Падшие ангелы все еще могут любить

I wanna cry and I wanna love But all my tears have been used up Я хочу плакать и хочу любить, Но все мои слёзы уже были пролиты.

Все начинается с потемневших кончиков волос и, будто кляксами чернил, заляпанных перьев. Чимин не понимает, что происходит. Он касается пальцами прядей, трет их, пытаясь избавиться от черноты, но та остается на месте. Он расправляет крылья, встряхивает ими — вместо пятен на пол опадает оперение. Страх заполняет нутро, а потом вырывается наружу. Чимин боится. Но не за себя. Юнги? Он не хочет верить, но больше вариантов не остается. Чимин прикрывает глаза, ищет своего подопечного и делает шаг, преодолевая пространство. Юнги в одном из злачных баров ввязался в драку. Оседлал какого-то парня и бездумно бьет кулаками по голове. Чимин делает еще один шаг, опускает ладонь на плечо Юнги. Пытается достучаться до его разума, повлиять и успокоить. Но натыкается на непрошибаемую стену. Юнги оттаскивают в сторону через несколько минут, а Чимин оседает на пол. Вокруг оперенье — целый ворох черных перьев. И режущая боль между лопаток. Через год, после пары судов, Юнги занимает отдельную шконку в камере, а Чимин пятачок у окна. Зарешетчатого окна. Чимин смотрит между прутьев вверх, на свой дом. Он чист и непорочен, скрыт небом. Серым и грязным. Таким же, как глаза Юнги.

***

Дни сменяются один другим. Чимин оглядывается вокруг, но все чаще уходит в себя. Потому что здесь прогнившие души, а внутри свет и тепло. Чимин все еще помнит, как выбрал ребенка с кристально голубыми глазами, как улыбнулся при взгляде на него и как бросился вниз, чтобы присматривать. Он был так воодушевлен, так рад. Он оглаживал пухлые щеки младенца и не переставал улыбаться. Он думал, что так будет всегда. Но ошибся. Как же сильно он ошибся… Ангелы — хрупкие существа. Так говорили ему братья. Но люди оказались хрупче. Юнги потерял семью и вместо того, чтобы встать и отряхнуться, пал на самое дно. Пал сам, и Чимина утащил за собой. Испачкал, извалял в грязи, лишил чистоты, лишил веры. И если боялся Чимин за него, то верить перестает в себя.

***

Среди серых стен, серых душ и серых полов. Среди маленьких камер и железных решеток, Чимин впервые чувствует разочарование. Здесь только внешне царит порядок, наводимый перцовыми аэрозолями, шокерами и резиновыми пулями, но если всмотреться, правит всем хаос. Наркотики проходят сквозь все проверки и распространяются дальше. Тем, кто хочет и может заплатить. Колющие и режущие предметы разлетаются по камерам. И вот чей-то очередной труп вывозят, а кого-то отправляют в карцер и продлевают срок. Чимин сначала пугается, теряется и плачет. Ходит за Юнги, касается его рук и плеч, пытается достучаться. Но Юнги остается глух. Чимин не понимает, как тот мальчик, веселый и обаятельный, превратился в это. Ведь когда-то Юнги в постановке Шекспира играл Гамлета, а теперь его главная роль — заключенный убийца. Больше Чимин за ним не ходит. В этом нет никакого смысла. Он не может направить Юнги и поддержать. Сейчас Чимин смотрит на свое отражение в металлической пластине, служащей зеркалом. Смотрит на волосы, покрытые чернью почти до самых корней. Он осторожно касается бритвенного лезвия, кусает губы, а после вскидывает руку. Никаких промедлений, никаких сожалений. От грязи нужно избавляться. Вьющиеся пряди опадают в раковину, преобразуются в смоляные кляксы и утекают в сток. Чимин провожает их взглядом и возвращается к отражению. Следит, как сияющие радужки стекают слезами по щекам золотым перламутром. Как остается лишь белая пелена. Чимин смотрит сквозь прутья на небо. Оно серое, как глаза Юнги. А дальше ничего. Чимин знает, что там дом, но видеть его он больше не может.

***

Юнги выходит из тюрьмы, он теперь свободен. Чимин следует за ним тенью, разницы не ощущая. За спиной гниющие обрубки вместо крыльев, на голове короткий ежик вместо шелковистых локонов. Грязные пятна перебросились на кисти рук и стопы. Каждый день стремятся все выше. Пытаются заполонить больше. Чимин оглядывает свою кожу, а после отводит глаза. Он решает смотреть на Юнги. Больше некуда и незачем.

***

Новая квартира встречает пылью и затхлостью. Новая только по жильцам, по строительству скорее древняя. Куски выцветших обоев отклеились у потолков. Углы затянуты паутиной. В ванной капает кран, на кухне шеренгами маршируют тараканы. Балкон ограждают поржавевшие перила. Железные, витые… прутья. Чимин пытается вспомнить, как было до. Выходит плохо, но в голове всплывают смазанные картинки просторной площадки, с песочного цвета мрамором, вид на город и десятки этажей, ведущих вниз. Здесь не насчитаешь и пятнадцати. Юнги выносит высокий стул из комнаты, закуривает и стучит носком ботинка по прутьям. Чимин снова тянется к воспоминаниям… А смысл? А смысла больше нет. Вот новая реальность, ее нужно принимать. Чимин ее принимает. Она его тоже. Смирение должно прийти со временем, но…

***

Чимин, замерев статуей, смотрит на бликующее лезвие ножа. Смотрит в него — на размытые, непропорциональные отражения. За спиной: серая плитка в пятнах, скрипучий стул и вороны, кружа, собираются стаей. Шелест крыльев отдается эхом. Когти скребут по ржавым перилам балкона. Вороны — предвестники смерти: смерть уже на пороге. Чимин делает шаг. Дверной проем остается позади. Плитка сменяется потертым паркетом. Чимин заходит сам, его не нужно приглашать, не нужно призывать на перекрестке. Он всегда был рядом, с самого рождения. Ангел-хранитель, что оберегает и наставляет на путь истинный... Не сегодня. Никогда больше. Тогда, десятки лет назад, ему говорили. Отрывки фраз и предостережений до сих пор всплывают короткими обрубками, беспощадно топят в разочаровании. Слишком опасно... Это может сломить тебя... Не стоит рисковать, в них даже веры не осталось... Высокие голоса, как перезвон колокольчиков над дверью, если услышал — нельзя не обернуться. Чимин оборачивается. Вместо братьев и сестер — лишь черные падальщики и свинцовое небо. Чимин не может заглянуть дальше, но безумно хочет. Он слишком соскучился, слишком устал, слишком испачкался. Рукоять ножа в его пальцах такая же черная, как грязь на коже. Темные потеки уже устремились выше запястий, достали почти до локтей и стремятся выше. Чимин смотрит на обилие черного и не понимает, куда подевался тот пронзительно-голубой, к которому он спикировал? Почему радужка Юнги вскоре стала грязной? Как вышло, что оперенье Чимина слезло под гнетом его грехов? Они измазали все, выжгли глаза и просочились в глотку, отравляя нутро. Как? Чимин не знает. Он не помнит. Но все еще может исправить. Должно было остаться что-то за этой свинцовой пеленой, за тошнотворным запахом перегара и гнили. Оно еще живо и свято, как там, наверху, за тучами. Оно ждет освобождения, так же сильно, как сам Чимин. Его шаги неспешные, но кровать все ближе. Среди скомканного, несвежего белья лежит он. Юнги? Когда-то Чимин звал его так. Сейчас имя не может сорваться с языка, застревает в горле и давится обратно сухим глотком. Чимин не хочет звать его больше. Да Юнги и не услышит. Давно не слышит. Все делает по-своему, выстраивает маршрут и не сворачивает с пути, а что в итоге? Кожа лица нездоровая, с желтоватым оттенком, такой же налет на зубах, выглядывающих из-под приоткрытых губ. Наклоняться не стоит, но Чимин все равно наклоняется. Всматривается в расширенные поры, в складки морщин, забитые сальной грязью. Противно, но Чимин тянет руку — испачкаться уже не боится, Юнги давно его испачкал. Короткие ресницы вздрагивают от прикосновения кончиков пальцев, но его глаза остаются закрыты. Спит слишком крепко. Неудивительно. Сколько он выпил сегодня? Чимин не знает, устал наблюдать. Рукоять в ладони немного прокручивается в пальцах для удобства. Чимин вдыхает еще раз, морщится и кривится. Это неправильно. Раньше было иначе. Все нужно исправить, все нужно вернуть. Острый кончик ножа прижимается к шее, скользит в бок и замирает. Чимин Тихий, еле различимый шепот. Но это не Юнги. Из его рта, кроме зловония, ничего не исходит. Чимин... Его ведь так зовут. Он и забыл. Ему дали это имя при создании. Оно значит: воля и цель. Чимин олицетворял эти качества когда-то. Так отважно бросился вниз, не внимая советам, хотел хоть одного человека уберечь от ошибок, сопровождать до конца жизни и направлять... Не справился. Столько сил прикладывал, столько света и тепла передавал, а все без толку. Ошибки лишь множились, грехи совершались, и все отражалось на нем. С годами руки опустились, желание помогать растворилось в отчаянии. Ему говорили, что в людях веры не осталось. У него в себя тоже. Да и где ей остаться, где храниться и теплиться, если все поломано, разрушено и изувечено. В нем и святого ничего нет, все давно покрылось чернильной коркой, въелось в кожу, пропитало до самого естества. Но вот Юнги... Чимин улыбается, снова тянется свободной рукой, с любовью оглаживает обрюзглые щеки. Ведет чуть выше, затаив дыхание, касается век, совсем легко, без нажима. Под ними скрыты глаза, с серой радужкой, но если снять этот слой... Может, они снова станут голубыми? Чистыми, как безоблачное небо на заре. Чимину нужно их увидеть, нужно вспомнить... Движение получается резкое. Быстрое. Устрашающе уверенное. Лезвие полосует кожу, режет сонную артерию, кровь сначала брызжет, а после выходит равномерными толчками, а Юнги даже не просыпается. Только дышит хрипло и прерывисто. Чимин вслушивается, пока вдохи не стихают вовсе. Еще несколько минут тишину нарушают лишь хлопки крыльев на балконе и цоканье когтистых лап по плитке. Чимин забирается на кровать, потом верхом на Юнги, и делает новый надрез. Удлиняет его, прочерчивая кровавую полосу под подбородком от уха до уха. Откладывает нож и подцепляет края кожи пальцами. Кровь еще не свернулась, продолжает выделяться. Из-за нее скользко, неудобно. Ошметки плоти остаются прилипшими к кости. Вместо ожидаемой чистоты, все только больше марается. Болезненно желтый заменяется багровым. Все не так! Не так, как должно быть! Злость горячим сгустком зарождается где-то внутри и волнами расходится в стороны, устремляется к рукам. Чимин отдирает все ногтями, скоблит ими, чтобы добраться до чего-то светлого, нетронутого. Гнилые зубы больше не прикрыты губами, кровь сочится между ними, затекает в глотку. Нет! Внутри все должно остаться нетронутым. Рукоять ножа скользит в руке, приходится спешно обтереть ее о простыни. Так лучше. Лезвие легко, без усилий, справляется с мышцами на шее. Режет мягкие ткани и упирается в гортань. Чимин спешит, запускает руку во влажные, липкие волосы на затылке, сжимает и приподнимает голову, чтобы удобнее, чтобы кроме хрящей и костей ничего не препятствовало. Нож больше не нужен. Чимин заключает лицо Юнги в ладони, уводит их к бокам, фиксирует уши между пальцев, хватается крепче. А после прокручивает голову в одну сторону до хруста и в обратную. Повторяет. Закусывает губы и сосредотачивается на звуках. Прикладывает больше сил, пока позвонки не ломаются окончательно вместе с хрящами. Чимин перехватывает голову теперь под подбородком и затылком, чтобы провернуть полностью вокруг своей оси. Что-то продолжает хрустеть и трескаться. Оставшиеся артерии и не зацепленные лезвием мышцы рвутся. Наконец-то. Чимин проворно соскальзывает с кровати. Усаживается рядом на полу, подтягивает колени ближе к груди и зажимает между ними его голову. Крови теперь не так много, лицо вертикально, внутрь ничего не затекает. Чимин довольно прикрывает глаза, а после снова распахивает. Время тянуть не стоит, осталось совсем чуть-чуть. Ногти вонзаются под истерзанную кожу, поддевают и оттягивают. Скулы обнажаются, так же как и носовые хрящи. А после выше и выше, пока Чимин наконец не заглядывает в неподвижные глаза со свинцовой радужкой. Пока еще свинцовой, но если убрать лишнее, если стереть эти блеклые слои… Чимин пытается сковырнуть грязный серый, сначала с предельной осторожностью, но после нетерпеливо вдавливает ногти глубже, еще глубже. Рушит цельность глазного яблока, и не сдержав отчаянного вскрика, продолжает ковырять и скрести, резко и отрывисто. Останавливается он многим позже. Смотрит в темные провалы вместо глаз и мотает головой из стороны в сторону. По телу проходит дрожь. Перед взглядом все мутнеет. Чимин вытирает свое лицо тыльной стороной ладони и, подскочив на ноги, устремляется к ванной. Чтобы избавиться от грязи, нужно омыть водой. Это поможет, должно помочь… Проточная вода коричневыми струями смывается в водосток. Чимин тихо мурлычет под нос песенку из далекого прошлого, ту самую, которую напевал Юнги, когда ему снились кошмары. И Юнги слышал, тогда он еще слышал и успокаивался. Теперь он тоже успокоился. Навечно. Песня сменяется задорным смехом. Чимин возвращается в комнату за ножом. Не должно остаться ничего лишнего. Сток забивается кусками кожи, плотью и волосами. Чимин отрывает, отрезает и отламывает лишнее. Потом загребает месиво пальцами и выбрасывает на пол, чтобы вода не набиралась. Чтобы смывалась со всей этой мерзостью. Все должно быть чисто и прекрасно. Должно освободиться от скверны, чтобы не тянуло вниз, а с легкостью вспорхнуло вверх. Когда Юнги больше ничего не мешает, Чимин обращает внимание на себя. Цокает языком и недовольно качает головой. В таком виде вернуться нельзя. Сдернув с крючка полотенце, он мочит его и обтирает плечи, лицо, шею, руки и дальше. Грязные пятна остаются на месте, их не отмыть, слишком впитались, но Чимин их больше не замечает. Главное избавиться от кровавых потеков, остальное не важно. Остальное ему не принадлежит. Вот так. Теперь прекрасно, теперь все станет, как прежде. Чимин выходит на балкон. Садится на скрипучий стул. На нем курил Юнги. Юнги... Чимин опускает прижатый к груди череп вниз. Устраивает его на сидушке, придерживает нижнюю челюсть и смотрит в комнату. Смотрит на парочку воронов, что клюют обезглавленное тело. А после опускает взгляд. Вздыхает и грустно шепчет: — Бедный Йорик! Я знал его, Горацио: это был человек с бесконечным юмором и дивною фантазиею. Тысячу раз носил он меня на плечах, а теперь... Теперь его поедают падальщики. Как можно питаться этим? Не зря люди испокон веков считали воронов символами войны, хаоса и смерти. Одно только угольное оперение наводит ужас. Чимин ежится и поводит плечами. Оглядывается. Птиц стало еще больше. Пора уходить. Ему не место среди этой черни. Чимин перехватывает череп одной рукой, прижимает к боку. Взбирается на стул, а после на перила. Балансируя на тонких перекладинах, запрокидывает голову. Небо затянуто тучами, они висят так низко и даже давят. Но Чимин знает, что за ними. Там тепло, там светло и там дом. Он может вернуться. Теперь может. Чимин наконец освободился. Он улыбается и расправляет плечи. Чимин мечтает взлететь и всем собой тянется вверх. Но делая шаг, падшим ангелом низвергается вниз.