. Меня твои ягодки и так устраивают, - Владимир смял в сильных пальцах упругие ягодицы любовника. Олег прижался к нему, пристально глядя в карие глаза. - Но тебе ведь нравится? – повторил он. – Нравится меня плетью охаживать, а? - Ну, тебе это надо… - пробормотал любовник. – Кто тебя еще должен охаживать? - Правильно рассуждаешь, - протянул Олег, не отрывая глаз от Владимира и проводя кончиком языка по губам. - Вот тварь похотливая! – хмыкнул тот. – Ладно, сорри, не сейчас. Мне пора уже. - Так куда ты собрался, любовничек? - Работа, - посерьезнев, буркнул Владимир. - На ночь глядя? – в светлых глазах Олега сверкнула молния ревности. - На всю ночь,- спокойно выдержав его взгляд, произнес Владимир. – Ты же знаешь, я… - Знаю. Но все равно отпускать не хочу, - Олег уткнулся любовнику в мускулистое плечо. – Куда хоть отправишься-то? - Это не от меня зависит, - хмыкнул Владимир. – Куда прикажут. Я – телохранитель, мое дело охранять тела. - А как же мое тело? – игриво осведомился Олег. - А твое тело ты сам охранять будешь, - подмигнул Владимир. – И попробуй только не сохранить. Разом в море со скалы полетишь. - И полечу, - легко согласился Олег. – Сам полечу, если тебя не будет. - Куда я денусь? - Вова, я после того, что в Чамбе случилось… - Нас с тобой там даже не было! - Все равно, я всё думаю… А если бы ты там был… Если бы… Мне страшно. - Я и там выжил бы, - твердо сказал Владимир. – Ради тебя. *** - Так ты решил не ехать, Гор? Старик покачал головой. - Мне 93 года, - произнес он дребезжащим голосом. – Какая еще яхта, зачем? Я останусь здесь. - Тебя без проблем… - Знаю-знаю, доставили бы туда и обратно. Я не хочу напрягать кого-то. Тащить старого паралитика в инвалидной коляске – не самое приятное занятие. Да и мне это уже не нужно. Вы поезжайте. А я останусь. Здесь моя пиния. Я не хочу с ней расставаться. На земле мне осталось быть совсем недолго, и мне нравится быть в ее обществе. И в вашем тоже, мальчики. Но вы еще молоды. Развлекайтесь… - Ну, я не так уж молод… - Ты еще сопляк. А он – вообще младенец. Правда, младенцы – самые мудрые люди, только никто этого не знает. Глупость приходит с возрастом и опытом. Да-да, не удивляйтесь. Ступайте, мальчики, ступайте. Я подожду вас здесь. - Гор… - Знаю. Я не хочу его видеть. Не мне его осуждать и не мне прощать. Я давно отпустил его. Из своих мыслей. Из своей памяти. - Но я… - Знаю. Надеюсь, ты не наделаешь глупостей. - Я вообще ничего не хочу делать. - Правильно. Думаю, он все сделает сам. Потому что другого пути у него нет. И это мне тоже сказала моя пиния. Она не только моя, но и ваша тоже. Не забывайте об этом, когда меня не станет. А не то я буду являться вам в страшных снах. Вы же с ума сойдете, если будете видеть меня каждую ночь. - Гор, прекрати! Да мне и самому… - Знаю, что ты скажешь. Нет. Венцель – твой издатель. Он издал уже два твоих романа, что совсем неплохо для твоего возраста. Он тебя пригласил, и ты не можешь обидеть его, не приехав. - А я… - А ты тоже должен там быть. Потому что там будет он. Ступайте, мальчики, веселитесь. Да хранит вас Господь. И белые львы. *** Близ побережья Сицилии, июль 2014 года Йен испытал облегчение, когда ему сказали, что Гора не будет на вечеринке. Тем лучше. Тем лучше, тем лучше. Потому что уже от осознания того, что он находится совсем близко к побережью Сицилии, к Казиньяно, Йену становилось не по себе. Нет, он не жалел, что поехал. Он знал, что есть такая психологическая практика: хочешь избавиться от прошлого - проживи его снова. Довольно сомнительное утверждение, но Йену теперь хотелось, чтобы оно оказалось правдой. Ему хотелось взглянуть на Казиньяно издали. Увидеть старую крепость и понять, что прошлое осталось в прошлом. Что нужно двигаться дальше. Что… Вечеринка на яхте издателя уже гремела вовсю. Яхта была огромной, она скорее походила на небольшой круизный лайнер. Такие яхты обожают арабские шейхи и русские олигархи. Издатель арендовал ее у одного из своих израильских друзей. Он со смехом рассказывал, что эта яхта использовалась как плавучее казино. В Израиле запрещены азартные игры, поэтому их любители, располагающие хорошими деньгами, посещают такие яхты, плавающие в международных водах Красного и Средиземного морей, на которые юрисдикция Израиля не распространяется. И сейчас на этой яхте в шикарно отделанной кают-компании вовсю шла игра в рулетку и покер. Йен презирал азартные игры и предпочитал оставаться на верхней палубе, где подавали выпивку, играла музыка и гости вели оживленные разговоры. Публика была весьма разношерстной: респектабельные бизнесмены, представители богемы и литературных кругов Европы, какие-то невнятные личности. И разумеется, немало молодых дам и мужчин, судя по всему, принадлежавших к сфере эскорт-услуг. Йен в глубине души опасался, что к нему будут относиться как к прокаженному. В Америке его имя, некогда ставшее синонимом успеха, теперь стало синонимом позора. Двери высшего общества, в котором Йен любил блистать, закрылись для него навсегда. Но на этой яхте среди бескрайнего простора Средиземного моря никому не было дела до того, кто такой Йен Хейден. Да, всё что-такое слышали… Но это было давно и уже мало кого интересовало. Здесь Йен был просто еще молодым и довольно интересным мужчиной, явно при деньгах… По большому счету, Йену сейчас хотелось просто напиться. Возможно, до неприличия. Познакомиться с одним из шикарных мальчиков, которых здесь было немало, и трахнуть его в укромном уголке. Но выпив всего пару глотков шампанского, Йен понял, что не хочет пить. И не хочет знакомиться ни с каким шикарным мальчиком. Ему давно это надоело. И он здесь был не для этого. Он прибыл на эту яхту, чтобы взглянуть на сицилийский берег. Увидеть силуэт Казиньяно, хотя вряд ли старую крепость можно было разглядеть во тьме… Йену вдруг показалось, что порыв морского ветра донес до него неслышный зов. Ему снова, в который раз, стало не по себе. То был зов Казиньяно. Крепость была там… далеко и в то же время близко. Недосягаемая и желанная… Когда-то он сделал ошибку. Ему говорили, что он должен измениться… Это шептала ему старая пиния… Нет, все это чушь. Ерунда. Зов Казиньяно – ерунда. Белые львы – наваждение. Саша… Саша… Саша исчез навсегда. Им никогда больше не встретиться. Никогда. Его сероглазого поэта больше нет. Его утянул во тьму лютый враг. Йен закрыл глаза, постоял так минуту, чтобы избавиться от мрачных мыслей, а затем подошел к борту и стал вглядываться в ночное море. Справа по борту были видны далекие огни сицилийского берега, и где-то там была старая крепость. В темном, бескрайнем просторе Средиземного моря мерцали ходовые огни кораблей. Ветер был теплым и влажным, огромная яхта чуть покачивалась на волнах. За спиной Йена на ярко освещенной палубе звучала музыка, слышались веселые голоса многочисленных гостей. И тут Йен почувствовал на себе чей-то взгляд. Упорный, пристальный. И очень недобрый. На него в жизни часто смотрели недобро. Даже чаще всего так и смотрели, чуть маскируясь доброжелательными или откровенно натянутыми улыбками. Он давно к этому привык. Так было всегда. И он знал, что так будет всегда. Это его плата за то, что он всегда стремился к свободе. И не просто стремился, но и завоевывал ее – каждый день, каждый час, каждую минуту. И недобрые взгляды служили подтверждением того, что он – на правильном пути. Но этот взгляд… Он не видел человека, который пристально смотрел на него. Но, даже не оборачиваясь, Йен уже знал кто это. Тот, кого давно не было в живых. Тот, кто погиб той страшной, такой же влажной и душной ночью, разорвавшейся мощной вспышкой, разлетевшейся каменными обломками, погребающими под собой все его надежды. И его любовь. Единственную, странную, непостижимую. Этого не могло быть. Не могло. Йен редко испытывал страх. Но сейчас его охватил страх. Мистический страх, возникающий, когда человек сталкивается с тем, чего в принципе не может существовать. С необъяснимым. Невероятным. Пугающим. Он сделал глоток шампанского из фужера, резко обернулся. И замер. Фужер выпал рук, разлетевшись на сотни мелких осколков и брызг. Но он этого даже не заметил. Потому что увидел те самые глаза. Глаза, которых увидеть не мог. Потому что того, кому эти глаза принадлежали, уже не существовало. Широко распахнутые серые глаза, полные нечеловеческой, львиной властности, были устремлены на него. Когда-то в них была любовь. Была грусть. Была радость. И в самом конце была боль. Жгучая, пронзительная, отчаянная. И сейчас на него смотрели те же глаза. За годы, прошедшие с той ночи, боль в этих глазах превратилась в серый лед. Безжизненный. Не оставляющий надежды. И еще в этих глазах было нечто нечеловеческое. Это был взгляд не человека, а взгляд льва: с царственным спокойствием и неумолимостью смотрящего на свою жертву. И вдруг все исчезло. Обладатель серых глаз улыбнулся крепкому брюнету и о чем-то с ним заговорил. Он узнал и этого брюнета, который смотрел на собеседника так, как смотрит на повелителя воин, готовый исполнить любой приказ… Все сходилось. Он узнал обоих. Тех, кто исчез бесследно той ночью, испарился в огненном аду, творцом которого был он, Йен Хейден. Эти двое по-прежнему были вместе. Оба. И у них было то, чего так и не получил Йен: любовь. Он принес любовь в жертву своей гордости, эти двое принесли всё в жертву любви. И теперь она была у них. Она их не оставляла. И не оставит. Йену вдруг стало нечем дышать. Как будто взгляд серых глаз выкачал из его легких весь воздух. Годы, проведенные в пустоте, холодной пустоте, с той самой ночи, разорвавшейся ослепительной вспышкой, закончились. И рядом снова были волны. И снова они казались спасительными. В них можно было спрятаться. Исчезнуть. Раствориться. Забыть обо всем. Теперь уже навсегда. И он сделал шаг по лестнице, которая вела на нижнюю палубу. Туда, где вода была рядом. Он знал, что подняться ему уже не суждено. *** Саша вздрогнул, когда рука его спутника сжала его руку до боли. - Спасибо тебе, - тихо прошептал тот. - За что? - За то, что удержал меня. За то, что позволил ему самому уйти, - Я ему ничего не позволял. И не принуждал. Он сам понял, что у него нет выбора. Есть только путь. Вопрос в том, что захочет ли он пройти его до конца. Точнее, проплыть. Казиньяно совсем рядом. Но он не выберется на берег, пока не поймет, что иного берега нет. Есть только тьма, в которой он будет плыть вечно… На палубе звучала веселая музыка, гости веселились. Никто даже не заметил, что Йен Хейден исчез во мраке ночи. Только эти двое стояли, не замечая всеобщего веселья. Молодой человек с серыми, прозрачными глазами и темноволосый мужчина, у которого правая половина лица была темнее левой, словно опалена огнем. - Пойдем, Старший, - тихо сказал молодой человек. – Нам здесь больше нечего делать. Владимир уже ждет в лодке. - Ты уверен? - Да. Сегодня ты просто обнимешь меня. Просто обнимешь. И не отпустишь до рассвета. Не отпустишь ведь? - Не отпущу, - темная тень исчезла с лица, оно вдруг стало удивительно светлым. ЭПИЛОГ Казиньяно, май 2017 года Прошло еще три года. Саша проснулся на рассвете от мерзкого пиликанья будильника. Он с удовольствием проспал бы и до полудня, но сегодня утром в Казиньяно опять должны были прибыть очередные важные гости. Речь шла о гуманитарном кризисе, вызванным военным конфликтом в одной из не таких уж далеких стран, и о том, как притушить конфликт, а также предотвратить гуманитарную катастрофу. Казиньяно была площадкой для секретных переговоров. Саша, после смерти Гора два года назад ставший хозяином старой крепости, формально лишь предоставлял место для конфиденциальной встречи. Но он тоже должен был там присутствовать. Он присутствовал на всех подобных встречах, такова была судьба. Иногда он даже завидовал Гору, упокоившемуся под старой пинией. Гор тоже никуда не ушел, как и Эм. Саша ощущал его присутствие, как присутствие Эма. Они всегда ждали его под старой пинией, вокруг которой кружили белые львы – стражи Казиньяно. Старший, увы, предпочитал оставаться в тени. Саша рассказывал ему о конфиденциальных встречах, которые проходили с участием гостей из разных стран, а тот лишь отдавал необходимые распоряжения, если в них была нужда, чтобы реализовать то, на что давал согласие его Младший. Или предотвратить то, на что Младший согласия не давал. В эту тайную схему были включены также Михаил и Эрик, зачастую выполнявшие секретные поручения. Владимир, как всегда, отвечал за безопасность, Олег же ограничивался только врачебной деятельностью, если в ней была нужда. Саша знал, что встреча будет трудной. И что от него не так уж много зависит, хотя другие думали иначе. Ему не хотелось вставать. Он смотрел на спящего глубоким сном Старшего, который даже не отреагировал на будильник. Лучи рассвета заливали их спальню, падали на лицо, ставшее родным и любимым. Пусть на нем и остался темный след страшного взрыва в Агазе… Старший отказался делать пластическую операцию. - Может, мне еще и губы силиконом надуть? – мрачно сказал он. Саша не настаивал. И не только потому, что странный след, похожий на тень, не уродовал лицо Старшего, скорее придавал ему демоническую привлекательность. Этот след был напоминанием о прошлом, о котором нельзя было забывать. Чудовищный взрыв почти десять лет назад едва не унес их обоих в могилу, но вместо этого спаял их воедино. Потому что, ринувшись навстречу смерти, готовившейся поглотить в своей огненной пасти человека, которого он любил, Саша сделал свой выбор. Смертельный огонь, через который они вдвоем прошли, избавил их от тьмы. В ту минуту произошло много странного. Старший потом говорил, пусть скупо и неохотно, что за несколько мгновений до взрыва перед ним возник белый лев, в котором странным образом узнавался Эм Нуцци. Старший, сидевший в кресле, встал, не понимая, явь это или галлюцинация, а лев бесшумно и мягко прыгнул на него. Инстинктивно Старший отскочил в сторону, а лев снова прыгнул на него, как будто загоняя в угол... Лишь потом Старший понял, что лев заставлял его покинуть место, где он непременно погиб бы, и направлял в относительно безопасную часть зала. В тот момент в лобби отеля ворвался Младший. Он тоже показался Старшему похожим на льва и тоже буквально прыгнул на него, что-то крича. Старший даже не понял тогда, что именно, и лишь потом уже пришло осознание. - Не отдам, не отдам, не отдам! – кричал, точнее, рычал Младший. И тут их ослепила яркая вспышка, раздался глухой, но мощный взрыв, все вокруг вздрогнуло и стало осыпаться, рушиться… Они упали на пол, Младший впивался губами в губы Старшего, словно это могло спасти жизнь им обоим, сжимал его в объятиях, пытаясь защитить от надвигавшегося огненного шквала. А вокруг были видны силуэты белых львов, которые защищали их от смерти… Мистика это была или нет, но основная ударная волна прошла чуть в стороне. Вокруг рушились тяжелые конструкции, всё превращалось в ад, но их почти не задело. Лицо Старшего было обожжено, правая рука сломана, у Младшего выгорели брови и волосы, задевшая его конструкция сломала несколько ребер... Но все это выяснилось потом. Потом… А после оглушительного грохота настала такая же оглушительная тишина. Наверное, эта тишина длилась всего несколько мгновений. Но они смотрели друг на друга, понимая, что оба живы. Что они вместе прошли через огненный ад. Это было главным, а все остальное… А все остальное шло, как ни странно, по плану, разработанному ранее. После возвращения Старшего из «владимирского плена» Саша стал все больше задумываться о том, что им обоим следует исчезнуть. Надолго. Быть может, навсегда. Потому что Мурзин всё равно останется раздражителем для многих. Слишком многое он знал. Слишком ко многому был причастен. Его не оставят в покое. Старший с этим был полностью согласен. Оба они понимали, что так просто скрыться у них не получится. Это когда-то люди бежали – на Дон, в Сибирь или просто в соседнюю губернию, где никто их не знал, и жили там спокойно. В современном мире, который все больше просвечивается, в котором каждый шаг человека фиксируется, скрыться почти невозможно. Почти. Но у них теперь были союзники. Белых львов было не так уж мало в этом мире, и они готовы были помочь. О намерении Мурзина и Саши исчезнуть знали единицы из их окружения: Владимир, Михаил, пара людей из охраны. Разумеется, знал Эрик, ибо без него обойтись было просто нельзя. Олег ничего не знал до последнего момента. Но знали некоторые влиятельные люди не только в Москве, но и в других столицах. Люди, которым можно было доверять. Белые львы. Геннадий Мурзин и Александр Забродин должны были исчезнуть сразу после тайной конференции в Агазе. И они исчезли. Устроенный обезумевшим Хейденом взрыв ничего не изменил. Даже, напротив, оказался как нельзя кстати. Теперь Забродин и Мурзин официально числились среди тех, чья судьба осталась невыясненной. Их не было ни в списках погибших, ни в списках выживших. Четыре человека из охраны получили серьезные ранения. Остальные - менее серьезные. Те из телохранителей, кто оставался на ногах, сразу после взрыва довели Сашу и Геннадия до припаркованной вдали неприметной машины и сами сели в такую же. Они домчались до небольшой площадки на окраине Агазе. Там их ждал вертолет, который должен был доставить их в Бенин. А в Бенине их должен был встречать Эрик. Но Эрик встречал их уже здесь. На вертолетной площадке. Он не выдержал и прилетел сам, и таким обезумевшим зеленоглазого Эрика не видел еще никто и никогда. Эрик прилетел сюда, в Агазе, потому что уже знал: взрыв организовал Хейден. Эрик уже не верил, что Саша и Геннадий остались в живых. Он прилетел, чтобы уничтожить Хейдена. Самообладание Эрику отказало. Он понимал, что все это нерационально, что месть должна быть тщательно подготовлена, но мысль о том, что сын его Майкла погиб, сводила Эрика с ума. Тем более, что он тоже чувствовал свою принадлежность к львиной стае, а гибель вожака для львов всегда тяжела… Когда Эрик увидел Сашу живым и почти здоровым (сломанные ребра, опаленные волосы и брови не в счет), он едва не сошел с ума – на сей раз от радости. Эрик издал нечто вроде победного вопля бушменов (ведь родом он был из Южной Африки) и затолкал Сашу и Мурзина в вертолет, который тут же взял курс на Бенин. Там уже ждал самолет, вылетавший во Франкфурт. Для отвода глаз. Потому что Саша, Мурзин и Эрик снова отправились в джунгли. И там они провели около месяца… В обществе аборигенов и белых львов. Там же была и мать Эма. И Эм тоже был с ними. Но связь с миром не прерывалась. Особенно у Киллерса, который в первый же день слил информацию спецслужбам США о причастности Хейдена к теракту и о многом другом. После того как Хейден оказался под арестом, можно было не опасаться, что он начнет их преследовать. А затем начались странствия по миру. Сингапур, Бутан, Иордания, Аргентина, Канада… Всюду они жили недели по две-три и всюду – под разными именами, чтобы запутать следы. Наконец, они прибыли в Казиньяно, где их и встретил Гор. А также старая пиния. С тех пор они жили в древней крепости. Уединенное место, полное тишины, покоя и морского ветра… Туда же перебрался Михаил. Там же обосновалиcь Олег с Владимиром. Жизнь стала совсем непохожей на ту, что была в подмосковном доме. Та жизнь с ее жестокими сексуальными играми и прочим осталась в прошлом. Каждая из трех пар теперь жила своей жизнью. Хотя негласное доминирование пары Старший/Младший сохранялось. Но если раньше этот мир существовал изолированно, безо всякой цели, то теперь он незаметно оказался вплетен в живую ткань чего-то неизмеримо большего, иного мира, средоточием которого стал Младший. Душа старой крепости приняла белых львов, и те, кто поселился в ней, стали членами львиной стаи. Понемногу все начинали понимать: белые львы приходят в мир не для того, чтобы переделать, преобразить его, но чтобы удержать от неминуемого падения во тьму. Эти посланцы небес и незаметные стражи встречаются везде: и там, где решаются судьбы мировой политики, и там, где правит бал алчность, и там, где живут отчаявшиеся бедняки. В роскошных дворцах и безвестных деревушках, в каменных джунглях больших городов и в джунглях Африки, на океанских кораблях и в бредущих по пустыням караванах… Они не спускаются с небес, они вырастают из людей, зачастую кажущихся другим недостойными, презренными, отверженными. Ибо сказано: «истинно говорю вам, что мытари и блудницы вперед вас идут в Царство Божие». Извращения – лишь короста красоты. Тьма – короста света. И если есть короста, есть тьма, то обязательно должен быть свет. И он пробьется. «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его»… Истина – не там, где всё стройно и логично. Хотите найти истину - ищите там, где что-то неправильно. Истина начинается именно там, в том, то выбивается из привычного порядка. И Саша начинал понимать, что его край серых озер, а также странный мир, который создал вокруг себя Старший, были лишь преддверием новой жизни, наполненной иным смыслом. Жизни не для себя, но для других. Ибо без жертвенности нет любви, а без любви жизнь перестает быть собой, превращаясь в блуждание по лабиринтам тьмы. Саша больше не мыслил жизни без Старшего. Он знал, что они – одно. Когда-то Старший взял его за шкирку, но не стал ломать, не стал переделывать под себя, а просто заставил его пройти через то, через что следовало пройти. И сам шел рядом с ним. Они вдвоем шли по лабиринтам – сначала сладострастия и похоти, потом болезненной привязанности, с их душ и сердец понемногу слезала короста, обнажались кровоточащие раны, чтобы в муках родилась новая жизнь. И эта жизнь была полна любви – двух очень разных и очень сильных людей – сильных каждый по-своему. В Казиньяно часто наведывались гости – самые разные: от политиков и бизнесменов, до никому неизвестных врачей, мелких клерков… Сюда приходили не за приказами и не за советами. В разговорах, зачастую происходивших под старой пинией, а нередко и в молчании, находились ответы на вопросы, что делать и как поступить. Белые львы кружили по всей земле, зная, что грядут новые Темные века, что мир снова погружается в пучину вражды и ненависти, и потому во что бы то ни стало следует сохранить таинственные нити, без которых мир погибнет, ибо иначе оскудеет любовь, а с ней прекратится и жизнь… И все же именно Саше приходилось принимать решения. Так же как и прежде. Все нити сходились к нему. Почему именно к нему – он так и не понимал. Он по-прежнему не чувствовал в себе ни мудрости, ни силы. Вокруг него были люди и мудрее, и опытнее его. И сильнее. И все же именно он был центром этого странного мира, находившегося как будто на перекрестке разных вселенных. Может быть, потому что дело не всегда в мудрости и силе. Дело в другом. Пыль минувших веков, ветром времени вечно гонима, оседает на крепость, стоящую тысячи лет. Гаснет солнце любви, и становится вера незримой, в катакомбах души сохраняя горящий завет. Пусть беснуется тьма, эта вера вовек не исчезнет, в катакомбах души не погаснет священный очаг, даже если везде раздаются жестокие песни, а из пыльной земли только мертвые колья торчат. Эту веру вливают в усталые души посланцы, Что приходят в наш мир Из таинственных, дальних земель: рухнут тысячи царств, и закрУжатся новые в танце, чтоб затем умереть... Не печалься. Надейся. И верь. В катакомбах души из огня появляются реки, проникая во все незаметные поры эпох, и любовь возродится и к нам возвратится навеки, и не будет уже на земле ни господ, ни рабов. Эту крепость любви не разрушит удар катастрофы, и в уныния мрак золотая ворвется звезда, коль далекой весной на безводную землю Голгофы тихо капала кровь с возведенного наспех креста. Саша не переставал писать. Он писал стихи и снова писал тексты песен. Но уже не под своим именем, а под разными псевдонимами. Некоторые песни на его слова, которые опять исполняла группа Лехи, были довольно популярны. Но имени автора слов никто не знал. Потому что слава - ничто. Слава проходит, но остаются слова. Если эти слова полны жизни, которой можно поделиться с другими. Если в этих словах живет любовь. Под псевдонимами Саша опубликовал и два романа, как в России, так и в европейском издательстве Венцеля, с которым свел его Гор. Третий роман был на подходе. Но самый первый свой роман о шотландском графе – авантюристе Саша так и не опубликовал. Потому что этот роман писался в годы его блужданий во тьме. В нем описывалась тьма, но из этой тьмы не было выхода. А сейчас выход был. Саша это узнал. Но его герой так и остался во тьме. Как и Йен Хейден. Саша знал о новом поверье, распространившемся среди окрестных жителей. Они уверяли, что каждую ночь в море можно увидеть человека, плывущего к берегу, над которым стоит старая крепость. Этот человек плывет к берегу, но никогда на него не выходит. А на берегу стоят белые львы и пристально вглядываются в морской простор. Плывущего в море человека неоднократно замечали и с прогулочных яхт, и с рыбацких лодок. К нему даже пытались подойти, чтобы спасти, но всякий раз он исчезал как призрак. А затем появлялся снова и снова, чтобы плыть к берегу, но так и не выйти из морских волн, полных тьмы. Саша знал, что этот человек так и будет плыть к берегу. Долго. Очень долго. Йен Хейден обречен плыть к берегу, где его ждут белые львы. И он выйдет на берег, если захочет преобразиться. Очиститься. Стать белым львом. И пока он сам не примет это, он будет плыть и плыть, захлебываясь тьмой. Годы. Столетия. Кто знает? *** Сильная рука Старшего легла ему на плечо. Саша повернул голову, на пухлых губах появилась улыбка. Старший любил эту улыбку. Его Младший был уже 33-летним мужчиной. Но эта улыбка была открытой, доверчивой, искренней, мальчишеской. На лице Младшего эта улыбка возникала только утром, когда Старший просыпался. Пусть они оба изменились, но любовь не изменялась. Она лишь пылала все ярче и ярче. Солдат Мурзин когда-то завоевал в трудной, даже смертельной битве сердце молодого парня. Который поначалу и не любил его. Но он все-таки разжег это пламя в Младшем, хотя и провел его по кругам ада. Но по этим кругам шел и он сам. Без Младшего он никогда не очистился бы от налипшей на его душу и сердце скверны. Младший стал его спасением от алчности и жестокости, которые уводили его во тьму. Младший пролил на него свет своих серых глаз-озер, чтобы преобразиться самому и преобразить его. А Младший смотрел в темную глубину его глаз. Когда-то он страшился этой глубины, ибо не видел в ней ничего кроме жестокости и тьмы. Но сейчас это был прозрачный мрак, полный любви. Словно чистая вода из серых озер наполнила глаза, в которых прежде полыхало темное пламя. Пухлые губы потянулись к жестким губам Старшего и встретили их поцелуй. Сильные руки Старшего обвили Младшего, тот блаженно улыбнулся и расслабился, доверчиво прижимаясь к любовнику. Вообще-то Младшего в постели приходилось завоевывать снова и снов, но на рассвете он становился мягким и податливым как воск, а глаза приобретали удивительную прозрачность, снова превращаясь в бездонные озера, полные любви, в которых тонул взгляд Старшего… Это была нежность, в которой рождалась сила, способная преодолеть всё. Эта была нежность, в которой жила любовь, которой суждено возрождаться во всех мирах и вселенных, вопреки времени, ибо настоящая любовь не знает времени, она живет в вечности. Лучи рассвета заливали спальню. За окном что-то шептала старая пиния, полная мудрости и спокойствия, а вокруг несли свою стражу белые львы. КОНЕЦ