Падшие ангелы все еще могут любить

When you get older, plainer, saner Will you remember all the danger we came from? Когда ты станешь старше, проще, разумнее, Будешь ли ты помнить о той опасности, что породила нас?

У Чимина кожа смуглая, даже немного золотистая, он как знойная адовая жара, Юнги, наоборот, белый, как снег. И если Чимин своим взглядом топит, то Юнги замораживает на месте. Даже Чимина. И он замирает посреди камеры, оглянувшись на приоткрывшуюся дверь, да так и застыв. А Юнги, просканировав помещение и вместе с головой просунув еще и руку, клацает себя по запястью. — Ангелочек, закругляйся. Чимин отмирает и цыкает, шлет в ответ строгий взгляд, ловит ухмылку, а после хлопок. Закругляться действительно пора. Чимин закрывает крышку своего неизменного кейса, защелкивает замочки и уходит, не оборачиваясь. — Юнги, ты нарушаешь правила. — Я бдю. — Зачем? — А вдруг тебе снова приспичит себя к стенке приковать? Чимин вздыхает. Ну проявил слабость однажды, что теперь? Внешне, кстати, из них двоих именно Чимин тянет на грешника. Потому что у Юнги руки чистые и даже ногти обычные, светло-розовые. Вся его темнота осталась внутри, слилась с душой воедино. И только глаза иногда выдают. По большей части обычные, но временами зрачок будто разливается и поглощает все светлое. Чимин пугается. — Всего один раз. Юнги приобнимает за плечи и подталкивает дальше от камеры. — Да-да, трудоголик. Почему я постоянно должен следить за твоим расписанием? — Я не знаю. Я не просил тебя. — Значит, я сам хочу? — Ты задаешь этот вопрос мне? Юнги цокает и, не давая возможности вывернуться из рук, кружит Чимина вокруг своей оси, а потом наклоняет назад, придерживая за талию. — А кому мне его еще задавать? М, Чимини? Золотистая кожа начинает отливать на щеках розовым. Чимин трепыхается, но ему слишком неудобно в такой позе оказывать сопротивление. И Юнги знает. Прекрасно знает, поэтому наклоняется чуть ниже к его лицу, и сколько бы Чимин не пытался гнуться и вертеть головой, Юнги его все равно целует. А потом помогает выпрямиться и улыбается, как ни в чем не бывало. — Каждый раз одно и то же. До старости что ли за ручки ходить? — Ты больше не можешь постареть. — А ты этим решил воспользоваться? Чимин прикусывает губу. Юнги вообще-то его подопечный. Был им когда-то. А сейчас он уже несколько лет в роли демона, снабжает ад ошметками душ. Чимин тоже снабжает, но менее охотно. Ему сложно до сих пор. Пусть в роли узника теперь незнакомые люди. А Юнги вот рядом. Сначала ходил хвостом, потому что все в новинку и кроме Чимина столько времени ему не уделял никто, а теперь Юнги мало того, что хвостом продолжает ходить, так еще и терроризирует. А Чимину неловко. Чимин помнит младенца с голубыми глазами, помнит разбойника-мальчишку, помнит харизматичного подростка на сцене, помнит статного мужчину в кругу семьи, с красавицей женой и плаксивой малышкой на руках. Вспоминать, что было дальше, Чимин не хочет. Главное то, что Юнги рос на глазах Чимина, а теперь вот вырос и творит такое. — Я попрошу Тэхена, чтобы он тебя пристегнул. Для профилактики. Чимин хотел, чтобы получилось угрожающе, но он произнес слишком тихо, скорее даже, пробурчал. Вызывая в ответ смех и проникновенное: — Дьявольский ангелочек. Когда ты мне уже эту темную сторону свою явишь, а? Чимин вскидывает руку и сует черные когтистые пальцы Юнги под нос. — На, смотри. Юнги его ладонь перехватывает и целует тыльную сторону. Чимин снова бурчит, но руку не вырывает. — Ты сегодня выглядишь огорченным. Что не так? — спрашивает Юнги и перестает ехидничать. — Ты ведь заходил и видел. — Что именно? — Она... она ребенок еще. — Если она здесь, значит, заслужила. Чимин несогласно качает головой. — Нет. Это все биологические поломки. Она родилась необычной... Она не виновата. — Чимини, если она здесь, значит, виновата. — Нет. Я хочу помочь ей. — Ты помогаешь. Чимин вздыхает. Они такие разные. Юнги выполняет свою работу. Просто приходит, просто делает, что нужно, просто уходит. Механически. Он не задумывается о том, что стало причиной. Не пытается разобраться. Никто не пытается. Они все так делают, а очистится душа или сгорит, их не волнует. А Чимина вот — да. — Я хочу помочь ей уйти отсюда. — Сбежать? Чимини, я пресеку это на корню. — Нет. Уйти наверх. Просто я пока не знаю, как. Она такая хрупкая. — Хрупкая? Что она такого незначительного сделала? Заморила голодом хомячка? — Нет. — Неужели двух? — Она убила всех детей на тихом часе из своей группы. Юнги присвистывает и интересуется: — Быстро и без сожалений? — Она сожалеет. Теперь. Но это не ее вина, она не понимала. — А что, у вас с правосудием в раю все туго? Нет послаблений для больных людей, они же действительно не соображают. Чимин хмурится и опускает голову. — Есть... Просто... Она отдавала себе отчет. — Тогда я действительно не понимаю. Они наконец доходят до конца коридора и останавливаются у лифта. В аду сотни ярусов с миллионами камер. Чимин нажимает на кнопку вызова и вздыхает. — Она психопатка. Такие не подпадают под раздел смягчения обстоятельств. Потому что у них есть выбор. Они сами решают, делать или не делать. Но она ребенок... Ребенок, который не умеет сопереживать, у нее не было предусмотрено такой функции, понимаешь? Она убила не из злости, не из ненависти, а из интереса. Это жутко, но... Она сожалеет теперь. Когда может. И она хочет, чтобы ей помогли, она ждет этого. Но она такая маленькая. Двери лифта разъезжаются, Чимин ступает в кабину и жмурится. — Я укалываю ей пальчик. Как в больнице на анализы. И этого хватает, чтобы довести до предобморочного состояния. Это... невозможно — то, что я хочу сделать. Такими темпами мне потребуется либо сотня лет, либо я просто уничтожу ее. Юнги снова обнимает за плечи, а потом притягивает к себе. — Глупый ты ангелочек. Бросил бы меня лучше и вернулся домой. Так нет же, в ад поперся. — Я домой и хотел, а не в ад. — Ага, с моим черепом наперевес. Так тебя и пустили, белые облачка марать. — Думаешь, я все еще сумасшедший? — Я думаю, что ты все еще ангелочек. Может, это сыграет свою роль. Чимин в этом сильно сомневается.

***

Юнги оказывается прав. И у Чимина на счету одна спасенная душа. Это неплохо для ада. И для Чимина тоже. Наоборот — довольно большой плюс. Количество грешников растет, приходится постоянно расширяться. Поэтому избавление от них благо, и не важно, каким способом. Но это не главная причина для радости. Главная заключается в том, что наручи, уменьшенные для детских ручек, расстегиваются. И Чимин поддерживает малышку пяти лет отроду. А она щурится от яркого света и переступает босыми ножками по столу. Чимин подставил его в первый же день, потому что болтающееся на цепях крохотное тельце, не достающее до пола, ввергло его в шок. Теперь Чимин может вздохнуть с облегчением, но вместо этого он сжимает доверительно протянутую ладошку и стоит, не двигаясь. Дело в том, что дверь не одна. Их две. Чимин искупил вину. Спасение взамен убийства. Он достаточно пробыл здесь. Суд проведен, решение вынесено. Приговор аннулирован. Чимин помогает девочке спуститься вниз и подводит ее к сияющей двери. Проворачивает ручку и тянет на себя. В ледяной воздух камеры прорывается теплый весенний. Чимин делает маленький шажок, заглядывает по ту сторону. Сердце трепещет в предвкушении. Но на мягкую зеленую траву ступает только пара детских ножек. У Чимина дверь другая. Эту он захлопывает за чужой спиной. Вместо перламутра снова появляется серый металл. Но камера все еще освещена, небесный свет льется прямо с потолка, и вторая дверь все так же сверкает в его лучах. Чимин покрывается приятными мурашками и снова тянет за ручку... Подхватывает кейс и выходит в коридор. — Ангелочек? Юнги как обычно ошивается рядом, отработав положенное. — У меня получилось. Чимин закусывает губу. Бросает кейс, а сам бросается Юнги в объятия. Обнимает, а потом округляет глаза, замечая свои руки. Обычные, с золотистой, как и везде, кожей. Ох... Отстраняясь, Чимин не позволяет взять себя за ладонь, он прячет их в рукава пиджака и пытается сделать вид, что все в порядке. — Не расскажешь подробности? Чимин пожимает плечами и кивает на свой кейс. Юнги удивлен, но все равно поднимает его и несет вместо Чимина. — Все, как в легендах. Двери, свет... Я проводил ее. Теперь все хорошо. — Двери или дверь? — Что? Юнги старается держать лицо, но в итоге хмурится. — Опустим игру словами. Опустим твои лапки, которые ты так отчаянно пытаешься скрыть. Но, ангелочек, твои глаза отливают золотом, как и волосы. Юнги поднимает руку и ерошит мягкие пряди. — Такой... светлый. Чимин вздрагивает и тоже тянется к волосам. А потом поднимает голову. Над ним сотни этажей с камерами, но он видит сквозь. Он снова видит дом. Чимин расплывается в улыбке и оставшуюся дорогу до лифа преодолевает подпрыгивая радостно, пружинкой. — Я знал, что это нужно было сделать. Я знал. Чимин оставляет Юнги позади, но стоя уже у лифта оборачивается и дожидается. Юнги приближается неспешно смурной и грустный. — Нам стоит прощаться? Чимин фыркает одновременно с открывающимися дверями. Он подталкивает Юнги в кабину, и заходя следом, жмет кнопку нижнего яруса и певуче произносит: — Не он ко мне, а я к нему — во тьму, во тьму, во тьму. И Юнги бы, возможно, поспорил, но даже спускаясь в недра ада, Чимин выглядит слишком счастливым. А не доезжая до нужного этажа, останавливает лифт и прижимает Юнги к стенке. Независимо от чистоты души и тела, Чимин и так на самом дне, ниже падать некуда. Поэтому он без страха целует родные губы, и вместо дьявольской личины собирается показать ангельскую, во всем ее нагом великолепии.