papillon

      Слишком часто Доппо задумывается о том, что было бы, не будь в его жизни Хифуми. Как бы тянулись его рабочие часы, не ожидай его каждый день человек, которого он может без сомнений назвать второй половинкой. Сколько бы Каннонзака протянул на этом свете, не испытывай он теплоту и любовь, которыми его постоянно одаривал Изанами?       Доппо предполагает, что его жизнь была бы столь же темна, как и далёкие уголки галактик, до которых не доходит свет даже самой тусклой и тёплой звезды. В его представлении он влачил бы своё жалкое существование подобно Плутону — слишком далёкому от центра Солнечной системы, чтобы считаться планетой, но достаточно ощутимому, чтобы мешать свободному передвижению других небесных тел.       Да, пусть Хифуми и не одобряет такие сравнения, Каннонзака может провести параллели лишь между ним и Солнцем. Себя же офисный работник может назвать лишь бесполезным ростком, каждый день боящимся быть растоптанным. Звезда одаривает нежные листья теплом и светом, не ожидая ничего взамен. Так и Изанами отдаёт всего себя Доппо, готовя еду, убираясь, озаряя своей лучезарной улыбкой каждый день офисного работника, делая рабочие часы чуть менее непереносимыми.       Нужно ли Солнцу что-то от цветка, которому оно отдаёт своё внимание день ото дня? Одиноко ли звезде где-то там, в космосе, так близко, но одновременно и так далеко? Плачет ли Солнце, когда этого не видит росток? Хифуми считает, что он должен быть сильным — надевает свой костюм, возвышает непреодолимые стены, отгорожающие его от жестокости внешнего мира, натягивает привычную улыбку, чтобы лишний раз не волновать Доппо, и думает, что последний этого не замечает. Думает, что Каннонзака не может видеть, что тщательно выстроенная маска давно уже дала трещины, что всё его притворство не выглядит со стороны так, будто обрушится от любого неверного движения. Доппо больно смотреть на эту игру, но день ото дня он лишь продолжает подыгрывать Изанами.       Солнце тоже боится быть оставленным в одиночестве посреди пустого холодного космоса, но рыжеволосый не собирается бросать своего друга ни при каких обстоятельствах. Каннонзака выстраивает в своих руках идеальный мир для блондина, создает пустое пространство, в котором есть только они с Хифуми. Изанами всё ещё иногда испуган, просит не уходить, не бросать его одного, не запирать во тьме наедине с ужасами прошлого — но Доппо и не собирается.       Не собирается, потому что знает, что, окажись он в такой же ситуации, был бы немедленно пригрет светом и теплом такой далёкой, но одновременно и столь близкой звезды. Потому позволяет себе дать знать Хифуми, что остаётся на орбите, что не улетает в другие галактики, словно мимолётная комета.       Если Доппо сравнивает его с Солнцем, то Изанами, в свою очередь, отметает идею цветка, вместо этого называя Каннонзаку планетой. Пусть офисный работник и может считать себя максимум тем же Плутоном, хотя, опять же, ему далеко даже до самого далёкого и маленького небесного тела, Хифуми находит в нём черты всех девяти планет.       Непоколебимый, словно Юпитер, страстный, словно Меркурий, но хладнокровный, словно Уран — всё это слышит Доппо, когда в его голову закладываются мысли о собственной бесполезности в этом мире. Сравнения с Венерой Каннонзака смущённо отметает, думая в первую очередь о римской богине красоты и любви, а не о небесном теле. Ведь настоящей Афродитой стал бы как раз Хифуми, дарящий мимолётную любовь своим котятам и настоящую — только Доппо.       Впрочем, думает офисный работник, прижимаясь к хосту лишь ближе, с кем бы они себя ни сравнивали, они остаются всё теми же — Изанами Хифуми и Каннонзакой Доппо.