Следы любви

      — Ты идиот?!       Тета сидел на каменных ступенях, кутаясь в плащ. Кощей знал, что тот не замёрз — за куполом уже несколько дней подряд стояла отвратительная духота — Сигма лишь пытался спрятаться от него.       — Я не хотел.       — Ещё бы хотел, — Кощей был в бешенстве. Наверняка, Дракс, издеваясь, назвал бы его злость праведным гневом. Хорошо, что никого из Деки рядом не было, только мешались бы, или ещё хуже — стали бы выгораживать Тету.       — Ну, со мной же всё в порядке, — тот, наконец, поднял на него взгляд, и Кощей снова увидел темнеющий синяк у него под глазом.       — А это что?! — он схватил его руку, поднимая вверх, и Сигма зашипел, пытаясь выдернуть её, но Кощей и не думал отпускать.       Рукав плаща сполз вниз, оголяя тонкую, но уже начавшую опухать кисть. Кощей знал, что если бы он пошёл дальше, то нашёл бы ещё несколько синяков и ушибов.       — Вот вроде умный, но инстинкт самосохранения у тебя отсутствует. Зачем ты в драку полез с тем, кто заведомо сильнее?!       — Но он ведь тоже в лазарет попал, — Тета произнёс это тихо, но Кощей знал, что тот гордился этим. Да чего уж, он сам был удивлён, что слабак Сигма смог дать хоть какой-то отпор.       — Да мне плевать!        Последовавшие после жалкие оправдания, что кто-то сказал о Доме Оакдаон плохо, Кощей даже слушать не стал.       — И что? Это мои проблемы! А тебе нужно в следующий раз подумать, прежде чем делать что-то!       — Но ты же мой друг, я не мог поступить иначе, — Тета будто осмелел, не опуская больше твёрдого взгляда, — ты бы сделал то же самое!       — Сделал бы, — Кощей отпустил его руку, — но это другое.       Ему понадобилось время, чтобы понять, что именно тогда вывело его из себя. Не сам поступок Сигмы, полный идиотского героизма, и не то, что Тета сделал это чтобы «защитить его честь» — ничего из этого. Ведь только спустя время, Кощей понял, что с ним было что-то не так.       В следующий раз они сидели у него в комнате, и пока Кощей орудовал паяльником над микросхемой, Тета пытался учиться.       — Как думаешь, если я сдам несколько лабораторных за следующий курс, то мне поставят зачёт? — практика всегда давалась ему намного легче зубрежки теории.       — Я бы на твоём месте не надеялся, — ответил Кощей, не поднимая головы.       Тяжёлый вздох Теты было слышно даже от стола, но вот как тот подошёл к нему, Кощей уже не услышал.       — Что делаешь? — спросил Сигма и навис над плечом Кощея. Тот вздрогнул от неожиданности, роняя паяльник на руку Теты, которой тот оперся о край стола.       — Черт возьми, — схема оказалась испорчена и Кощей, слишком занятый работой, не сразу понял, что Сигма заработал себе ожог.       Кощей обернулся к Тете, который шипел и дул на красное пятно, что уже скоро должно было стать волдырем.       После секундного замешательства, Кощей потащил Сигму в медблок, пускай тот и говорил, что в этом не было необходимости. В конце концов, остался лишь небольшой белый шрам, от которого, время от времени, Кощей не мог оторвать взгляд.       Порезы, ожоги, синяки, разбитые колени — всё это несло в себе воспоминания, чувства, а шрамы становились вечным напоминанием.       Мастер всегда хотел первым оставлять эти послания на теле Доктора, с самого раннего детства. Сначала это казалось ему ненормальным, но после он осознал, что их отношения с Доктором уже давно перестали походить на что-то нормальное и теперь напоминали сражение, что надоело обоим, но остановиться уже не получалось.       Мастер давно был не первым для Доктора, а значит оставался лишь один способ быть им для него, хотя бы на коже. Неудобство было лишь в том, что после каждой новой регенерации приходилось делать это заново.       На Вэлианте, когда они остались одни, Мастер встал перед ним на колени, целовал руки — просил. Оба знали, что после об этом они не вспомнят, и что это совершенно ничего не значит, что Доктор всё ещё его пленник и ничего не сможет с этим поделать. Тот лишь попытался съязвить:       — А этого недостаточно? — Доктор обвел взглядом комнату на Вэлианте, имея в виду, конечно, весь корабль и план Мастера.       Тот в ответ поморщился, и Доктор натянуто улыбнулся, ведь он всего лишь пошутил и знал, что, конечно, недостаточно. Мастер перекатывал на ладони свою отвертку, а Доктор молча ждал — будто зная, что торопить друга не стоит.       Когда-то давно, Мастер рассказал о своём специфическом желании, в шутку, но Доктор почему-то не улыбнулся. А сам он так и не смог понять, почему тот, в конце концов, согласился. Мастер не хотел думать, что из-за жалости, но слишком уж печальным взглядом Доктор смотрел на него тогда.       — Она лазерная, ты же помнишь? — голос дрожал, но Мастер улыбался, этого момента он ждал уже слишком долго. Сколько усилий ему потребовалось, чтобы не показать ещё там, в аэропорту, что он видит, знает.       — Помню, — Доктор должен понимать, что этот шрам останется с ним дольше других, впрочем, Мастер всегда старался, чтобы его послание оставалось до следующей регенерации.       Медленно, будто даже старательно, он выжигает на его коже циркуляры «Тета», а Доктор пытается отвлечься от боли, мыслями о том, что Мастер мог бы написать слово «вечность», как несчастный Кай, в глаз которому попал не осколок проклятого зеркала, а безумие, звучащее барабанным боем. Только кем был бы в этой истории Доктор? Гердой?       В Хранилище, где Мисси никак не могла сложить это злосчастное «вечность» в собственном сломанном рассудке, он превратился в Снежного Короля. Мисси же вела лезвием клинка по бледной коже, вырезая косые, не несущие никакого сакрального смысла, борозды на его теле, а Доктор гладил её по волосам. В ранах уже не было какого-то тайного послания, только чистая эмоция. Через некоторое время этим же ножом Мисси заставила регенерировать свою прошлую инкарнацию, с удовольствием отмечая, что это довольно символично.       Среди песков Галлифрея, до того, как они ступили на выжженную землю Капитолия, Мастер умоляюще, мечущимся взглядом посмотрел на Доктор. Та молчала.       — Прежде чем, — Мастер смолкает, ситуацией должен был управлять он, но выходило с трудом — слишком сложно произнести вслух то, о чем страшно думать. Прося о таком, Мастер открывался перед Доктором, распахивал грудь ребрами наружу, а тот выбирал, сжалиться над ним и на этот раз или же с мстительным удовольствием отказать. Ведь это должно было быть добровольно — капитуляция была до тошноты приятна.       И Доктор молчала, лишь вопросительно приподняв бровь.       — Прежде чем мы зайдем внутрь, можно я, — он протянул к ней руку, — оставлю след?       — Какая интересная метафора, — Доктор усмехнулась. Прозвучало совершенно нелепо, ведь это не была метафора.       Им было неизвестно, что произойдёт внутри стен Цитадели, и выйдут ли они оттуда вместе — Мастер словно продумывал всё наперёд — будто это последняя их встреча.       — Как? — Доктор не откажет, это одна из немногих вещей, что уже стала привычной и относительно терпимой — к физической боли привыкнуть намного проще. Она не откажет, отодвинет на какое-то время мысли о Галлифрее и спутниках в сторону. Но она должна знать, как именно Мастер сделает всё на этот раз.       А Мастер хочет быть близок к ней, ничего лишнего, только они двое. Никаких преград между ним и её кожей. Аккуратно, будто боясь порвать грубую ткань, он снял с её плеч плащ, и обвёл взглядом руки, плечи и непроницаемое лицо Доктор. В этой инкарнации она отдалилась от него особенно сильно. И Мастер жалел, что не ценил то время, когда она ещё давала коснуться себя.       — Я спросила, как ты будешь это делать? — она вцепилась пальцами в его подбородок, словно желая и самой оставить след, хотя бы синяки — Мастер был бы не против, только вслух не скажет.       Он шумно вздохнул открытым ртом, а после улыбнулся. Нет. Оскалился, словно животное, и Доктор поморщилась, но убрала руку от его лица. Он порывисто, дрожащими руками, потянулся к ней, обхватывая за талию. Неуклюже, оттянув футболку вниз, прижал её ближе к себе, вдыхая такой родной запах — каждый раз тот же, что и в любой другой инкарнации.       Когда Мастер поцеловал её предплечье, Доктор вцепилась пальцами ему волосы, а после тот сомкнул зубы. Больше никаких посредников, никаких инструментов, он хотел оставить на ней следы сам. Тяжело дыша, Доктор молчала, она не должна была проронить ни единого звука — с дикими животными никогда нельзя показывать слабость. Мастер отстранился, отпуская, когда заныла челюсть, но в следующий момент вцепился уже в плечо. Доктор резко потянула его голову назад за волосы, и Мастер разжал зубы. Теперь напротив Доктор застыли невозможно тёмные и влажные глаза — Мастер плакал, и сравнение с животным теперь выглядело несколько неуместно.       — Хватит. — Тот медленно, будто заторможено, кивнул, и Доктор отпустила его.       Мастер мягко поцеловал укусы, пока Доктор вновь не успела его оттолкнуть, и поправил её футболку. Он обхватил её руки дрожащими пальцами, пытаясь услышать хоть какой-то отклик в чужом теле, разуме или может даже душе. Но Доктор замерла, никак не реагируя на чужие касания — Мастер не ожидал другого, может только мечтал. Наконец Доктор дернула плечом, словно отталкивая, и Мастер, отпустив её, помог надеть плащ, что до этого ненужной тряпкой лежал в пыли.       Доктор обернулась в очередной слой одежды, пряча слова любви, что Мастер так старательно выводил для неё. Она всегда даст ему возможность оставить их, но право видеть, ещё нужно было заслужить.