Дегенеративное искусство

      Последние года два Чимин только и думает о том, как бы ему умудриться не сдохнуть от перееба. Он не сидит сложа руки, он действует и все у него на мази: Чимин находит метод безопасного спринцевания, чтобы не вымыть из кишечника нахер всю микрофлору, ответственно подходит к скринингу организма и поддерживает иммунитет. Чимин готов писать научный труд по уходу за своим самым сокровенным, чтобы популяризовать нетрадиционные методы лечения травм после анальных утех. Когда-нибудь он станет офисным воротничком и ему придется очень много сидеть на своей многострадальной пятой точке — Чимин беспокоится о будущем. Он переживает не только о своем здоровье, но и о будущей карьере. Его скромное резюме тщательно редактируется каждые полгода: в него попадает любое достижение, каждый новый освоенный навык. Ждет своего часа, чтобы отправиться в рассылку — ведущие компании, занимающиеся юридическим консалтингом должны с нетерпением проверять входящую почту. Чимин ответственный студент и перспективный молодой специалист, старше всех на своем потоке, но никому до него и дела нет. Он невидимка. Абсолютно заурядный парень. Скромный и вежливый, всегда торопится вернуться домой, никогда не принимает приглашения сходить в гриль-бар, не стремится заводить друзей, не ищет новых знакомств.       Старых хватает.       Чимин молча барахтается и пытается выкарабкаться в жизнь, в то время как его гибель курсирует от студии Люмпенса до своего полицейского участка. Туда и обратно. Неторопливо рассекает по тихим задворкам Сеула на черном велосипеде, съедает две пачки рамена, глушит их баночкой бананового молока, между делом втирается в доверие сразу ко всем и следит. Пристально следит за Чимином. Скроллит онлайн-магазины модной уличной одежды, пока прослушка, спрятанная под слоями модной одежды записывает жалобы Юнги на боль в пояснице и рассказ Люмпенса о выгодной сделке с одним японским спонсором; невинно возится с техникой и проводами, пока аккуратно расставленные им скрытые камеры регистрируют каждое их движение в тесной, непригодной для жилья студии.       Кто знал, что за зубастой кроличьей улыбкой таится умысел? Чонгук усердно работал на два фронта и сумел порядочно напускать пыли в глаза. Им всем. Вел себя как тупоголовая дубина, бесил и раздражал, успешно отвлекая от самого главного. От очевидного. Чимин изначально подозревал, что этот старательный студент на самом деле не прост: стоит благодарить развитую интуицию и отдать дань уважения своим большим проблемам с доверием.       Он чувствует приближение конца. Бесшумные шаги, звенящие эхом в голове и мыслях наполняют отчаянием каждую клеточку измученного страхом организма.       — Не смеши. Это не конец, Чимин-хен.       Это возможность начать все заново.       За два месяца своей весьма успешной операторской деятельности Чонгук успел увидеть как в Чимине побывали: пальцы, члены, анальные пробки, школьная указка, массажер простаты, двусторонние анальные цепочки, члены, члены, члены, вибраторы, дилдо, анальные бусы…       Чонгук фокусировал его мошонку крупным планом, делал головокружительный зум на его сочащийся смазкой анус, ответственно и очень профессионально снимал то, как Чимин делает влажный отсос, как остро и разрушено кончает: стоя, лежа, на боку, на четвереньках, раком, на весу. В воде, в масле, на простынях, на диване, в душевой кабине, в джакузи…       Чонгук его видел голым, враскорячку — полностью открытым, вывернутым наизнанку. Между ними не было никакого стеснения. О каком стеснении можно говорить на съемочной площадке порнофильмов? Они оставались наедине в студии, когда их немногочисленная съемочная группа разбредалась поесть или на перекур: Чонгук, листающий магазины со шмотками в своем телефоне и раздетый Чимин, придирчиво разглядывающий в зеркале проэпилированную промежность.       Чонгук видел его разным: нагим, облаченным в свой «повседневный» наряд рок-звезды, уставшим, взбешенным, возбужденным, не способным и двух слов связать после многочасовых съемок.       Ни разу — настоящим.       В прокуренном гошивоне с окном, упирающимся в кирпичную стену другого здания, Чимин чувствует себя как никогда беспомощно. Он жмется спиной и затылком к серой стене без отделки, будто пытается выдавить себя на улицу прочь. Сейчас, полностью одетым, он чувствует себя в самом постыдном смысле голым.       Перед ним.       Чонгук не понимает, отчего Чимин отходит от него подальше — ему должно быть плевать на личное пространство порноактера. Он становится ближе, вплотную, давит сверху своим внимательным взглядом. Чимин никогда не забудет о страхе, охватившем его в тот миг, когда он будто впервые увидел этого высокого плечистого Чонгука, глаза которого сверкали в лучах утреннего солнца. Чонгука, у которого на груди блестел начищенный медный жетон с гербом их страны. Чимин его боится. Боится нарочито добродушной улыбки и приветливого взгляда, боится крупных ладоней и мускулистой фигуры, спрятанной за прикидом беззаботного студента.       Чимин все выдержит и переживет, в конце концов, он не сахарный, а полицейский не станет преступать грань закона? Жаль, что в благочестивых полицаев он верит примерно также, как в существование Санты. Затаив дыхание, он ждет чего угодно: что Чонгук примется его душить, запугивать, полезет в штаны. Начнет размахивать пушкой перед лицом или грозиться слить его ролики родным, но тот хранит сосредоточенное молчание, не отрывая серьезного взгляда от нехарактерно притихшего перед ним Чимина.       — Ты казался легкой добычей. Почему-то мы думали, что ты любишь трепаться.       — И что, передумали?       — Да. Бесконечные разговоры о том, как ты любишь сосать не способствовали должной оценке твоих интеллектуальных способностей.       — Они и сейчас не на уровне.       — Не спорю.       — И что теперь?       Чимин звенит от напряжения, готовясь к наихудшему, к тому, что теперь ему точно начнут угрожать, но Чонгук отступает. Усаживается на застеленную рваным куском гобеленовой ткани кровать, неуклюже подтягивая ноги в массивных черных кроссовках.       — В моем участке знают о тебе… Разумеется знают, но ищут не так активно, как должны. Месяц назад я начал фильтровать контент, — он тяжело вздыхает, зарываясь длинными пальцами в свои вьющиеся черные волосы. — Я старался не записывать наши разговоры. Не включать камеры, когда ты снимался.       — А что так? Собирался потрахаться под шумок, пока есть время? Как тогда в душе?       — Послушай, я не извинился должным образом тогда, но сейчас я тебя спас. Знал бы ты, чем это все мне грозит, когда вскроется. Если вскроется. Это мое первое серьезное дело, а я с такой легкостью умудрился просрать его.       — Зачем ты это сделал?       — Не спрашивай. Это был глупый порыв. Не заставляй меня жалеть о моем поступке.       — Я не просил тебя мне помогать.       — Ну тогда собирай документы, поедем в участок? — моментально раздражается Чонгук; у него обнаруживается очень колкий темный взгляд исподлобья, который на ровном месте заставляет чувствовать себя виноватым во всех грехах.       — Может и поедем. Я просто хочу знать, ради чего твоя жертва? Какое тебе вообще дело до меня? Может мне в участке будет безопаснее, чем с тобой.       Чонгук устало закатывает глаза на вздохе, как проблемный тинейджер, похоже, он не ожидал того, что от него будут требовать объяснения. К Чимину неслышно приходит осознание того, что настоящая личность Чонгука не особо идет вразрез с его операторским альтер-эго и не может не вцепиться в него клещом, доколупываясь до скрытых мотивов «героя».       — Захотел и спас тебя, — отмахивается он. — Нельзя?       — Можно. Но что насчет других? С Юнги-хеном ты раза три ездил на рыбалку, почему его не спас? А Намджун-хен? Вот уж где настоящий преступник.       — Всем мне не помочь. И не нужно драматизировать. Будут судимы. И что теперь? Это не смертная казнь? Найдут хорошего адвоката и отделаются условным сроком. Вы все знали, чем грозят съемки в порно.       — Меня найдут?       — Тебя могут найти, но это будет сложно. Улик пока что слишком мало. Все зависит от того, сколько материала мы раскопаем в самой студии и сколько информации разболтают твои коллеги.       — Люмпенс сдаст меня с потрохами. Я уверен в этом. А если вы еще и Хосока прищучили, то нашей с тобой красивой истории точно конец.       Чимин находит в себе силы отлипнуть от стены, раз уж Чонгук не собирается его душить, присаживается рядом с ним на кушетку и откидывается спиной на стену, глазами впиваясь в широкую спину полицейского. Чонгук выглядит взрослым, серьезным и очень опасным. Несмотря на всю браваду и злость, Чимин его боится. Но еще больше боится испорченной репутации и штампа о судимости.       — Не так уж и много Люмпенс знает о тебе, — хмыкает Чонгук. — Сегодня он не мог вспомнить на каком курсе, на кого и где ты учишься.       — Юнги-хен и Намджун-хен знают.       — В них ты тоже сомневаешься?       — Нет, — без раздумий отвечает Чимин, продолжая взглядом буравить черноволосый затылок.       — Послушай, — Чонгук сидит, не оборачиваясь к нему лицом, но спина его напрягается, будто он чувствует, как внимательно его сейчас рассматривают: — Пока что поводов для волнения нет. Никто не знает наверняка, использовал ли ты настоящее имя или псевдоним. Да и сколько Пак Чиминов может найтись по всей Корее? Десятки тысяч. Как женщин, так и мужчин. У вас там полная неразбериха с документами, ты знал? Но так повезло только тем, чьим агентом был Джин, то есть тебе, Юнги и Намджуну. Когда у тебя день рождения? Первого апреля? Нет? Тебе сорок восемь лет по айди карте, а на фото стоит Ли Тэмин из группы Шайни, знаешь таких? Этот ваш Джин перепутал все следы заранее, мне кажется, что он вообще ни над чем не заморачивался, а Люмпенсу с Хосоком было похуй на документы. Единственный верный путь к тебе — это справки от врачей, но в какую клинику ты обращался? В ту, что тебя отправлял Джин? Все ваши исследования были настоящими, все анализы забирались и отсылались в проверенную лабораторию, но запрос, как оказалось, отправлял «ветеринар». Все контакты, ведущие к тебе из лабораторий, относятся к ветеринарной клинике. Пак Чимин, ты в курсе, что ты страдающий ожирением чихуахуа с пороком сердца по кличке мистер Хохотунчик? Который стабильно раз в месяц сдает мазок на микрофлору, проверяется на ВИЧ, гепатит и прочее прочее?       Чимин в курсе. Он знает все о чувстве юмора Джин-хена.       — Ты понимаешь, насколько глубоко они могут позволить себе зайти? Сколько человек стоит за Джином только для того, чтобы тебя невозможно было найти через бумажки в регистратуре городской клиники? Они могут запросто впутывать в свои махинации госслужбы, играючи пользуясь поддельными документами. Ты хоть в курсе, кто такой Джин на самом деле?       Примерно.       — Чимин, ты мой ключик ко всему. Я уверен, что Джин не стал бы тебя защищать, если бы его завели в тупик. Если ты с ним свяжешься, если приведешь меня к нему… Я помогу тебе и твоему отцу чем смогу, Чимин. Меня повысят, тебе дадут вознаграждение.       — Услуга за услугу?       — Да.       Один момент: Джина и его покровителей Чимин боится намного больше полиции.       — Я не знаю ничего о Джине. Я не поддерживаю с ним связь. Он никогда не контактировал со мной напрямую, только с одноразовых номеров. Я ни разу не видел его лица.       — Понятно, — фыркает Чонгук сквозь ухмылку, он не верит ни единому слову. — Вам поставляли новый синтетический наркотик, очень действенный афродизиак. Должно быть, ваши уважаемые японские партнеры. Доказано, что именно через Джина. Эта дрянь превращает человека в животное, готовое на что угодно. Ты никогда не употреблял, даже попперс не нюхал во время съемок. Чимин, ты не такой, как все они. Ты действительно был вынужден впутаться в их сети, я понимаю тебя. Тебе не нужно никого защищать.       У этого Чонгука все решалось легко и быстро: раз — и Чимин пойман, два — и вот уже на все согласен. Три? Думать о том, что будет дальше Чимину попросту не хотелось. Наверное, их ждет полная ликвидация зла на этой планете. С его помощью Чонгук намеревается добраться до самых педофильских островов Эпштейна.       Он разворачивается к Чимину лицом и вперивается в него внимательным немигающим взглядом, глаза его сияют решительностью, и этот блеск, видимо, успешно его ослепляет. У Чонгука относительно добротного носа непозволительно маленький и аккуратный ротик, который говорит и говорит. О секс-трафике. О мафии и проституции, о детской порнографии, рассказывает про то, как стажером помогал расследовать дело пятнадцатилетнего мальчишки из детского дома, которого принудили к съемкам в порно. Рассказывает со слов очевидцев, что его превратили в мешок из мяса и костей просто за то, что он испачкал кровью из порванной кишки ковер одного якудза. Он провалялся несколько дней в подвале, как ненужная, использованная вещь, пока о нем не вспомнили, а когда вспомнили — он уже умер. Печальная история и весьма предсказуемая. Обыденная.       — Ты на свободе, Чимин. И у тебя есть время на раздумья, — говорит Чонгук на прощание. — Сбежишь — пожалеешь.       Чимин чувствует себя скорее скованным по рукам и ногам, чем свободным.       — И да, еще одна существенная проблема: никакая маска на пол-лица не скроет настоящей личности, в участке хватает твоих фотографий без маски и тем более с ней. Так что сиди и не высовывайся. Среди моих коллег найдется немало твоих латентных поклонников. Твой рот, — указательным пальцем Чонгук вкруговую вертит у своих губ. — Они из тысячи узнают.       Он выходит за дверь. Вентилятор под потолком натужно взбалтывает душный воздух маленькой комнаты, вокруг тихо, не слышно даже шума проезжей части, только сердце в груди Чимина колотится так, словно он пробежал километр. Глаза его — два немигающих черных пятна, уставившихся в пожелтевший от времени пыльный потолок. Он выпадает из реальности: свет горит, но дома никого нет.       Чимин пишет Джин-хену в мессенджере на автомате, дает понять, что сменил номер. Есть надежда на то, что хен поможет ему выкарабкаться из этого дерьма. Он хочет дать понять, что все еще играет за его команду. Беды не миновать, если Джин-хен решит, что он сработался с полицией и смылся с места преступления, потому что именно об этом и заставляют задуматься случившиеся за этот сумасшедший день события. На рабочем месте не оказалось лукавого милашки Чимина, весьма известного в узких кругах своей похвальной пунктуальностью.       Чонгук, подныривающий со стэдикамом под его задницу, что бы заснять каждую морщинку на его анусе и шовчик на мошонке нравился ему куда больше Чонгука-полицейского, взывающего к совести. Его спокойный низкий голос звучит в памяти всю ночь, совсем как наяву, Чимин запросто может воспроизвести их диалог, наверняка заранее заготовленный полицейским, но переломный для него самого, с точностью до каждой паузы и чужого вздоха. Он не может спать и боится каждого шороха за дверью. Мечется из угла в угол, разрываемый противоречиями. Он почти покупает билет на автобус в Пусан и так и не может решиться нажать на кнопку оплаты. А когда, наконец, решается, оказывается, что выбранное место кто-то уже выкупил.       Чимин слишком много думает.       На следующий день Чонгук заявляется в то же время, вечером, интересуется, не вспомнил ли Чимин чего интересного. Чимин не вспомнил, у него всегда были проблемы с памятью. Чонгук не давит, старается не давить, вчерашнему полицейскому на смену вновь приходит беззаботный оператор.       — Мои ожидания — мои проблемы? Я не буду требовать от тебя ничего взамен, Чимин. Я буду нести ответственность за мое решение. Это я позволил тебе сбежать, обещаю помогать тебе до конца.       Чонгук осматривается с любопытством в его каморке, строгая кожаная сумка Чимина и его аккуратно сложенные вещи: одежда, средства для лица и волос, гаджеты, выглядят чуждыми для этой задрипанной щели на самой периферии Сеула.       — А кто мне вчера угрожал перед уходом? «Сбежишь — пожалеешь»? Серьёзно?       — Я это к тому, что со мной ты будешь в безопасности.       — Ну надо же как по-разному можно трактовать твои слова.       — Послушай, если захочешь бежать — беги. Но учти, что со мной в команде ты будешь в курсе расследования, в курсе того, когда сможешь выдохнуть. Я не буду больше тебя просить об услуге, я не мог не попытаться вчера. Думаю, у тебя есть свои причины держать рот на замке. А может, ты и правда ничего не знаешь. Просто держи со мной связь? Я помогу тебе выкарабкаться.       — Что ж... — Чимин заставляет себя успокоиться, он не спал всю ночь и отрубился только под утро, изрядно вымотав нервную систему. Проснулся он ближе к вечеру в ужасном разбитом состоянии, а потом, через два часа явился Чонгук.       Полицейский садится на край его кровати, а сам Чимин, поджав под себя ноги и кутаясь с головой в одеяло, отстраненно жует быстрозаварные токпокки. Его желудок явно не благодарен за клейкую острую массу, что ему придется переваривать. Чимин даже поесть нормально теперь не может. Но, вероятно, не помоги ему Чонгук вчера, ему бы вообще было не до еды.       — Я должен сказать тебе спасибо. Надеюсь, что эта твоя благородная или около того акция не будет стоить тебе карьеры. И ты не разыгрываешь передо мной театр одного актера, чтобы потом со смаком засадить.       — И я надеюсь, — тихо отзывается Чонгук, сбоку он кажется совсем мальчишкой, таким поникшим, с опущенными плечами и большим сопливым носом.       Вообще, наверное, он ужасно беспечный человек, этот Чонгук. Рискует всем ради не пойми кого и пытается ворочать на стороне собственным расследованием. В меру своих талантов он утешает погрузившегося в апатию Чимина, обещает, что не будет давить и просит быть осторожным. Чонгук действительно пропадает после этого дня, дежурно шлет нейтральные сообщения в катоке, никогда не упоминает ничего в переписках или в коротких телефонных разговорах. Чимин в это время пытается сохранить свои драгоценные денежки непощипанными, вверяет брату свое богатство, справившись о том, подходит ли новая стратегия лечения отцу, и ждет. Сам толком не зная что.       — Эй, Чимин-хен, как ты там, ничего? — взывает к нему Чонгук под тонкой межкомнатной дверью, Чимин нехотя отворяет ее и впускает его внутрь, мимолетом отмечая, что в этот раз полицейский пришел не в привычном прикиде факбоя с Хондэ. На нем что-то очень обычное и по размеру — то, во что обычно наряжают манекенов в юникло.       — Ты мою фразу «залечь на дно» опять понял как-то слишком буквально.       После убогого гошивона Чимин решает перекочевать в убогий хостел. Он скромно ютится в четырех квадратах с общим туалетом и душем на этаже и в общем-то не жалуется.       — Хен, ты даже волосы перекрасил? Молодец.       Чонгук толкается с ним в проходе пока стаскивает с себя обувь и проходит в узкую комнату с двуспальной кроватью, что занимает девяносто девять процентов всего пространства.       — «Залечь на дно в Брюгге» — неплохой фильм, кстати. Посмотрел его вчера, — жмет плечами Чимин и падает на аккуратно заправленную кровать. — Разве твою фразу можно интерпретировать как-то иначе?       — Ну да? Тебе не обязательно жить в конуре и бояться высунуть нос на улицу. Тебя не разыскивают как особо опасного преступника. Просто не показывайся в университете, в районе моего полицейского участка, в местах, где обычно появляешься, не контактируй со съемочной группой Люмпенса и другими людьми с твоей работы.       — Спасибо, что выдал мне инструкцию спустя неделю, — безразлично отзывается Чимин, подпирая щеку кулаком. Он грузит на телефоне закрытую перед появлением Чонгука игру и скучающе тыкает пальчиком по сенсорному экрану, выбирая оружие.       Чимин, честно говоря, привык к своей конуре. Ходить в общественный туалет на постоянной основе — довольно сомнительное развлечение, отсутствие холодильника и плиты еще более нагнетает ситуацию, но это, черт возьми, дешево. Чимину лучше не разбрасываться своими деньгами.       — Ты можешь повернуться ко мне? — осторожно спрашивает Чонгук: — Мне бы хотелось поговорить с тобой, а не твоей задницей.       — О чем нам говорить? Я ничего не знаю и не скажу тебе ничего нового. Ты сам обещал больше меня не допрашивать.       — Что-то мне подсказывает, что ты все-таки что-то знаешь.       — Не знаю.       — Я не буду тебя допрашивать. Я… Мне просто интересно… Ты решил отпустить бороду?       Не отрываясь от игры, Чимин лениво усаживается в позу лотоса перед Чонгуком, который разглядывает его как в первый раз. Да, Чимин решил отпустить волосы на лице — он не захватил свою навороченную бритву, к тому же, он, вроде как, преступник в бегах.       — Ты сам говорил, что меня могут узнать по губам.       — Я не думал, что ты решишь эту проблему вот так, — Чонгук смотрит не отрываясь, как на восьмое чудо света: — Ты похож на школьника, которому в театральной постановке дали роль Конфуция и нарисовали усики фломастером.       Смотрит как-то глупо и влюбленно.       Оставшись в полном одиночестве и тревожном, подвешенном состоянии, Чимин обычно читает вебтуны или играет в игры на телефоне. Постепенно он привыкает к тишине и неспешному течению времени, свыкаясь с «заточением». В конце концов, говорит он себе, все действительно не так уж и плохо, совсем неплохо. Чимин неделю питается пищевым мусором или не ест вообще — устраивает себе разгрузочные дни со скуки, еще у него сместился режим сна и он ощущает себя вареным картофелем потому что не видит солнца — окна в его убогой комнатушке нет. Чонгук разглядывает его как картину в галерее. Он видит его таким, в своей «первозданной красоте» впервые. Близорукие темно-карие глаза спрятаны за круглыми очками, а не серыми линзами, высветленные в безупречный блонд волосы теперь торчат во все стороны как ершик для унитаза — Чимин схватил первую попавшуюся самую дешевую черную краску в маркете, которая впоследствии сожгла ему череп. Он припухший от рамена, которым плотно набивает желудок раза два в день и в то же время лицо его осунулось от переживаний, от скуки.       — Хен, найди себе нормальную квартиру.       — Как? У меня нет лишних денег, а для аренды нормальной квартиры как правило требуется депозит. Я как-нибудь тут пока перебьюсь. Ты лишил меня моего стабильного заработка, забыл, нет?       — Рано или поздно тебе пришлось бы найти работу. Легальную работу.       В ответ Чимин фыркает — он без него это прекрасно понимает. И прорабатывает в голове план, как бы так соскочить с крючка Чонгука, запудрить ему мозги и смыться без следа.       — Чего ты там фырчишь? Хочешь сказать, что не хочешь искать нормальную работу? Хочешь продолжить сниматься? Так я тебя засажу, хен. Точно засажу.       — Ты работаешь где? В полиции или в центре занятости населения? Чонгук, ты лишил меня возможности зарабатывать себе на рис. Где моя компенсация за моральный ущерб?       Чонгук не улыбается, смотрит серьезно, с претензией и неподдельным возмущением — этот наглец, решивший принимать активное участие в будущем порноактера, Чимину совсем не нравится.       — Если ты, хен, продолжишь свои приключения в порнофильмах, то ожидать тебя будет печальный исход. Может ты умудришься соскочить безболезненно. А может и нет. Когда-нибудь ты очнешься и поймешь, что больше не «актер», а проститутка и старый извращенец-садист хлещет тебя плетью до мяса. Почему ты боишься Джина? У тебя есть какой-то особый пункт в контракте на случай твоего непредвиденного завершения карьеры? Может быть, тебе придется отработать долг и тебя отдадут в личное рабство какому-нибудь влиятельному спонсору? Он трахнет тебя раза два-три от силы, а потом ты ему надоешь. Таким людям надоедает абсолютно все, я знаю. Он отдаст тебя своим людям, как обглоданную кость собакам и они пустят тебя по кругу из интереса. Никаких извращенцев, просто сильные, грубые мужики, отмороженная банда, которой нечем заняться в свободное от выбивания долгов и экспорта наркоты время. Человек десять, может пятнадцать. Вот уже после них тебя выкинут на улицу, и если повезет, ты отделаешься только порванной задницей. Может быть даже не подцепишь ничего. И только если тебя не подсадят на иглу и не продадут в бордель как мясо, только тогда, ты станешь свободен. Только. Тогда. У тебя есть шанс достойное существование, Чимин. Он всегда есть — это издержки твоего выбора.       — Ну ты это загнул, конечно.       Чимин слушает его вполовину внимания, подбирает доспехи своему герою на экране телефона, чем немыслимо раздражает присевшего ему на уши полицейского. Ужастики на его задерганную самим собой психику не действуют. Чонгук бессильно смотрит на аккуратно выстроенные башенкой круглые чашки от быстрорастворимого рамена и вздыхает:       — Ты на еде тоже решил экономить?       — Я очень экономный человек.       — Неужели все настолько туго с деньгами? — обращается к нему Чонгук и в глубине его больших доверчивых, на первый взгляд, глаз Чимин видит нечто.       То за что можно зацепиться.       Окей, вчера Чимин не сдержался и заказал креветки из своего любимого ресторана, а позавчера сходил в общественную баню расслабиться и переночевать. Он не мучается в четырех стенах и не голодает, но в большинстве случаев предпочитает есть рамен. Тема его ограничений и затворства действительно трогает Чонгука, он видит это по взгляду и понимает, что сейчас можно прикинуться беззащитной овечкой.       — Чонгук, я очень тронут, но не стоит обо мне переживать… Зачем ты пришел? Пугать меня? Снова?       — Проверить тебя.       — Проверил?       — Да.       — Ну тогда пока?       — До завтра.       На следующий день Чонгук приносит с собой еду, полноценный сет на ужин из семейного ресторана. Он все также кутается в гражданскую одежду и неловко присаживается на продавленную старую кровать.       — Знаешь, я подумал… Ты вчера говорил про возмещение ущерба.       — И что?       — Что насчет того, чтобы пожить у меня? Бесплатно.       — Еще бы я тебе платил.       — Эм, ну да. В общем, со мной ты будешь в безопасности.       — А ты будешь в безопасности со мной? С тем, кого на твоей работе обыскались? — ломает брови Чимин, заглядывая в светлое решительное лицо, касается ладонью его руки, проникновенно всматриваясь в округленные участливые и честные глаза: — Это слишком опасно, лучше просто дай мне денег на квартиру.       — Никто не узнает… А снимать квартиру еще и тебе будет для меня… слишком затратно.       Из Чонгука выйдет хороший щедрый сахарный папочка, когда он окрепнет и встанет на ноги. Чимину вот почти удалось урвать себе апартаменты.       — А вдруг ты это все затеял, чтобы следить за мной? Я тебя совсем не знаю, что если твоя квартира напичкана микрофонами и скрытыми камерами? — Чимин набивает щечки уксусной редькой и сверху впихивает щедрый кусок свинины.       Чонгук озадаченно наблюдает за тем, как хорошо он ест и отвечает, будто в трансе:       — Зачем мне делать это в своей квартире? Совсем что ли? Чимин-хен?       — Не очень-то хочется жить вместе с тобой. Боюсь тебя, Чонгук-щи. Понимаешь?       — Если бы хотел что-то с тобой сделать, сделал бы это здесь. Слушай, а чего это я тебя уговариваю? Не хочешь — не живи, плати деньги за свою гордую помойку и будь счастлив. Возвратишься в родной город — привезешь беду в отцовский дом. Расследование затянулось, ты уже понял это. Неизвестно, сколько времени твой профайл будет находиться в разработке. Как далеко я должен зайти, чтобы ты перестал меня подозревать? Чимин, ты на свободе и в полной безопасности. Полиция решила, что ты смылся из страны вместе с Джином, поэтому они прорабатывают тех, кто есть. А есть у нас Люмпенс, Хосок, Намджун и Юнги. Неизвестно, что они могут выдать в обмен на собственную шкуру. Как много людей в курсе того, что ты из Пусана? О твоей семье? В любом случае, никто не зацикливается на твоей персоне, до одного единственного актера никому нет дела, пускай у тебя даже в моем участке нашлись латентные поклонники. Чимин, ты почти вылез сухим из воды…       — Благодаря тебе?       — Я говорю это не для того, чтобы ты чувствовал себя обязанным мне. И мне надоело тебе каждый раз стараться угождать и подбирать каждое слово.       — Не воняй, что-то не припомню, когда это ты со мной церемонился, — Чимин продолжает безмятежно есть и не может вспомнить: был ли Чонгук таким болтливым, когда отыгрывал роль оператора: — Когда я могу заехать к тебе?       — Да хоть сейчас. Чем быстрее, тем лучше. Доедай и поедем.       — Мог бы накормить меня уже в человеческих условиях, — скорость, с которой Чимин наглеет, неописуема, Чонгук качает головой разглядывая его неверящим восхищенным взглядом.       Чимин, когда одыбает морально, будет способен капризничать и качать права даже сложив свою язвительную голову на плаху. Собрать вещи не составляет труда, он всегда оставляет за собой порядок, его одежда, даже грязная, аккуратно сложена и ждет своего часа. Они выходят в душный ночной Сеул, Чонгук ведет его к своему подержаному черному хендэ. Чимин собирается закурить на ходу, неизвестность заставляет его нервничать, а он слишком давно не курил. Чонгук, заметив, что его будущий сосед замешкался позади, подходит, берет зажигалку из его ладоней, щелкает кремнем, высекая искру, и подносит огонек к лицу Чимина. Тот откидывает широкий капюшон толстовки, благодарно потянувшись к нему. Черная челка лезет на глаза, Чимин отводит ее ладонью и затягивается. У Чонгука в карих глазах пляшет пламя, полицейский смотрит цепким, увлеченным взглядом.       — Осторожно, — говорит он. — Усы не подожги.       Подмигивает и садится в автомобиль.       Чимин курит, в глотке першит дымом, узкая улица пестрит старой неоновой наружной рекламой, прищуренными глазами он разглядывает своего притомившегося водителя, что позевывая утыкается в телефон. Мимо них лихо проезжает скутер доставщика еды на вынос. Огромный нос Чонгука в темноте подсвечивает холодным синеватым светом от экрана. В гудящей голове Чимина творится такая каша, что он не может заставить себя бросить окурок и пойти дальше. Он глядит на большой синий нос и ему становится ясно наверняка: выход все-таки есть.       И есть целая жизнь, чтобы его найти.