Падшие ангелы все еще могут любить

I'll never get to heaven because I don't know how. Я никогда не попаду в рай, потому что не знаю как.

Пол серый и каменный. Поверхность отполирована почти до глянца. Каждый шаг — звонкий стук каблука. Цок. Цок. Цок. Чимин не похож на тех демонов, которых рисуют в фильмах и книгах. Он ближе к офисным работникам. Строгий черный костюм по фигуре, идеально повязанный галстук, приталенный пиджак. Только рубашка тоже черная, она придает не строгости, а элегантности. На ногах лакированные туфли с удлиненным округлым носком и завышенным каблуком. В руках небольшой кейс. При каждом шаге он немного покачивается из стороны в сторону. При первом взгляде кажется, что Чимин идет на деловую встречу, а не в камеру. Но стоит приглядеться — и проявляются неприятные детали. Когда-то у Чимина были красивые глаза с отливающей золотом радужкой. Потом она стекла со слезами, делая его слепым и беспомощным. Сейчас у Чимина и белка не видно, все затянуто мглой. Маслянистой, вязкой, будто нефть. И ногти на руках такие же. Утолщенные, заостренные — когти. И от них эта чернота по кистям расползается выше и глубже, прячется под манжетами рубашки, охватывает все по самый локоть и чуть выше, но уже не сплошным черным, а неровными разводами, светлеющими постепенно. Раньше казалось, что Чимин испачкался. Замарался в грязи. Теперь же он окунул руки в ночь. Позволил впитаться, стать неотъемлемой частью. Чимин не смыл с себя чужие грехи, он обзавелся своими и исправлять это отказался. Он мог избрать иной путь. Оказаться по другую сторону. Оказаться за толстыми железными дверями, позволить приковать себя к стене и отбывать наказание. Отчиститься, и, возможно... Чимин прикладывает когтистую руку к сканеру, замок еле слышно щелкает. Чимин толкает дверь внутрь и переступает порог. Он мог бы стать как Юнги. Разместиться по соседству и с такой же ненавистью смотреть на своих палачей. Но он не стал. Он ловит на себе злой взгляд ежедневно, не морщится от ехидных замечаний. Не обращает внимания на боль, запрятанную глубоко, выбитую на сетчатке глаза. — И снова здравствуйте. Юнги выплевывает эти слова, будто кислоту, едкую и жгучую. Чимин не ведет и плечом. Он кладет кейс на маленький столик, щелкает замками, поднимает крышку и проводит кончиками пальцев по десяткам сюрикенов. Одни чуть меньше, другие чуть больше. Четырехугольные и пяти, с заточкой по одному концу и по двум. — Любишь ножички, а? Чимин клонит голову вбок буквально на пару сантиметров, а потом тихо, но уверенно, придавая легкую мелодичность голосу, начинает считалочку: — Сидел король на лавочке, Считал свои булавочки: «Раз, два, три…» Королевой будешь ты. Молниеносное движение и глухой удар, с которым сюрикен входит глубоко в стену. Глаза Юнги расширяются мгновением позже и губы смыкаются плотно. Его белая рубаха на плече ровно разрезана, и спустя еще миг, ткань пятнается кровью. Боль. Чимин видит ее в чужих глазах, она вылезает на поверхность, жжет накатившими слезами, сковывает тело, превращая его в натянутую струну. Оно готово к следующему удару, которого не следует. Чимин немного отодвигает кейс и присаживается на край стола. Смотрит на расползающееся по рубашке кровавое пятно. Не отводит взгляда, следит. Кровь пропитывает все плечо, переходит на грудь и останавливается. Рана не глубокая, пустяковая. Но Чимин знает, что в аду такая же адская боль. Она разносится ядом по всему организму, заставляет окунуться в агонию. Этот порез — всего на минуту, но чем глубже, тем дольше. Юнги такого никогда не испытывал. Чимин мучает его иначе. — Снова будешь сидеть и смотреть. Чимин не отвечает. Он молча наблюдает за Юнги. Десять минут, двадцать. Тридцать. Час. Иногда встает ровно, иногда тянется к кейсу. Подходит чуть ближе и медленно кружит вокруг, выслеживает, примеряется... Каждое новое движение после полной неподвижности пугает. Юнги вздрагивает и кривится. Вжимает лопатки в стену, к которой прикован, временами бьется об нее затылком. Чимин наблюдает. Ни одного слова, никаких изменений в лице. Только черный, вязкий взгляд. — Сука! Да воткни ты их уже в меня! Перестань. Прекрати. Я ненавижу тебя! Ты боишься... Чимин не говорит этого вслух. Он никогда Юнги не отвечает. Ни разу за эти пару месяцев. А время здесь течет так медленно, так заторможенно. Кажется, иногда вообще замирает. Особенно, когда их взгляды пересекаются. Когда Юнги тонет в черной смоле и не может выбраться, не может отвести глаз, пока его не начинает бить крупной дрожью. — Ты слышишь?! Брось их все! Убей меня, чтобы все закончилось! Ты уже мертв... Чимин одним литым движением отталкивается от стола. Юнги дергается. Цепи звенят. Чимин делает шаг навстречу, замирает. Стоит не шевелясь. Снова шаг — звон цепей. Тишина. Проходят часы, прежде чем Чимин захлопывает крышку кейса. Положенное время отработано. Он привычно смыкает пальцы вокруг ручки. Юнги значительно расслабляется. Повисает на цепях, его колени немного подгибаются под весом собственного тела. — Это когда-нибудь закончится? Чимин закрывает за собой дверь. Это не закончится никогда, потому что получить прощение можно только через боль. Чимин так сильно ранить Юнги не может.