Wanna Be Yours

Впервые Чонгук встречает Ким Тэхёна, как ни странно, не в здании университета и даже не во дворе. Он сидит в вагоне метро, ссутулившись над «Парфюмером». Он только что порезал о страничку палец, но есть вещи, которые на данный момент волнуют его намного больше — например, задушит ли Гренуй Лауру Риши. На соседнее сиденье опускается вес. Чонгук не придаёт значения тому, что в вагоне ещё куча свободных мест. Ему встречались всякие фрики, и он уже давно вырос из мыслей о том, что, если сели рядом, то обязательно заинтересованы. Но он не может не обратить внимания на ноги, стоящие на полу рядом с его. На улице не жарко, Чонгук утром радовался дольше положенного — можно наконец-то обуть ботинки, которые ему достались за бесценок. Грубая подошва, плотные шнурки, матовые незаметные люверсы. И, самое главное — ортопедическая стелька. Чонгуку всего двадцать два, но заботиться о здоровье нужно смолоду. К тому же это облегчает нагрузку для его спины, которая и так страдает от вечно набитого рюкзака и жёсткого матраса в общежитии. И рядом с его гриндерами стоит стопа в… Что это? Шлёпки? Босоножки? Мюли? Кожаные туфли с открытой пяткой. Чонгук бы посмотрел на этого человека вечером — дождь обещали, вообще-то. — Молодой человек, у вас кровь. И перед лицом Чонгука появляется чужая рука с пластырем. Телесного цвета, без рисунка — Чонгук успевает разглядеть, перед тем, как окинуть неудомевающим взглядом того, кто ему этот пластырь протягивает. Чонгуку всегда предпочтительно как можно больше личного пространства. В общежитии он раньше всех просыпается, чтобы сходить в душ, завешивается шторкой, которую собственноручно прикручивал между двумя ярусами кровати, а на парах садится за непопулярный первый ряд. Поэтому он не ожидает приближения пальцев практически к самому лицу. Поэтому его выражение становится то ли отвращённым, то ли озлобленным, и поэтому, наверное, человек-не-умеющий-подбирать-обувь свою руку отдёргивает. Чонгук молча забирает пластырь, заклеивая рану. Пожалуй, это хорошо, что незнакомец оказался таким заботливым. Потому что книга у Чонгука библиотечная, не хотелось бы её запачкать. — Что читаете? И после этого вопроса Чон Чонгук начинает верить в судьбу. Эта вера подкрепляется и позже, когда я-одеваюсь-по-погоде-у-меня-просто-крапивница, уже в другой обуви, встаёт у кафедры рядом с преподавателем и представляется как Ким Тэхён. Он подаёт оборудование, заполняет журналы, переключает слайды. Иногда читает лекции и проверяет работы. Чонгук засматривается, когда тот кусает ластик на карандаше, вчитываясь в неразборчивый почерк. Его однокурсницы на перерывах вокруг Тэхёна толпятся, но тот только делает шаг назад и смущённо улыбается, обращаясь исключительно на «вы».

***

Чонгук никогда не был образцовым студентом. Но он пересаживается поближе, чтобы лучше слышать и видеть, когда преподавателя заменяет новый аспирант. Ким Тэхён носит жилеты в ромб поверх однотонных рубашек и широкие штаны. Иногда брюки-сигареты или классические со стрелками, свитеры крупной вязки, струящиеся блузы. Мало кому идёт зелёный, но Ким Тэхён для этого цвета был создан. Нет, скорее, наоборот — зелёный цвет был создан для Ким Тэхёна. Чонгук никогда не замечал за своей физико-математической натурой страсть к искусству и наклонности эстета. Но всё бывает в первый раз, и в сотый тоже. Чонгук неделю ходит пешком, вместо того, чтобы ездить на автобусе, и сэкономленных денег хватает на новый альбом — в старом листы закончились, хоть он и использовал их с обеих сторон. Первый портрет получился кривым и совершенно непохожим — только левый глаз с двойным веком отдалённо напоминал оригинал. Но вот, спустя полтора месяца практически ежедневной практики, на него с бумаги смотрит Ким Тэхён. С лёгкой ухмылкой и приподнятой бровью — так он смотрел на Чонгука предыдущим вечером, когда они оба задержались в читальном зале. Пожилая библиотекарша вышла, и они расшумелись за обсуждением. Сегодня у них такого шанса пообщаться не будет — у Тэхёна совсем по учёбе завал. Он рассказал Чонгуку об этом утром, когда они столкнулись в коридоре. Забавное совпадение — ровно неделю назад произошла такая же ситуация, только стопку книг уронил Чонгук. В этот же раз именно он помогает донести учебники, опаздывая на пару. Но это того стоит — его одаривают широкой довольной улыбкой. Её Чонгук тоже запечатлит на бумаге. В библиотеке их университета приятная обстановка, однозначно способствующая обучению. Светлые стены, ряды стеллажей в одной половине помещения, и дубовые столы с настольными лампами в другой. Шеренга стационарных компьютеров вдоль стены и портреты классиков на ней. А ещё панорамные окна с видом на оранжерею биофака. Чонгук, щурясь, наблюдает, как Тэхён в этой оранжерее воркует над горшками с крошечными росточками. К его нагрудному карману прицеплен плеер, из ушей торчат наушники. Светлые уложенные волосы колеблются от покачиваний головой в ритм — Чонгуку очень хочется узнать, что Тэхён сейчас слушает. Может, мягкий джаз? Или тяжёлый рок, под который только и трясти чёлкой до головокружения? Или альтернативу с неоднозначным текстом? У Чонгука сейчас играет именно она. Поют про глаза-океаны, и у Чонгука в голове именно они. Карие, узкие, хитро прищуренные, обрамлённые пушистым веером прямых ресниц. Они такие, когда Тэхён смеётся, когда что-то спрашивает. Они были такими, когда Тэхён сказал «на тебе этот свитер сидит лучше, чем на мне». Чонгуку было холодно, но после этой брошенной фразы к щекам прилил жар. Чонгуку всегда предпочтительно как можно больше личного пространства. В общежитии он раньше всех просыпается, чтобы сходить в душ, завешивается шторкой, которую собственноручно прикручивал между двумя ярусами кровати, а на парах садится за непопулярный первый ряд. Но когда Ким Тэхён крутится поблизости, обнимает, треплет за волосы, цепляет за руку, Чонгуку не неприятно. Чонгуку только хочется ещё. Он никогда до этого не влюблялся, поэтому ничего не понимает. Не понимает, почему ему внезапно мало, почему он резко стал таким жадным до чужого внимания, но, как только внимания становится больше, чем обычно, сразу отталкивает. Не понимает, почему, сам по себе воспитанный и знающий этикет, не может перестать пялиться. Тэхён мимо столов со своим подносом не идёт, а плывёт. Он садится на выделенное для аспирантов место и улыбается своим мыслям. Чонгук чувствует себя сталкером, пряча взгляд. Многие студенты, студентки (и даже преподаватели) сворачивают шеи, когда он двигается мимо. Да, Чонгук согласен, что Ким Тэхён, его пшеничные волосы и косой пробор — запретное сочетание. Но он выдерживает и не ведёт даже бровью, до тех пор, пока аспирант не хватает вилку и не принимается за ланч. Чонгук сидит по диагонали — удобно наблюдать, но сам объект наблюдения пристального взгляда не заметит. И он прячет свою улыбку за сдобой с маком, когда замечает удивление, мазнувшее по чужому лицу. Тэхён оглядывается по сторонам, прежде чем развернуть конверт, до этого спрятанный за салфетницей. Чонгук дожёвывает и облегчённо выдыхает. Он беспокоился, что эту бандероль обнаружит кто-то другой. Он для этого и прикрепил записку, осведомляющую, что это персонально для Ким Тэхёна. Из соображений безопасности пришлось подписать, и Чонгук выдыхает ещё раз, когда тэхёнова любимая шоколадка съедается им же. Его ищут взглядом, и Чонгук благодарен себе утреннему, что не поленился провести десять минут перед зеркалом, вставляя линзы — он может разглядеть розовый румянец чужих щёк. Он ведь и не подозревает, насколько прекрасен. Насколько красив, не только лицом и телом, но и душой — поразительной, открытой нараспашку. Не для всех, но для Чонгука. И насколько это нараспашку Чонгука задевает за живое. Он чувствует себя особенным, и от этого становится страшно — что, если Тэхён его таким особенным не считает?

***

Иногда Чонгуку становится по-настоящему интересно, что творится у Ким Тэхёна в голове. Не только, когда он, сидя в метро, устремляет взгляд на какой-нибудь поручень и не отзывается. Ещё и тогда, когда он вот так, ни с того ни с сего, преподносит Чонгуку подарок. Свитер. — Это тебе в благодарность за вчера. Странная благодарность. Слишком масштабная, особенно если учесть, что свитер кашемировый, а он всего лишь пригласил Тэхёна к себе под зонт. Чонгуку всегда предпочтительно как можно больше личного пространства. В общежитии он раньше всех просыпается, чтобы сходить в душ, завешивается шторкой, которую собственноручно прикручивал между двумя ярусами кровати, а на парах садится за непопулярный первый ряд. Но когда Тэхён берёт его под руку и соприкасается бёдрами, стараясь укрыться от дождя, пульс Чонгука заходится далеко не от недовольства. На следующий день он впервые угощает кого-то своей выпечкой. Не считая Сокджина, который, вообще-то, этой выпечке его и учил, и Хосока, который просто всегда идёт в комплекте с Сокджином и его едой. Тэхён довольно мычит, и Чонгук впервые ловит себя на таком остром желании прикоснуться к чужим губам. Не из-за того, что они в крошках, а просто потому что. Они покраснели, они выглядят мягкими и они просто, просто… Тэхён, ухмыляясь, облизывается. Чонгук отворачивается. А потом ему снится… всякое. Он не может сконцентрироваться на паре, не может разобрать слов, когда они произносятся этим голосом. Не может вслушаться в смысл, когда они читаются этими губами. Чонгук подумывает о том, чтобы признаться. И он пишет письмо. Потом рвёт его. Потом ревёт над ошмётками. Звонит хёнам и едет к ним на ночёвку. Ему обещают мороженое и жилетку поплакаться. Засыпая, он всё равно думает о Тэхёне и свитере, который пахнет его одеколоном.

***

Чонгук ёрзает в кресле, не в силах унять восторг и предвкушение. В кружке остывают остатки американо — хотелось латте, но наличных не хватило — и, возможно, то, что он чувствует себя таким возбуждённым — последствия употребления кофеина. Но он и проснулся сегодня окрылённым и воодушевленным. Он был готов. Кожа покрылась мурашками, под ней томилась сладкая надежда, по венам струилась уверенность. Этой уверенности только прибавилось, когда Тэхён согласился прийти сюда. Это не кафетерий университета, не библиотека, не метро. Это однозначно новый уровень — кофейня в центре, которая слывёт идеальным местом для первого свидания. Он чирикает на салфетке каракули — попытки сформировать мысль, чтобы потом не оплошать. Каждые несколько мгновений он проверяет время на телефоне. Потом на наручных часах. Потом на циферблате на стене. Потом смотрит на экран, висящий над прилавком. А потом его внимание привлекает сама витрина. Не пирожные с разноцветной посыпкой, не эклеры с глазурью и даже не торт-черепаха. Он смотрит на то, что отражается в её стеклянной поверхности. Тэхён, в куртке горчичного цвета, прозрачный зонт, повисший на сгибе его локтя. И изящная ладонь, вложенная в его собственную. Женская ладонь. И на этой девушке — невысокой и кудрявой — свитер. Тот самый, которым Тэхён делился с Чонгуком в зябкий день. Кажется, она могла бы в нём поместиться несколько раз, настолько хрупкой выглядит. Её заколка гармонирует с ним по цвету, и с беретом Тэхёна тоже. Чонгук сюда не вписывается. Он не хрупкий, не кудрявый. Он далеко не девушка. Неужели все те неоднозначные взгляды, все мимолётные прикосновения, все подмигивания и воздушные поцелуи были выдумкой подсознания? Неужели искорки, шипящие в чонгуковой груди после каждой встречи, были всего лишь разыгравшимся воображением? Улыбка, украшавшая его лицо весь вечер, бесследно исчезает. Тэхён в отражении витрины почему-то тоже не радуется, отпуская чужую руку. Он даже кланяется на прощание, и Чонгук ужасно завидует. Что-то колет между рёбер. Он не хочет мешать чужому счастью, и обязательно будет за Тэхёна рад. Но потом, когда подумает и остынет. Сейчас его глаза начинает щипать — не надо было строить воздушных замков и мечтать весь день. Ожидания в жизни Чон Чонгука вообще не имеют свойства оправдываться. Он начинает задумываться о том, что это местечко так популярно для новых встреч не из-за изысканных десертов или ароматного кофе, а из-за возможности незаметно слиться. Второй вход — или, в случае Чонгука, выход — находится вне зоны видимости от первого. И Чонгук, не раздумывая, сбегает. Он начинает жалеть о своём выборе уже через две минуты, когда сворачивает к другому кварталу. Он предупредил Тэхёна, отправив сообщение, но что-то ему подсказывает, что отговорка «у моего друга рожает кошка» не только неправдоподобная, но и совсем не остроумная. А ему ведь хотелось показать себя в лучшем свете. Он звонит Хосоку, и тот ставит перед фактом — сегодня Чонгук ночует у них. До квартиры хёнов Чонгук идёт (тащится) полтора часа. Ноги гудят, голова тоже. Он хотел бы драматично поплакать, бредя по пустынной улице, но там постоянно снуёт народ — что не удивительно в час пик.

***

— Глупый влюблённый мальчишка. Сокджин ласково треплет его за волосы на затылке. Чонгук вымученно улыбается, помогая убрать со стола. Это стало чем-то вроде рутины выходного дня. Четыре пары в пятницу (на костре нужно сжечь того, кто составлял это расписание), заброшенный на кровать в общежитии рюкзак и длинная поездка на автобусе в другой конец города — к хёнам. Там его кормят то супом, то мясом, и желудок бедного студента Сокджину за его кулинарные навыки премного благодарен. И, пусть сегодня и не пятница, все остальные пункты остаются неизменными. По расписанию просмотр какой-нибудь комедии или настольная игра, подшучивания на туалетные темы и душевные разговоры за кружечкой какао. Которые последние несколько месяцев сводятся к одной и той же теме и сегодня достигают апогея. Но это не потому, что Чонгук страдает, вовсе нет. Просто ему не к кому больше пойти, не с кем поговорить на темы трепетные и близкие сердцу. А любимые хёны всегда подставят плечо (и носовой платок), поддержат, посоветуют и вовремя переведут в шутку. Хотя сегодня, пожалуй, Чонгук позволяет себе разрыдаться. Чонгуку всегда предпочтительно как можно больше личного пространства. В общежитии он раньше всех просыпается, чтобы сходить в душ, завешивается шторкой, которую собственноручно прикручивал между двумя ярусами кровати, а на парах садится за непопулярный первый ряд. Но когда он приезжает к хёнам, то всегда забирается в крепкие объятия и засыпает, успокоенный мерным сопением в затылок и ключицы. Хосок-хён в шутку называет эту позицию «сонный пирог». С начинкой из Чонгука, получается. На самом деле, сейчас он не был бы против быть съеденным кем-то, чтобы облегчить это скребущее изнутри чувство. Но пока что единственное, что его съедает, это разочарование. Утром его всегда встречает стакан подогретого молока. И пусть он «уже не ребёнок», ему всё равно приятна забота. Слишком резкие перемены в жизни, внезапное падение на плечи огромной ответственности, да и, банально, переезд в общежитие — всё это месяцами ранее нешуточно выбило из колеи. И что-то родное, привычное, домашнее держит якорем и не даёт потерять последние крупицы уверенности. Чонгук думает, что его странные чувства к аспиранту в университете — тоже якорь. Может быть, его шаткая психика увидела спасительную соломинку во влюблённости — это ведь, как минимум, отличный повод дойти до аудитории, а не упасть, в обнимку с книжками, по дороге. Может быть, он просто зацепился за чужой светлый образ, и, не привыкший к тесному общению и привязанности, выдумал себе симпатию и видел подтекст там, где его и в помине не было. Эта мысль червем прогрызает его тёмной безоблачной ночью, когда он всё-таки решает вернуться в общежитие — от него до корпуса утром добираться быстрее будет. Соседи по комнате давно спят, а он подсвечивает строчки книги фонариком — батарейка скоро сядет, но он не собирался засиживаться допоздна. Осталось всего десять страниц, так что завтра после обеда он заскочит в библиотеку и возьмёт следующую часть. Он просыпается с текстом, отпечатавшимся на щеке. В джинсы и толстовку Чонгук неохотно всовывается — это один из тех дней, когда, что называется, «встал не с той ноги». Когда бедлам не только на голове, но и в. Чонгук уже предчувствует подлянку, которая ему сегодня гарантированно уготована. Может, он опоздает на поезд? Или Тэхён внезапно выйдет на больничный? Сердце подсказывает, что это «шестое чувство», а разум говорит «на что настроился, то и увидишь». Чонгук старается ничего из этого не слушать и шагает под моросью ко входу в метро. В наушниках играет что-то жизнерадостное, и Чонгук едва ли не выдирает их, прежде чем переключить песню на более подходящую. Что-нибудь унылое про неразделённую любовь. Если и получать нож в спину, то только от самого себя. Но, на самом деле, вопреки его ожиданиям, день складывается не таким уж и ужасным образом. Звонкое падение жетона в автомат, шум эскалатора, гул толпы. Чонгуку нужно не в центр, а на конечную, поэтому он опускается на жёсткое сиденье в полупустом вагоне. Он зайдёт только через две остановки, и Чонгук запоздало вспоминает о том, что надо бы прихорошиться. Безуспешно пытается пригладить чёлку, открывая фронтальную камеру. Губы обветрены, под глазами синяки. Но в них селится блеск, а с лица не стирается выражение приятного ожидания. Так что, пожалуй, Чонгук своим отражением доволен. Он не понимает, зачем наводит марафет, если ему всё равно ничего не светит, но не может совладать со своими руками, то и дело одёргивающими подол толстовки и поправляющими капюшон. Он выпрямляет спину, когда человек в свободных штанах и пёстром свитере заходит в вагон. Его ищут взглядом, а потом машут рукой. Приближаются широкие шаги, на соседнее сиденье опускается вес. Тэхён приветствует, обнимая за плечи, его мятное дыхание теряется в тёмных волосах. Он, как и обычно, крепко переплетает их пальцы, смотрит в глаза и улыбается. Чонгук улыбается в ответ.