Wanna Be Yours

Чонгук планировал провести этот вечер, как и вечер любого другого дня. Разве что, может быть, пробыть под душем на пять минут дольше — чтобы поплакать. От радости или от горя — не понятно. Он не драматизирует. Просто тоска внезапно навалилась грузной тучей. Давит на плечи, не даёт полной грудью вдохнуть. Но Чонгук держится молодцом. Он стойко выдержал знакомство с девушкой Тэхёна. В том самом кафе, идеальном для первых свиданий. Она замечательная, и это не утрирование и не ирония. Чонгук проникся к ней симпатией практически сразу же. Мина — даже имя у неё красивое — заказала себе и Тэхёну по чизкейку, размешала ложкой сахар в чужом чае, кормила Кима кусочками десерта с вилочки. Но и на Чонгука она обращала внимание. Не слишком много — в меру. Она наблюдала и чутко отнеслась к его закрытости. Смеялась над попытками пошутить, сама подбрасывала дровишек в постепенно разгоравшийся огонёк их беседы. Чонгук понимает — в такую сложно не влюбиться. Если бы они познакомились при других обстоятельствах, он захотел бы быть её другом. Она заботится так, будто Чонгук для неё — давний добрый приятель. Посылает ему домашние сэндвичи с яйцом и беконом, заворачивая их в бумагу для выпечки и фольгу. А ещё крепит эти записки. «Самому талантливому студенту» или простое «Доброе утро». Тэхён тоже подписывает их, с обратной стороны, там, где цветной картон покрыт узором. Чонгук никак не может их выбросить. Вернее, сдать в макулатуру — незаметно для себя Чонгук подхватил чужие привычки. Мина своим энтузиазмом заражает всех вокруг, немудрено, что он проникся. Он и в общежитии поставил несколько разных вёдер — для бумаги с картоном, стекла, пластика и пищевых отходов. — Забота о себе начинается с заботы об окружающей среде. Она каждый раз звонко смеётся после того, как повторяет эту фразу. В этом они с Тэхёном очень похожи — горят тем, что делают. Можно сказать, пылают страстью. Но не только этим, конечно. Ещё какой-то безграничной добротой и открытостью. И взглядами, в прямом смысле этого слова. Тэхёновы глаза переливаются янтарём и карамелью, самым красивым и сладким, что Чонгук знает в жизни. Он смотрит всегда пронзительно, будто насквозь, в самую душу. Мина тоже. Её выражение лица наполнено каким-то возвышенным пониманием и принятием. Её взгляд, направленный на Чонгука, всегда пристальный, но не строгий. Ему всё чаще кажется, будто она начинает до чего-то догадываться, может быть, читает его мысли. Потому что всё реже берёт Тэхёна за руку в его присутствии. Но, в таком случае, она прекрасно знает, что Чонгук ни на что не претендует. Он уважает чужое счастье и старается просто расслабиться в их обществе. В конце концов, даже если он в Тэхёна влюблён, они всё ещё остаются если не друзьями, то хорошими приятелями. Чонгуку всегда предпочтительно как можно больше личного пространства. В общежитии он раньше всех просыпается, чтобы сходить в душ, завешивается шторкой, которую собственноручно прикручивал между двумя ярусами кровати, а на парах садится за непопулярный первый ряд. И это внимательно и уважительно со стороны девушки — заметить это и поинтересоваться перед тем, как идти на физический контакт. — Будем обниматься на прощание? После робкого кивка Чонгук оказался зажат между двумя людьми. Своей первой влюблённостью и влюблённостью первой влюблённости. И в этом положении в его голове вспышкой мелькнула мысль о том, что нужно было не выпендриваться с переездом и поступлением в престижный университет, а оставаться в Пусане — не оказался бы в такой ситуации. Но она померкла так же быстро — он всё-таки за Тэхёна рад. И ему искренне жаль, что этой радости приходится соседствовать с гнусной противной ревностью. Она сдавливает грудную клетку, колет меж рёбер, гирями тянет уголки губ вниз, когда Чонгук пытается улыбнуться. Но он не даёт свербящему чувству помешать наслаждаться общением с двумя замечательными людьми, которые вытаскивают его из череды серых однотипных будней. Сегодня, вообще-то, должен был быть как раз такой, серый и однотипный, день. Вечер, если быть точнее. Но совершенно внезапно Ким Тэхён оказался на пороге его комнаты в общежитии. В совершенно нетрезвом виде. Соседи Чонгука уехали на выходные, и он безумно этому рад. Был. Теперь он уже не знает, что чувствует, когда Ким спит на его кровати прямо в пальто, а сам он глубоко дышит прохладным воздухом из настежь раскрытого окна и прижимает холодные пальцы к губам. — Милый Чонгук-и, мой Чонгук-и… Обрывки чужих фраз роят в голове, как осы вокруг разрушенного улья. Они скатываются в моток спутанной нитью, да так, что конца-края не видно. Назойливо жужжат, гудят и толкаются. Они налипли на его уши, на кожу рук, закатились под веки. — Ты меня не ждал, а я так этого хотел. Пожалуйста, жди меня всегда, Чонгук-и. Самое опасное, что он может сейчас совершить — начать искать в чужих словах потайной смысл, подтекст. Этого нельзя делать, это табу. Самое настоящее, страшное, наказуемое. Только не высшими силами, а самим Чонгуком. Потому что, чем выше он поднимется в своих мечтаниях, тем больнее будет приземляться. — Я совсем ничего не понимаю. Почему я хочу возвращаться только к тебе? У Чонгука всегда с этим были проблемы. Что гирлянды перед новым годом, что наушники — не распутывались. Куда уж ему до чужих мыслей? Тем более, когда собственные такими же непослушными змеями сворачиваются в клубок, но, как только он приближается к разгадке, расползаются по закромам. Чонгук с шумом выдыхает вечерний воздух. Вой сирены скорой помощи отрезвляет, и он захлопывает окно. Да уж, хорошо проветрился. Даже слишком — в голове теперь пусто, только одинокое перекати-поле движется по пустыне. Он даже пугается, когда видит на своей кровати человека, хотя последние полчаса только о нём и думал. О том, как Тэхён облокачивался на дверной косяк, а потом рухнул на кровать. Была бы комната общаги побольше, он бы упал на пол и пополз на четвереньках. Чонгук только сейчас удосуживается стянуть с сонного тела пальто. Хорошо хоть, что мюли по дороге слетели. Ким ворочается, сжимает в огромных ладонях чужую подушку. А некоторое время назад сжимал так Чонгука руку. Потому что шатался, не в силах принять сидячее положение. Кое-как выровнялся вдоль стены, так и застыл. И замолчал. И долго, долго ничего не говорил. Чонгук засекал — шесть минут. Напротив него, над дверью, висели часы, купленные Сынмином — его соседом по комнате. Дешёвые, но прочные, медленно расходующие батарею. Тёмные стрелки на светлом фоне циферблата были чётко видны. Чонгук едва ли не прожёг в них дыру. Потому что всё это время Тэхён на него пялился, нарушая всякие нормы приличия. А потом и личное пространство. Чонгуку, вообще-то, оного предпочтительно как можно больше. Но получилось только усмехнуться, когда чужая тушка свалилась ему в руки. Тэхён ведь совсем не умеет пить. Потому что презирает алкоголь, презирает тех, кто ищет в нём способ быстро забыться. Они с Чонгуком только пару раз пропускали по баночке пива, и на этом всё. И Чонгук боится даже предположить, что заставило Кима так поступиться собственными принципами. Он ведь буквально накидался — Чонгуку приглушённое бульканье его слов в подушку приходилось разбирать с трудом. Впрочем, все его страхи, как и другие мысли, вышибло из его головы одним лишь действием — Тэхён резко поднялся и прижался к нему. Ни к щеке, ни к подбородку, ни даже к уголку губ — попал чётко в цель. Провёл языком по губам опешившего Чонгука, прижался коротко ещё раз, и упал. Провалился в сладкий безмятежный сон. Оставил Чонгука наедине с первым в жизни поцелуем, влюблённостью и бушующим сердцем. Бросил один на один с чувствами и воспоминанием. Тем, что сейчас — общее, но на утро станет собственностью Чонгука. Потому что непьющий Тэхён ничегошеньки не вспомнит. У него с непривычки, наверное, даже голова болеть не будет. Часы говорят, что прошло не больше часа с этого момента. А Чон во времени, как в бесконечном лабиринте, затерялся. Кажется, что прошла вечность, но одновременно с тем, будто всё произошло всего секунду назад. Он накрывает Тэхёна своим одеялом и ставит бутылку с водой поближе к нему, а сам ложится на кровать Сынмина. В полной уверенности, что этой ночью не сомкнёт глаз.

***

Проходит неделя. Полная суетной подготовки, завалов с домашними заданиями и тремя сортами печенья, которое Сокджин завернул Чонгуку с собой на выходных. Он грызёт его прямо в постели, хотя это не очень-то полезно с точки зрения гигиены — не дай бог крошки попадут за пределы тарелки. Чонгук вчитывается в одно и то же предложение учебника раз в седьмой, только слова никак не хотят выстраиваться в нужном порядке. Никакого смысла, сплошная белиберда. А всё потому, что думает он совсем о другом. О том, как увиделся с Тэхёном на этой неделе всего раз. О том, как чужой взгляд бегал по его лицу, не зная, на чём закрепиться. О том, как на сообщения Тэхён отвечал коротко и холодно. Чонгук ведь старался сделать вид, что ничего не произошло. Что похмельный Тэхён не доставил ему неудобств своей излишней прилипчивостью, что ночью он только бухтел что-то про биологию и вёл себя вполне обычно. Но, чем больше он отдаляется, тем тяжелее становится это делать. Чонгук слизывает со своей верхней губы крошки и вновь вспоминает прикосновение чужих губ к ним. Это так эгоистично, но так приятно — оставить этот момент для себя, хранить его, как самый большой секрет. И только в одиночестве и тишине доставать из закромов своей памяти, наслаждаться всплывающими в голове ощущениями, что чувствуются почти что реально. Тэхён оставил на нём клеймо, отпечаток. Это не их первый поцелуй — только его, Чонгука. И это даже хорошо, что Ким с того вечера не помнит ничего, кроме всепоглощающей неловкости. Чонгук может лелеять реминисценцию чужих прикосновений, не беспокоясь о последствиях. Которые всё равно его настигают. Чужое терпение, видимо, лопается. Мина заявляется прямо в кафетерий университета, волоча Тэхёна за собой. Пристыженного, взлохмаченного, но такого родного. Чонгук улыбается им двоим, пока вся столовая с раскрытыми ртами пялится на то, как уважаемого аспиранта отчитывают на глазах толпы. Этим же вечером они встречаются всё в том же кафе. Мина шутит, что Киму здешние чизкейки нравятся больше, чем она. Тэхён не смеётся. Весь вечер он выглядит замкнутым и потерянным. Бросает взгляды на Чонгука, но тому никак не удаётся их перехватить. Ему и самому страшновато заглядывать в чужие глаза, но, всё-таки, он очень хочет узнать, что со старшим происходит. Им удаётся остаться наедине, когда Мина отходит «припудрить носик, не осуждайте меня за это дурацкое выражение, не могу же я сказать, что иду отлить». Чонгук прыскает в кулак — этим девушка его тоже зацепила. Непосредственностью и отсутствием стеснения там, где оно и не нужно. Она так гармонирует с открытым Тэхёном, что он снова начинает чувствовать себя третьим лишним. Но осекается, когда вспоминает её же слова. — Чаще всего мы думаем о себе хуже, чем есть на самом деле. С тобой приятно общаться. Это нормально, что ты нераскрепощённый, и в этом есть своя изюминка. Впрочем, если ты захочешь немного раздвинуть свои рамки, мы тебе с радостью поможем. Вообще-то, те же вещи ему постоянно твердят Сокджин и Хосок, но только сейчас он придаёт им достаточное значение, чтобы поверить. Хёны замечают его внутренний рост и треплют за волосы при любой возможности — рады за него, и это видно невооружённым взглядом. — Чонгук-а, мне нужно извиниться за своё поведение. Тэхён гипнотизирует надорванную салфетку, прикрывающую половину стола. Чонгук же предпочитает гипнотизировать чужое лицо. Немногочисленные родинки так идут ему. Та, что на носу, повторяет родинку Чона. «Родственные души» — проносится в голове. «Не лезь в чужие отношения» — бежит следом. — Ты уверяешь меня, что ничего эксцентричного я не совершал, но я, действительно, не должен был нарушать твоё спокойствие своим нетрезвым состоянием. — Хён, ты всегда переходишь на официальный стиль, когда волнуешься. Всё в порядке. Чонгуку всегда предпочтительно как можно больше личного пространства. В общежитии он раньше всех просыпается, чтобы сходить в душ, завешивается шторкой, которую собственноручно прикручивал между двумя ярусами кровати, а на парах садится за непопулярный первый ряд. Но сейчас он переступает через свою зажатость и накрывает чужую ладонь своей. Нужно дать Тэхёну понять, что ничего необычного не произошло. — Прости меня. — наконец-таки заглядывает в глаза, заставляя Чонгука на мгновение оторопеть. Он так давно не видел его ясного взгляда, что тушуется под ним с непривычки. Всё ещё пронзительный, пробирающий до костей и мурашек до самых кончиков пальцев. Такой же будоражащий что-то внутри, сжимающий и разжимающий дряхлую сердечную мышцу в ускоренном темпе. — Я больше так не буду. Чонгук сначала сдерживает уголки губ, так и ползущие к ушам, но в итоге бросает попытки и смеётся. Тэхён убирает его руку от лица. — У тебя прекрасная улыбка, не прячь её. Вернувшаяся Мина смотрит на румянец его щёк тепло и понимающе, ни капли не удивлённо.

***

Чонгука ненадолго отпускает. Дружить с Тэхёном и поддерживать подобные отношения с его девушкой становится намного проще, если видеться с ними по отдельности. В последнее время это происходит довольно часто — один раз Чонгуку даже приходится искать компромисс между ними двумя, потому что оба хотят увидеться с ним тет-а-тет в одно и то же время. Он не знает, когда «Мы с Миной будем ждать тебя у выхода» превратилось в «Я подойду к твоей общаге, пойдём вдвоём в оранжерею». Что он знает точно, так это то, что не должен испытывать от этого облегчения. Тем более не должен ощущать эти призрачные радость и надежду. Он благополучно затыкает их ярким цитрусовым ароматом выращиваемых Тэхёном гибридов. Эти клементины ещё нельзя есть — да и вряд ли когда-либо можно будет — но вот их семена очень пригодятся биофаку для исследований. Между частыми рядами растений на подставках настолько мало места, что им с Кимом приходится стоять вплотную друг к другу. Это так ново, и Чонгука, привыкшего к теплу и частоте его объятий, всё равно пугает собственная реакция. Точнее, её отсутствие — ему не страшно и не неприятно. Ему комфортно. Правда, здесь жарко, и чужое тяжёлое дыхание в затылок сбивает с толку. Чонгук зажмуривает глаза, убеждая себя остыть и не придавать этому слишком много значения, но всё, что у него выходит — это ухватиться за столешницу и замереть в этой позе до самого конца чужого рассказа. Который длится целую вечность — Тэхён всё ещё горит тем, что делает. На встречах с Миной всё ещё легко и свободно, но Чонгука изнутри грызёт стыд. Его так и подбивает сознаться во всём, сдать Тэхёна с потрохами ради собственной выгоды, но он обращается с этим желанием, как с хераклиумом — чтобы не жгло, срезает под корень ещё ростком. Она гуляет с Чонгуком по парку и выглядит так, будто вот-вот извергнет на него фонтан контроверсионных мыслей — одновременно радостных и пугающих. Таких, что могут порушить мир и создать заново. Примерно это и происходит в его сознании, когда она, почему-то с улыбкой на пол-лица, практически выкрикивает: — Мы с Тэхёном расстались!