Дегенеративное искусство

      Отец совсем исхудал: больничная одежда висит на его устало опущенных плечах, а осунувшееся бледное лицо за время лечения состарилось сразу на десяток лет. Он всегда был крепко сбитым, пышущим здоровьем балагуром, его нынешняя худоба выглядит неестественной. Чимину страшно. Желтоватая сухая кожа на ощупь как пергамент, он заботливо разглаживает отцовские морщины-паутинки на лбу своими теплыми пальцами, помогает сделать глоток воды, поддерживая немощные, перевитые синими жилами руки. На них живого места не осталось: трубки, катетеры, пластыри, чернеющие синяки от инъекций. Чимин утирает воду с уголков его рта, колючая серая щетина скребет мягкие молодые ладони. Глаза и улыбка отца такие же, как до болезни: горящие жаждой к жизни, озорные, ласковые. Это придает сил и каждый раз Чимин испытывает вину — это он должен заряжать отца энергией, но вместо этого никак не может перебороть себя, совладать с эмоциями и проглотить ком в горле. Он знает, что взгляд его наполнен жалостью и горечью, он ненавидит себя за то, что не может быть таким же сильным, как отец даже в те несколько дней, когда приезжает его навестить. За то, что не может в одночасье стать для него непоколебимой опорой, какой отец всегда был и есть для него. За то, что сидит у его больничной койки с опущенной головой, как провинившийся щенок и не может унять дрожь в своем голосе. За то, что он никчемен настолько, что единственное в чем успел преуспеть в своей жизни — трахаться на камеру за деньги.       Когда стал известен страшный диагноз отец сидел за столом расправив плечи и азартно улыбался — его таким не проймешь. Отец утешал их. А они распустили сопли, что его младший брат, что Чимин, который мог лишь таращиться ошарашенно в свои сцепленные пальцы, не в силах подобрать правильных слов. Его брату позволительно быть слабым — на тот момент ему было всего тринадцать, совсем ребенок, Чимину — нет. Он никогда не простит себя за то, что не смог быть хорошим сыном в тот день. Таким, каким видел себя в своих мыслях. Он корит себя за слабость, но продолжает идти вперед, стремясь к чему-то (лучшему?), хоть и боится до смерти обернуться назад.       Заглядывать в будущее еще страшнее.       Чимин бывает в Пусане, чтобы перезарядить батарейки и прочистить голову, чтобы бесстрашно двигаться дальше, куда бы его не привела извилистая скользкая тропинка. Чимин идет напролом, чтобы отвоевать право отца на жизнь — у них есть все шансы, были бы только деньги.       Он чувствует укол вины, когда отец говорит о том, что гордится своим старшим сыном. Он бы вопил в голос от стыда и отчаяния, если бы не видел в глазах младшего брата поддержки и понимания. За что ему достался его потрясающий мелкий пиздюк? Новое поколение, дети, рожденные в век цифровых технологий — они совсем другие, не такие, каким был он сам. Чимин старается изо всех сил, чтобы сохранить беззаботную юность своего младшего брата. Если ее еще можно сохранить: мелкий устроился на подработку кассиром в круглосуточный магазин, скрывал до последнего, потому что знал, что в восторге не будет никто. Его одноклассники учатся так, что мозги кипят, пропадают в библиотеках и занимаются с репетиторами — все, лишь бы сдать экзамены и получить путевку в жизнь и хороший университет. Пиздюк Чимина после школы пропикивает на кассе соджу для загулявших аджосси и сортирует на полках пачки рамена. Чимину бесконечно жаль, что он делает это из-за того, что знает, как нелегко приходится его старшему брату в Сеуле. Он просто хочет помочь. Им всем.       Ему удается внушить брату мысль о том, что ему необходимо хорошо учиться, чтобы быстрее встать на ноги и о том, что о деньгах не надо беспокоиться. Лечение отца требует много средств, но Чимин уже давно вылез из долговой ямы (да хранит господь его задницу) и начал откладывать сбережения. Он не купается в деньгах, но живет так, что может позволить себе не ограничиваться. То, что он приобрел на эти деньги в Сеуле — мусор, шелуха, гроша ломаного не стоит, потому что в любой момент у него это могут отобрать. Отца тоже приходится уговаривать не беспокоиться, пускай у него и остался пассивный заработок благодаря их некогда процветавшему семейному ресторанчику: руководит этим местом уже совсем другой человек и дела идут заметно хуже. Без участия отца, прекрасного повара с предпринимательской жилкой дело совсем зачахло. Старик не привык сидеть без дела и постоянно твердит о том, как ему стыдно, что сын его вынужден вкалывать как проклятый в столице. Чтобы помочь ему выкарабкаться с того света. Знал бы он, как именно его сын вкалывает.       Поездки домой не становятся для Чимина глотком свежего воздуха, здесь он чувствует как время вязнет, чувствует, как ускользает оно сквозь пальцев. Он приезжает, чтобы наполниться яростью и вернуться с новыми силами в столицу. Чимин способен бороться с болезнью отца только благодаря своей прибыльной работе. Чимин привык игнорировать свой внутренний голос, который трезвонит о том, что нужно как можно скорее выпутаться из криминального дерьма, в котором он увяз, пока его просто не перемололо заживо в безжалостной мясорубке. О том, что он в одночасье может остаться без ничего во второй раз. Что может исчезнуть раньше отца.       До выпуска из универа Чимину три года, но на оклад начинающего специалиста ему и самому не прожить в Сеуле. Четыре года. Ему просто нужно продержаться на плаву ещё четыре года. На западе люди снимаются в порно десятилетиями — очень вдохновляет. Разница лишь в том, что нет у них индустрии такой, как на западе. Только не в Корее. Тем более, не в их гомофобной Корее. Никаких церемоний награждений и реалити-шоу — не то, чтобы Чимин жалеет о том, что у него нет возможности урвать (полноправно) какой-нибудь дэсан за отсос года или статуэтку за лучшую анальную сцену. Ему хватает бесконечных кошек-мышек с полицией и заигрываний с криминальными авторитетами. Вокруг него вертится слишком много людей. Плохих людей.       В Сеуле, вдали от семьи, чувства Чимина притупляются — он просто знает, что в Пусане дела идут своим чередом и все находится в относительном порядке: больничные счета оплачены, за отцом присматривают отличные врачи и другие медработники, а брат следит за порядком в доме. Следит за тем, чтобы никто не узнал о тайне его старшего брата. В Сеуле Чимин живет, зарабатывает деньги и откладывает сбережения. И совсем не думает о себе.       «Хэй, Чимин-и, не против обосикать кое-кого для одного извращенца? Против золотого дождя ты у нас ничего не имеешь, насколько я помню. Съемки для его частной коллекции».       Чимину похуй, он не против — деньги за такое он получит неплохие. Он бесконечно благодарен Джин-хену, его ангелу-хранителю, за то, что круг общения его до отвращения сомнителен. Те две недели, что его основная студия пребывает в карантине из-за мандавошек Юнги, он проводит с пользой: навещает отца с братом, снимается в соло для нескольких частных заказов. И совсем не думает о Чон Чонгуке, который стабильно приглашает его на чашку кофе.       Неслышной тенью Чимин проскальзывает в неестественно чистую и прибранную студию Люмпенса и шокировано охает, когда замечает новый кожаный диван. Вот это перемены. В студии душно и привычно пахнет потом вперемешку с сексом, кто-то уже отработал — точно не Юнги. Благо, Чимин сегодня тоже не снимается — он пришел за тем, чтобы отдать свежие медицинские справки Хосоку.       — Блять, вот же мерзость, — бубнит себе под нос взъерошенный Чонгук, колесиком мышки наспех прокручивая отснятый материал на ноутбуке Люмпенса. Чимин неслышно заглядывает в пыльный матовый экран — там мелькают стандартные для хардкорного порно кадры, чья-то растянутая, сочащаяся белой смазкой темная дырка и эрегированный пунцовый член. Чонгук думает, что его никто не видит в этот момент, а потому не скупится в выражениях своих эмоций. Очень интересно слышать такое от нарочито жизнерадостного и услужливого оператора.       Он никогда не выражал недовольства, отвращения или чего-то подобного, когда снимал Чимина.       — А по-моему очень мило получилось, у топа красивые яйца, такие тяжелые и бархатистые… Аппетитно смотрится. Кто это? Вроде не Намджун.       — Не Намджун. Никогда не видел его раньше, — растерянно отвечает Чонгук. На автомате — он явно удивлен появлению своего порносонбэннима, а по беспокойному взгляду карих глаз заметно, что он не в восторге того, что порносонбэнним слышал. Или мог услышать.       — Я бы с ним поработал, — мечтательно вздыхает Чимин, делая вид, что все в порядке, и мимоходом касается широких плеч молодого оператора. Под его мягкими ладонями заметно напрягаются сильные мышцы, это раззадоривает. От клетчатой фланелевой рубашки Чонгука пахнет порошком и чистотой. Такой хороший мальчик.       А у Чимина игривое настроение.       Он нарочито медленно и плавно идет к выходу, стучит каблуками лаковых ботинок по серой плитке, Чонгук соскакивает с места и рысью семенит за ним.       — Хен, не знал, что ты возвращаешься на съемочную площадку. Когда? Завтра?       — В понедельник. Зашел справки передать.       — Не хочешь перекусить? Мне весь вечер монтировать отснятое, хочу подкрепиться.       — Ок, я тоже голоден. А ты, судя по всему, не в восторге от материала. Так матерился, пока пересматривал.       — Что? Да нет… Просто это немножко не в моем вкусе.       — А что в твоем вкусе? — осторожно интересуется Чимин уже в лифте, Чонгук стоит вплотную к нему, притираясь к кожаному бомберу застиранной рубашкой. Его широкая грудь медленно вздымается и он медлит, прежде чем ответить:       — Не люблю гей-порно.       — Оу-у-у, вот это сюрприз. Но так для тебя даже лучше? Не отвлекаешься на дрочку во время монтажа? Бедняга, настрадался же ты за эти полтора месяца.       — Все в порядке, — жмет он плечами с готовностью и смотрит равнодушно в табло, отсчитывающее этажи над их головами: — Я всего лишь оператор, мое дело взять выгодный ракурс и заснять все так, как хочет режиссер. Во время съемок я чувствую себя подставкой для камеры.       — Говоришь как профи. Умница какой.       — Спасибо… У меня неплохо получается абстрагироваться во время процесса, но бывает…       — Что?       — Звуки… Запахи. Пассив может закровить, анальный секс сам по себе очень грязный. Иногда может что-то брызнуть, попасть на одежду, сам знаешь. К этому непросто привыкнуть.       — Поверь мне Чонгук-ши, я тебя прекрасно понимаю, — хмыкает Чимин.       Ему ли не знать.       — Но хен… Я рад, что в первый день мне пришлось снимать именно тебя.       — «Пришлось снимать». Интересно. Разве ты не жаждал окунуться в мир порно?       — Эм, ну не в смысле пришлось, просто… не так выразился.       — И почему же ты «рад», что тебе пришлось снимать именно меня?       — Я видел много роликов с твоим участием… — уклончиво говорит Чонгук, отводя взгляд темных выразительных глаз в сторону. — И ты… Хорошо выглядишь. Ты красивый, хен.       — Спасибо. Рад слышать это от… натурала? Ты говорил, что не любишь гей-порно. Конечно, гей-порно могут не любить и геи тоже.       — Я не гей. Да. Я вроде как гетеро, хен.       — Вроде как? Что ж, сочувствую. Я тоже гетеро.       — Что? Правда?       — То, что происходит на работе, остаётся на работе, — ухмыляется Чимин и выпархивает навстречу душной, пропахшей канализацией улице.       Окунувшись с головой в новый для себя мир он приучился никогда не говорить правды о себе, даже самой очевидной, юлить и пудрить мозги окружающим во что бы то ни стало. То, что большинство видит в нем — это образ, который он намеренно транслирует. То, что он позволяет видеть в нем, то, что он сам хочет, чтобы видели в нем. Тщательно продуманный, безупречно выстроганный, состряпанный им самим человек.       Не сговариваясь, они проходят в гриль-бар неподалеку: их студия довольно часто заказывает доставку именно из этой пропахшей горелым мясом дыры. Пусть здесь стоят обшарпанные пластмассовые стулья из двухтысячных, а на грубо сколоченных деревянных столах лежит деревенская клетчатая клеенка, готовят здесь так, что пальчики оближешь.       Чимин снимает с себя бомбер, оставаясь в белой футболке с глубоким вырезом и шуршит гроздью серебристых браслетов, лениво листая меню. Чонгук исподлобья, с любопытством разглядывает его как музейный экспонат.       — Я угощаю, хен. Заказывай, что хочешь.       Чимин заказывает все, что хочет: соджу и самгепсаль. Глядит на то, с какой старательностью Чонгук выкладывает перед ним панчаны, параллельно поджаривая кусочки свиного брюха на гриле и сам мерно потягивает соджу без отдушки. До съемок три дня — можно есть жирное без ограничений.       — Ты хотел мне что-то предложить? Уже не припомню, что именно ты мне тогда говорил? Две недели назад.       — А, это… Забудь, хен. Ничего конкретного, просто хотел встретиться с тобой.       — Зачем?       — Ну… мы почти ровесники — я подумал, что мы сможем поладить. Ты мне интересен, хен, — говорит он, широко улыбаясь — у него хищная улыбка и полный рот белых зубов. Выглядит устрашающе в свете тусклых оранжевых ламп. Чимин мягко всхохатывает, какой бред этот шкет несет. Щурится как величественный змей, прикрывает веки с тягучей ленцой, но внимательных глаз с молодого оператора не смеет сводить. Что-то подсказывает ему — опасно.       Чонгук харахорится, старается говорить рассудительно, спокойно и дружелюбно, но явно нервничает перед Чимином. И продумывает в своей голове каждый ответ.       — Окей, давай дружить, Чон Чонгук, — просто говорит Чимин и обворожительно улыбается, розовея щечками. Ему становится очень азартно и любопытно. Потому что Чонгук действительно ведет себя так, будто хочет дружить. По мужски. Выспрашивает что-то про спорт и тренировки, про любимую футбольную команду и баскетбол. Спрашивает, где он купил такой крутой бомбер, просит рекомендацию-обзор на новый айфон, который заметил в его руке. Чимину привычней, когда по нему слету с ума сходят и он привык к обожанию настолько, что безразличие в романтичном плане его эго возможно задевает. Чуть-чуть совсем, это можно гордо проглотить. От него в восторге все, особенно натуралы. Их, кстати, вообще не существует. Перед Чимином все люди теряют свои ориентиры. Чонгук в нем действительно заинтересован. Но не так, как ему привычно.       Что-то в этом его интересе не то.       Чимин заворачивает поджаренные кусочки жирного мяса в кунжутный лист, макает в соус и отправляет целиком в рот, с аппетитом пережевывая. Чонгук глядит на него с восторгом, ему, судя по всему, нравится его кормить, палочками он шустро переворачивает новую порцию свинины подкладывает своему хену на тарелку, а Чимин постепенно млеет от соджу. Язык его развязывается, ему хочется заставить умницу-оператора краснеть. Потому что этот бугай в модных кроссовках действительно решил устроить порноактеру какой-то рандомный школьный квиз. А какие сериалы ты смотришь? Ты любишь марвел? Как тебе последний человек-паук?       Никак.       Было бы у него время на подобную блажь.       — А ты не думал сняться в порно? — спрашивает его Чимин, оставляя без ответа какой-то бессмысленный вопрос про Зендаю, и Чонгук незамедлительно принимается хмуриться.       — Нет, зачем мне это?       — Подзаработать, развлечься, попробовать что-то новенькое? — хихикает Чимин, выжидающе вглядываясь в кругловатое юношеское лицо.       — Развлечься?       — Ну да, секс — неплохое развлечение, ты так не думаешь?       — Нет, то есть да… Порно — это другое. Разве для тебя это не так, хен?       — Не так. Я люблю трахаться и люблю деньги. Все просто.       Идея сняться вместе с Чонгуком не кажется такой уж провальной — у Чимина глаз наметан, парниша в прошлом либо танцор, либо спортсмен. Двигается слишком хорошо. Подтянутый, гибкий, рельефный.       — Иногда я люблю сосать хуи. Бесконечно люблю, когда сосут мне и вылизывают яйца насухо. Звезды так сошлись — порно мое призвание. Я обрел себя, Чонгук. Как в этих историях, ну знаешь, типа когда люди встречают бога. Сечешь?       — Секу.       Чимину становится невыносимо отрадно и смешно, он треплется о съемках, сперме, дерьме и горловом минете с таким сияющим лицом, будто всю жизнь мечтал трахать кого-то на камеру. Или чтобы трахали его. Потому что то, что мелькает во взгляде Чонгука — эта умело спрятанная эмоция, именно ее Чимин и ждал, именно до нее пытался докопаться в первую очередь, прежде чем начать с ним дружить.       Во взгляде пронзительных карих глаз он видит отвращение.       — Не попробуешь, не узнаешь — вдруг и тебе понравится? Хочешь, стану твоим первым? Твоя ориентация значения не имеет. Снимемся вместе, сам же говорил, что я красивый, — Чимина не унять, в его сердце просачивается капля обиды — ну да, он слегка надеялся на то, что Чонгук является тем самым заявленным жизнерадостным дурачком на самом деле. Сложно принимать презрительное отношение к себе со спокойным сердцем. Пускай и не озвученное, запрятанное, присыпанное сверху формальностями и вежливостью.       Чимин его не заслуживает.       Реакция Чонгука, она абсолютно нормальна для простого обывателя. Должно быть, дела бы оказались куда хуже, если бы он загорелся в ответ на слова Чимина. Что ж, по крайней мере, Чонгук, вроде как, не собирается снять его на ночь.       — Буду объективным, предельно: у меня короткие пальцы и если я вставлю в тебя свой мизинчик ты его даже не заметишь. Не стоит недооценивать свой анальный сфинктер. Кстати! Рассказать тебе историю о том, как мне пришлось целый час трахать ступней одного белого старика?       Черт возьми, в такие моменты даже еда кажется вкуснее. В моменты, когда Чимин пассивно-агрессивно над кем-то глумится.       — Не надо. Мне и на площадке хватает всякого.       У Чонгука явно пропал аппетит, у Чимина наоборот. Злое веселье пьянит голову похлеще соджу.       — Чонгук-щи, грех жаловаться, тебя пока что берут на съемки обыкновенного ванильного порева. Это еще цветочки. До ягодок ты, как я понял, не продержишься.       Он смотрит как-то загнанно. Чонгук явно заебался за почти два месяца съемок анальной долбежки, его былой азарт и всеобъемлющее любопытство испарилось само собой. Чонгук, который опоздал на съемки два месяца назад, настырный и жаждущий практиковаться у своего сонсэннима, восторженно вертящий в руках новую камеру кажется теперь каким-то неловко вырезанным карикатурным персонажем.       Насмешливая гримаса Чимина сменяется снисходительной усмешкой, он прыскает в кулак, пытливо заглядывая в эти глаза Бэмби напротив, которые будто на мокром месте. Боже, ну и чудила.       — Что смешного? — спрашивает Чонгук с усилием сглатывая. Он выглядит как маленький толстый ребенок, которого травят в школе.       — Забавный ты. Мне вот стало интересно: ты в подушку ночью не плачешь после съемок?       — Не мне нужно плакать в подушку, — зло говорит он и осушает свой стакан колы со льдом залпом.       Чимин восторженно ухмыляется — а вот это было неожиданно. Оператор у них, оказывается, с зубками.       Чонгук совсем не тот глупенький донсэн, каким старается казаться. Он отлично справляется с работой оператора на съемках порно только потому что максимально беспристрастен. Он чувствует омерзение. Он брезгует. Чимин видит это в правильных чертах его одухотворенного носатого лица, начинает обращать на это внимание после их совместного ужина. Аналогичным образом меняется отношение Чонгука и к нему, к Чимину. Он все еще задерживает на нем свой пытливый долгий взгляд, но не торопится провожать до метро. Что ж, теперь он точно видит в нем прокуренного капризного сученыша, который сделает что угодно, ради щедрого денежного перевода на свой банковский счет.       Хотя. Разве это не правда?       — Охренеть, неужели на этот раз снимем что-то приличное? — Чимин увлеченно щелкает безвкусной жвачкой, на нем школьная форма, фуражка с козырьком, а в руках небольшой темно-коричневый кейс из кожзама.       — Чонгук постарался, — с гордостью почесывает поясницу Люмпенс. — Он теперь у нас декоратор. Такой неожиданный талант.       Сегодня съемки проходят загородом, в заброшенном промышленном здании. За окнами уже вечереет, должно быть съемочная группа работает с утра, чтобы воссоздать относительно приемлемую локацию для съемок. Вышло не относительно. Вышло идеально — Чимин будто снова оказался в своей школе. Если это все благодаря стараниям Чонгука — он действительно заслуживает похвалы, ему удалось прекрасно оборудовать небольшой съемочный павильон, имитирующий классную комнату: маленькая сцена с четырьмя партами, учительской кафедрой, зеленой доской, математические формулы для начальной школы на стенах, тщательно разглаженный кусок нового линолеума на полу, сверху все залито профессионально выставленным искусственным светом.       — Лишь бы Чимин-хену было комфортно, — хмыкает Чонгук где-то сбоку, в очках с круглой оправой он смотрится непозволительно привлекательно. Похож на высокомерного школьного заучку с лучшим рейтингом в классе.       — Чимин сегодня топ, кстати, — говорит Люмпенс и, наблюдая за вытягивающимся лицом Чонгука, добавляет: — Он у нас универсал, не знал, что ли?       Чимин вальяжно откидывается на школьный стульчик и самодовольно скалится — он вообще-то такой же обладатель мужского полового хуя.       — Не особо востребованный в качестве актива, правда.       — Но это не отменяет того, что я талантлив во всем, — Чимин подскакивает с места и сворачивает в импровизированную гримерку, позволяя себе напоследок мазнуть ладонью по пояснице Чонгука, спрятанной за тканью черного худи.       Его партнер по съемкам, Реук, в школьной форме выглядит совсем незаконно — он угловатый, миниатюрный и из-за своей своеобразной осанки кажется зажатым. Реук тощий и нескладный, на нем бутафорские очки в роговой оправе и пустой розовый портфель. Чимин на его фоне выглядит как альфа-самец с гордой осанкой и дерзко вздернутым подбородком — это он еще не разделся, своими мощными тренированными ногами он затмит хоть Мэттью Макконахи. Чимин исполняет роль школьного хулигана, совращающего ботаника и входит в раж от того, что он доминирует в кадре. Перед глазами Чонгука. Улыбается Чимин предвкушающе и широко, когда крепко сжимает свою эрегированную плоть и с давлением водит ею по мокрым губам Реука. Его возбуждение и страсть передаются ему и тот жалобно стонет, умоляя хена не трогать его там. Чонгук снимает сцену их звериного слюнявого поцелуя с нечитаемым выражением лица, искусственный свет бликует на его очках с сине-фиолетовым отражающим покрытием и Чимин самодовольно ухмыляется, когда насаживает жадный рот Реука на свой член по самую глотку.       Работать приходится в ограниченном диапазоне. Сношать кого-то стоя, за партой или на стуле — то еще удовольствие и ювелирно закончить съемки ему удается только благодаря напряженному Чонгуку, который, кажется, дышит через раз.       — Понравилось? Могу и тебя также трахнуть. Но только не за партой. Лучше в мягкой кроватке.       — Не понравилось, — бурчит под нос Чонгук, собирая аппаратуру. — Это было грязно.       — Что именно? — с интересом спрашивает Чимин, хвостиком увиваясь вслед за оператором.       — Этот концепт. Вы действительно были похожи на школьников, а Реук-щи так вообще…       — Реук-хенниму тридцать пять, — жмет плечами Чимин. — Ты видел слой грима на его лице? У меня вокруг рта все желтое, сам посмотри.       — Все равно, — отвечает Чонгук, не поднимая на него своего серьезного лица.       — Хэй, а Люмпенс вообще знает, какой ты у нас правильный?       — Знает-знает, Чимин-щи, дай человеку поработать. Отстань от Чонгук-и. Где я второй такой ценный кадр откопаю? Он нам своими золотыми ручками такие декорации может отстроить, мы с ним ремейк игры престолов снимем!       Спорить с Люмпенсом сил нет. Новичок-оператор за два месяца работы умудрился отлично влиться в их так сказать коллектив. Вместо того, чтобы докучать Чимину, он теперь докучает Юнги и остальному актерскому составу. Говорят, он даже ездил с ними на рыбалку, у Чимина рамен идет носом, когда он слышит это от Намджуна.       Пока Люмпенс отсматривает снятый материал, Чимин и Намджун разваливаются на диване и обсуждают уровень загрязнения в городе, новую политическую реформу, какой вкусный пибимпаб съели сегодня на ланч, какую купили куртку на зиму. Они всегда сдержанно беседуют. И чаще всего о любви. О чём еще говорить между собой порноактерам? О любви, конечно, о чём же еще. Чонгук хмурится неподалеку — модель поведения Чимина с ним и с Намджуном различается в корне. И Чимин мог вполне общаться с ним также, без поддевок, насмешек и пошлых шуток, если бы Чонгук смог втереться ему в доверие в самом начале. Чонгук не смог.       Но это не значит, что он не оставляет попыток сделать это заново. Как будто его «чувства» подутихли, а разочарование в Чимине смылось само собой.       Их взаимодействия это какие-то невнятные американские горки.       Чимину нужно меньше забивать голову ненужной информацией и обаятельными операторами. Они с Чонгуком вполне буднично могут пощебетать о погоде или новостях, обменяться дежурными колкостями, но в эти моменты, на взгляд Чимина, они принюхиваются друг к другу, присматриваясь, как некормленые звери, готовые вцепиться друг другу в глотку. Или в другое место. Потому что Чонгук все еще «вроде как» гетеро.       — Выглядишь ужасно, бессонная ночка? — участливо спрашивает он, протягивая американо со льдом.       Чимин молча принимает подношение и отхлебывает кислое кофе прямо от края пластикового стакана, игнорируя трубочку.       — В клубе?       В каком, нахер, клубе?       — Угу, — безразлично кивает Чимин, пытаясь проморгаться, чтобы серые линзы встали на место. Какой-то он сегодня обезвоженный.       Чтобы выглядеть хуево утром в двадцать пять лет, совсем необязательно ходить ночью в клуб. Но да, согласно мировоззрению Чонгука, Чимин прожигает свою жизнь в клубах, трахается с кем попало в вип-кабинках ночами напролет, потом едет на съемки и опять трахается с кем придется до потери пульса. Он очень переоценивает либидо Чимина. Переубеждать его в обратном никто, конечно же, не станет.       — Нагрузки на твою задницу просто колоссальные, хенним. Не стоит перетруждаться, — язвительно говорит он, так и не добившись полноценного разговора. Нетерпеливо вглядывается в слегка припухшее со сна лицо Чимина. Ждет реакции, эмоций — хоть чего-нибудь.       — Чонгук, вот ты, вроде как, кажешься нормальным, а потом как возьмешь и спизданешь какую-то хуйню, — басит Намджун за его спиной и отпугивает недобрым взглядом.       Потому что да, внимание Чимина Чонгук теперь пытается привлечь как-то совсем погано. Будто не знает, за что можно зацепиться.       От этого проходимца малолетнего, который наглеет с геометрической прогрессией он уже не знает каких слов может ожидать. И со временем Чимин все ярче замечает то, что Чонгук не просто не любит гей-порно. Чонгук хренов гомофоб. Как Люмпенс его вообще допустил до их анальной святыни? Хотя, к слову, несмотря на свою интересную профессию, мужчину гетеросексуальней Люмпенса найти проблематично — он примерный семьянин, любящий муж и счастливый отец троих детей. Его прекрасная жена, известная ценителям извращенного азиатского порева под псевдонимом госпожа Джесси, является очень плодовитой женщиной и находится в очередном интересном положении в настоящее время, поэтому Люмпенс работает на износ, штампует контент ежедневно. И, возможно, именно поэтому рискнул взять в помощь своего студента.       С теплотой в сердце Чимин пересматривает ролик, записанный Юнги, на котором Чонгук случайно дотрагивается до члена Намджуна. До прямого крепкого члена Намджуна. Они тогда имитировали сцену его семяизвержения — Люмпенс в этом ас, поддевать незаметно для камеры трубки за член, чтобы актер якобы кончил на Чимина (бутафорской спермой). Коктейли из фэйкового семени бывают на любой вкус — съедобные и не очень, лишь бы не просроченные — как-то раз Чимин таким образом наглотался испорченного йогурта. Чонгук тогда помогал Намджуну прихватить незаметно прозрачный пластиковый катетер ладонью. И случайно схватился за его влажный стояк своими холеными ручками городского мальчика. То, с какой прытью он тогда отскочил от него, то, как поменялось его ответственное юное лицо — навсегда останется в анналах истории благодаря Юнги. Чонгука тогда будто током шибануло, разве что волосы дыбом не встали от испуга. Чимин хихикает над этим роликом с умилением. Поделом ему — мелкому засранцу. Наверняка оттирал свои ладони жесткой кухонной губкой.       Чимин невольно отмечает, что ему — спокойному и прохладно глядящему на жизнь становится временами очень весело. С момента появления Чонгука на съемочной площадке. Давненько с ним такого не было, разве что во времена нормальной, настоящей жизни, когда обе ноги его были целы, а зрители встречали аплодисментами.       Чимина окидывают внимательными взглядами режиссер и осветители: он вымазан маслянистой дрянью, пятки скользят по кафелю, под жаркими софитами он блестит, как бронзовый.       — Ты похож на глазированный пончик, — говорит Чонгук и прикусывает губу.       Когда он понижает свой голос, намеренно делая его мягким, это кажется чем-то неправильным, инородным. В его взгляде все чаще начинает сквозить острая, непонятная жалость, это дико раздражает.       — Да что такое, Чимин? Воды тебе? Кондиционер включить? Не забывай, что павильон арендован, нам нужно управиться в срок.       Ему становится плохо слишком неожиданно и очень некстати. Сигареты, кофеин, голодовка перед анальным сексом, яркий свет софитов и слишком энергичный партнер, как результат — Чимина мажет по надувному матрасу, а маслянистая херня лезет в глаза и слепит. Никто не дает ему поблажки, в том числе он сам, пускай и выглядит под конец как раскрасневшаяся тряпичная кукла и безжизненно виснет в руках партнера. Стеная больше от изнеможения, чем от «наслаждения».       Ему приходится обессилено сидеть на стуле добрый час, прежде чем собраться с духом и пойти домой.       — А ты не пробовал найти нормальную работу? — спрашивает между делом Чонгук, пока копошится с проводами где-то в его ногах.       — Знаешь, сколько платят мне тут и сколько будут платить на нормальной работе?       — Ну, подумаешь, проживешь без брендовых шмоток. Бывает. Разве это оправдывает риски? А если ты подцепишь что-то? Ты можешь жить скромно, но быть здоровым и не рисковать жизнью. Качество жизни, хен — вот в чем вся суть.       — Ты думаешь я этого не знаю? Пришёл учить порнозвезду ебаться?       — Нет, хен, просто… хочу понять тебя. Ты же молодой и совсем не глупый. Зачем ты так с собой?       Чонгук думает, что он совсем тупой, что ли? Ну да, допустим сейчас в стрингах и в масле Чимин не выглядит как кандидат наук, но можно проявить хоть толику уважения? Никто и никогда в его жизни не доводил его до такой степени раздражения, как этот наглый мальчишка.       Его жизнь и жизнь других актеров, Юнги или Намджуна, это ни разу не веселая комедия о сладких радужных мальчиках, которые влюбляются друг в друга на съемочной площадке, после ебли на камеру идут обжиматься в спальне, а потом и вовсе уходят из индустрии в обнимку. Их профессия — не легкий заработок, который можно без проблем совмещать с учебой и они не могут завершить карьеру по щелчку пальцев, просто потому что нашли на съемочной площадке любовь всей жизни. Чимин не страдает секс-зависимостью, его рассудок абсолютно трезв, ему бы в жопу не сдались эти лишние деньги, не нуждайся он в них. Все чаще Чимин думает о том, что история его про безмолвное отчаяние и собственноручно загубленную жизнь. То, что блуждает в сети — уже никогда оттуда не исчезнет. Возможно, его криво написанный мюзикл обернется в итоге тем, что он бац! и лежит и умирает от черт-знает-чего без надежды на позитивный исход. Или умирает гораздо стремительней из-за того, что не имеет привычки вчитываться в подписи мелким шрифтом в контрактах и ему вспарывают брюхо прямо на съемочной площадке, под ярким светом софитов. Никогда нельзя исключать вероятности того, что ты можешь оказаться по частям в мусорном мешке, потому что тебя сняли в дебютном снафф-видео.       Очень удобно наблюдать со стороны и раздавать советы, не видя полной картины. Чонгуку двадцать три, должно быть это какие-то остатки юношеского максимализма? Что-то из жанра постов инстадив в стиле: «хэй, если ты хочешь путешествовать по миру, просто бери и путешествуй, меняйся? Прыщи и лишний вес? Ну ты там воды побольше пить не пробовал? И про чипсы забыть? В смысле, ты итак не ешь чипсы?»       — Тебе не нужно понимать меня. Твое дело… как ты там говорил? Выставить выгодный ракурс и заснять все так, как велит режиссер. Вот и все.       Чимин не беспокоится о том, что говорят о нем люди, о том, что думает о нем Чонгук. Только он знает свою историю и через что проходит, а Чонгук все также остается слишком мутным типом, не располагающим к разговорам по душам. Чимин для него циничный и вульгарный, меркантильный и малодушный — да будет так. Этого он и добивается. Чем больше людей он держит на расстоянии — тем лучше. Он привык не доверять никому. Разве что семье и Джину.       — Хен, в конце-концов, это незаконно. Производство и распространение порнографии в нашей стране. Ты же знаешь отношение к меньшинствам в Корее? За решеткой придется очень несладко.       — А где бывает сладко? Малыш, ты сам уже второй месяц трудишься на благо корейского гей-порно. Совесть проснулась?       — Что-то вроде. Но меня поймать будет не так просто, как тебя, например.       — Легко исправить. Мое предложение о совместных съемках все еще в силе, может Джин-хена, на тебя натравить? Он умеет уламывать…       — Джин? Кто это?       — Оговорочка вышла. Джан. Или Жан. Он француз, лучше звать его так. Тебе инфа о нем ни к чему, ты ведь у нас всего лишь оператор.       — Ты меня заинтриговал сейчас, хен. Чем больше связей, тем лучше, не находишь? Когда-нибудь я сниму оскароносный блокбастер и приглашу тебя на главную роль, эй, не смейся! Поэтому давай делиться полезными контактами. Вот как ты вышел на Люмпенса, например?       — Я тебе все сразу взял и рассказал. Вышел и вышел. Нас свела оргия.       — С тобой невозможно разговаривать, Чимин.       — …Хен? Про вежливость не забывай, сопляк?       Чонгук упрямо вглядывается в его глаза. В его равнодушные серые глаза — без линз он не видел Чимина ни разу. Ни разу не видел его без криво ухмыляющейся маски и прочного панциря. Собирает свои шнуры в пакет и уходит, не попрощавшись, оставляя звезду сидеть на стуле и в масле.       Чимин безгранично рад, что с Чонгуком они впредь видятся довольно редко. На следующие съемки у Люмпенса он опаздывает, но не по своей вине — до арендованной локации его подбрасывает машина, которую отправил за ним Джин. Чимин входит в просторный загородный дом, в котором активно бурлит жизнь. Слишком много стаффа предвещает что-то долгое — съемки растянутся до самого вечера. Чимина гримируют очень тщательно и ему даже нравится конечный результат — очень нежно, натурально. Медовый томный мальчик с трепещущим сердцем.       Томный мальчик с трепещущим сердцем лениво выползает на съемочную площадку, ему выдали какие-то безразмерные резиновые тапки, в них его аккуратные ступни тонут. Он отстраненно потягивает американо, оглядывается кругом — неплохо. Чимин бы в таком доме жил.       На стеклянном журнальном столике подле дивана лежит черный кейс, двойное дно которого в спешке откинуто, глаза притягивает маленький пакет с кристаллами белого порошка — на столике кривыми дорожками белеют остатки кокаинового крошева.       — Ты будешь, малыш? — партнер по съемкам успел обнюхаться еще до прихода Чимина, как мило. — Угощайся, не стесняйся.       Люди кругом снуют так, будто ничего не происходит.       — Спасибо. Откажусь.       Чонгук сверлит взглядом светловолосый затылок, но Чимин не оборачивается, пытается поговорить с партнером по съемкам, чтобы определить уровень пиздеца. Пиздец полный.       Чонгук не может слышать их разговора, но определенно знает, что этот актер ему предлагает. Сжимает и разжимает кулаки глядя на то, как Чимин привычно флиртует с накокаиненной горой мышц, прерывает нетерпеливо и нервно их диалог, оттаскивая Чимина за запястье в сторону:       — Можешь сесть на кровать? Хочу проверить освещение.       Чимин безропотно и равнодушно откидывается на подушки, поправляя на лице кружевную маску, сегодня будто праздник какой-то (не считая кокаинового мутанта) — давненько он не снимался в таких человеческих условиях. На Чимине из одежды простые белые брифы, маска и блеск для губ. Его затонированные в медовый волосы должно быть красиво смотрятся в лучах солнца, также как и ухоженная гладкая кожа, под которой проступают мышцы. Он лениво нежится в новых простынях под теплым потоком воздуха из кондиционера и кидает игривый насмешливый взгляд в глазок камеры Чонгука.       — Что вы тут устроили? — спрашивает Люмпенс и, заглядывая за плечо Чонгука, одобрительно кивает: — Мне нравится, поиграйтесь, может быть даже вставим это в фильм.       Чимин облизывает губы и заходится в неслышном смехе. Это не дешевая похабщина, которую он привык изображать. Это настоящее. Только для Чонгука. Ему нравится играться в простынях перед ним, зарываться в подушки, изображая невинного озорного котика. Чимин нежность, томная томность во плоти. Ветерок ласкает его тело, легкое возбуждение сворачивается в паху, лицо Чонгука уже давно не выглядит привычно отстраненно-беспристрастным. Он приоткрывает рот пристально проглатывая каждое его движение и взгляд его темнеет, когда Чимин пробирается своими юркими пальчиками в нижнее белье.       — Подожди, хен, — роется наспех в телефоне и включает музыку. — Она тебе подойдет.       Он ставит ему Лану Дель Рей. И Чимин теряется в своем смехе, понимая, что лицо его вот так выглядит совершенно не фактурно — наверняка у него там и второй подбородок выступил, и глаза как две щелочки, а щечки-яблочки раскраснелись на все лицо. И Чонгук улыбается ему так искренне, будто не видит перед собой всего этого, будто его подбородок гармошкой — это целая вселенная. В которую он влюблен.       Когда Чимин сдергивает со своего партнера джинсы перед отсосом, то думает — приехали. Такое ему в рот не затолкать. К минету он подходит с хитростью, техники его очень умелых пальцев, дрочки с подвывертом и губ на головке вполне хватает. Но когда тот подходит сзади и кладёт руки на его впалый живот, у него непроизвольно поджимается внутри все. Этот кокаиновый парень слишком большой. Он чувствует жадные сухие губы, которые принимается терзать его длинную шею и беспомощно смотрит на Чонгука через камеру. Кажется, будто он тоже чувствует его волнение. Мускулистое, темное тело его партнера портит все и не сочетается с обстановкой от слова вообще: ни с ангельским Чимином, ни с этими белыми простынями. Особенно кривой, здоровенный отросток между его ног. Где они только откопали этого мутанта?       — Такой хороший сученыш, — шепчет он неслышно в его ухо, похоть и ртутный сок в его венах смешиваются воедино, он звереет, когда входит в Чимина и сразу же задаёт темп — резкий и размашистый.       Чимин абстрагируется от себя, от боли и запрокидывает голову так, чтобы красиво смотрелось в кадре. Он ведь профи? Партнер выворачивает его таз под себя, крепко впившись в него пальцами — не соскочешь. В уголках ясных, спрятанных за серыми линзами глаз проступают невольные слезинки — тело разрывает большой член. Чимин задыхается болезненным стоном. Тяжёлая краснота под прозрачной кожей глаз, слипшиеся кончики черных ресниц, его юркий острый язык непрестанно облизывающий пухлые губы. Чимин до невозможности красив и хрупок в этот момент. Рваные обрывки похоти, ругательства и полустоны доносятся ему на ухо. Его вздергивают выше и давят сверху всем своим весом под абсолютно бешеным углом. На члене партнера расползаются тонкие ниточки крови.       В какой момент Чон Чонгук залез к ним на кровать прямо в своих уличных кроссовках?       — Стоп. Снято!       — Эй, хватит! — он просовывает руку между ними. — Остановись придурок, слышишь? Кровь. У него кровь!       Все-таки порвал. Чимин как-то упускает момент, когда Чонгук сует камеру в руки самого Люмпенса и бросается сдергивать с него актера, который в своем животном порыве не может с него слезть, вцепившись намертво как кобель в течную суку. Чимин трогает ладонью заднюю поверхность бедра — кровь алая. Блять, он огромный, слишком огромный.       — Не хуй, а батат какой-то, — бросает он и тащится в туалет, прихватив с собой аптечку на подобный случай. Задница саднит, он и не заметил — темп ему задали сумасшедший, внутри все онемело.       Чимин сидит в позе кота, вылизывающего свою пушистую жопку, высоко задрав вверх ногу, обрабатывает себя антисептиком и наносит охлаждающую мазь с анестетиком — с ним такое не впервые, однако придется наведаться сразу после съемок к врачу.       — Тебе не нужно продолжать это… — говорит Чонгук, неуверенно застыв в дверях. — Снимем так будто он спускает на тебя имитацией спермы. Этот урод слишком обдолбанный, чтобы кончить.       — Отлично, уйду сегодня пораньше, — безразлично жмет плечами Чимин.       Чонгук так и стоит в дверях, будто не может собраться с мыслями. Будто хочет что-то сказать. Такое с Чимином на его глазах случается в первый раз.       Съемки они доводят до конца на высшем уровне, Чимин охотно ловит ртом брызги сладкого сиропа с банановым привкусом (с приходом Чонгука вся бутафорская сперма отчего-то стала банановой на вкус) и в конце, когда тухнут софиты и выключаются все камеры, его кокаиновый партнер утягивает его в жадный, ненасытный отвратительно склизкий поцелуй. Его хренов батат все еще стоит и прижимается к голому животу Чимина.       — Черт, крошка, жаль, нам не удалось развлечься по-настоящему.       У него сил нет отбиваться от этой горы мышц. Ни физических, ни моральных. Чревато дерзить обнюханному наркоману, который жаждет тебя трахнуть прямо на месте, но останавливает его не это. Ему просто все равно. Он бы в любом случае мог попросить Хосока и его людей позаботиться о том, чтобы этот хер с горы не досчитался зубов.       — В другой раз? — хмыкает Чимин в ответ и ловит на себе растерянный взгляд Чонгука.       В какой уже раз за день? Может, хватит на него пялиться?       — Запиши мой номер, спишемся. Обязательно спишемся.       — Диктуй.       Он не будет ни с кем списываться, но от этого черта очевидно не отвяжешься по-другому. Ему приходится поворковать с ним еще пару минут, чтобы свалить бесшумно в гримерку и натянуть на себя одежду.       — И что, порванная жопа стоит твоих денег? Неужели так сильно любишь трахаться? — Чонгук нагоняет его перед тем, как он усаживается в припаркованный фургончик от Джина.       — Порванная жопа стоит как два приема у хорошего доктора и нескольких лекарств, которые в моей аптечке давно есть. Так что все, вроде как, окупается.       Крепкие желваки на скулах Чонгука идут ходуном и он дергает кадыком, захлопывая следом за Чимином дверь черного минивэна. Он резко разворачивается и трусцой бежит обратно к дому — отпустить хена домой и напоследок не бросить что-нибудь язвительное? Непорядок. Обязательно нужно нагнать и нагрубить.       Чимин с усилием отводит от его ровной спины свой взгляд.       Как же он его бесит.       Электронный замок на двери в студии Люмпенса щелкает три раза, прежде чем открыться, Чонгук встречает его вздернутыми бровями, а Чимин, одаривая его фирменной голливудской улыбкой, здоровается:       — Пришел рвать жопу.       — С восстановлением? Уже? — спрашивает Чонгук, проходит в помещение вместе с ним — тоже недавно пришел, бросает свой огромный рюкзак в привычный угол, стаскивает с плеч уличную куртку.       — Да на мне все как на собаке, — хмыкает Чимин.       — Ого. Класс.       — Иди сюда, Чонгук-и, ознакомься со сценарием, — манит его волосатым пальцем Люмпенс и тот усаживается на диван рядом со своим любимым порносонбэннимом.       — Как дела? — интересуется Чонгук, шмыгая своим шнобелем — он раскраснелся от холода и от него самого тянет приятной уличной прохладой.       — Нормально. У тебя?       — Тоже.       Чимин замечает в нем изменения с этого ничем непримечательного дня, они быстро снимают материал и разбредаются по своим делам. Чонгук кажется ему отстраненным, таким же он кажется ему и в последующие съемочные дни — точно решил соскочить с крючка Люмпенса. Совсем замордовали пацана своими анальными трещинами.       Что ж, не каждый готов трудиться на передовой их непростого ремесла.       Он пытается добиться внимания Чимина как-то совсем отчаянно, будто боится чего-то не успеть, но молчит об этом в упор, лишь угрюмо взирая на него из-за камеры. Чимин привык к обожанию. Но обожание и внимание Чонгука отчего-то его отвращает. Это неправильно. Между ними все должно быть не так.       Оператор кажется нервозным, трясет ногой невпопад, нетерпеливо перелистывает измятые страницы А4 со сценарием. Подрывается с места и идет настраивать свет, камеру. Не смотрит на Чимина. Не пырится на него своим оленьим влажным взглядом. Неловко избегает. А когда они сталкиваются в дверях душевой: освежившийся перед съемками, полностью обнаженный Чимин и Чонгук, вдруг вталкивает его обратно в тесную, пропитанную затхлой влагой комнату, захлопывая за ними дверь. Ткань его жестких джинсов и колючей толстовки раздражает кожу. Чонгук льнет к нему с таким жадным рвением, что у Чимина перехватывает дыхание. Он не целует его и не лапает дрожащее от испуга поджарое тело, просто жмет к себе, зарываясь холодным носом в шею, урчит довольно, а потом дотрагивается до его члена. Как до желанной игрушки. До волшебной палочки. Тискает его полувставшее нежное возбуждение и, не сводя восторженного взгляда, на пробу ведет вверх-вниз, обнажая малиновую головку. По широко распахнутым, ненасытным глазам видно — давно хотел так сделать.       Вопрос об ориентации Чонгука был решен еще три месяца назад.       — Что ты, блять, творишь?       Чимин отталкивает его от себя, не грубо, но настойчиво. Чонгук отстраняется, но руку с члена не убирает, перебирает его мягкими касаниями, наблюдая за тем, как он продолжает наливаться кровью.       — Не знаю. Я не знаю, — Чонгук беспомощно вглядывается в его лицо, будто пытается найти в нем какие-то ответы, а потом говорит то, от чего у Чимина начинает горчить во рту: — Разве тебе не нравится? Ты же сам предлагал. Помнишь?       Чимин качает головой, чувствуя странно неприятное разочарование.       Пожалуйста, только не этот нелепый простофиля.       — Убери, пожалуйста, свои руки.       Чонгук отшатывается от него, испуганно мямля под нос извинения. Это странный порыв. Потому что весь этот вечер он ведет себя как-то по-особенному ебануто. Даже для себя. Он потрогал его член как будто на прощание.       Чимину приходится охладиться перед началом — он не должен быть возбужденным в первые минуты съемок. У них там очередной всратый сценарий. Он входит в студию, где его все уже заждались, но тут же вылетает прочь, наспех набрасывая на тело халат — звонит отец. Он ныряет в темный подъезд к лестничным пролетам и, успокоив зашедшееся в волнении сердце, спрашивает:       — Пап, как анализы? Все хорошо?       Анализы не очень. Звонит не отец, а лечащий врач, который хотел пообщаться с Чимином напрямую, как можно скорее. Он хочет опробовать новое лечение. Новое и затратное, а потому наводит справки — могут ли они начать? Сможет ли сын покрыть расходы на новые лекарства?       Сын сможет все.       Чимин бы все отдал, чтобы прямо сейчас вырваться к отцу хотя бы на день, но теперь ему придется работать без перерыва.       Чимин беседует с врачом вполголоса и долго вглядывается в полумрак, когда тот завершает вызов. Ему нужно собраться с мыслями, взять себя в руки и вернуться на съемочную площадку. Работать. Он оборачивается и вздрагивает от неожиданности, когда обнаруживает за своей спиной притаившегося Чонгука.       — Что с твоим отцом?       — Ты что, подслушивал? Пиздец.       — Что с твоим отцом?       — Рак.       Чимин видит как меняется взгляд Чонгука, как изламываются болезненно яркие брови, отмахивается от его сочувствия и натягивает на лицо улыбку:       — У него большие шансы, потому что опухоль диагностировали на второй стадии. Ещё пара курсов химии и мой старик уйдёт в ремиссию. Скоро, очень скоро.       Чонгук кивает ему механически, он деревенеет — должно быть, ему становится стыдно. Во время съёмок он смотрит на Чимина так, что его начинает тошнить. Чимину противно от этого взгляда. От его присутствия на съемках. Ему нечем дышать, он сейчас задохнется, ему нужно, чтобы Чонгук закрыл свои мокрые зенки и съебался учиться в свой универ. Когда чужие пальцы проходятся по его напряженному животу, а в ягодицы втискивается твердый член, Чимин готов заорать от отвращения к самому себе. От того, что Чонгук прикрывает свои дрожащие веки.       В этот день никакие операторы не нагоняют его у дверей, чтобы ненавязчиво обхамить.       «Хен, не приходи на съёмки», — пишет наутро Чонгук.       Чимин, конечно же, идёт на съёмки, что за невнятные команды?       С утра и дышится легче и голова работает яснее. Вчера он был расстроен, сегодня уже стабильно насрать.       Он кутается в дутую куртку и легким широким шагом идёт к логову разврата, его работе, подходит к заросшему бумажными объявлениями углу, туда, где растут магнолии и крякает от неожиданности — его резко тянут назад, будто удавку на шею накинули. Прямо за шиворот, совсем не церемонясь. Чимин теряет равновесие, ботинки ребром скребут по асфальту и он лягается в пустоту. Он готов бороться за свою жизнь до последнего.       — Я же сказал тебе не приходить! — кричит на него шепотом Чонгук и вжимает в облицованную красным кирпичом стену, опасливо оборачиваясь за спину. Чимин резко — от раздражения дергает его руки, крепко вцепившиеся в вывернутый капюшон куртки.       — С чего бы мне тебя слушаться, господин-босс? — фыркает небрежно в ответ он, отталкивая от себя навалившегося на него оператора.       Отталкивает и давится воздухом в тот же момент, в который ему удаётся разглядеть… Чонгука. Чимина охватывает дурнота, а колени вмиг становятся ватными.       На Чонгуке полицейская форма.       Серьезно?       — Эй… Так ты всё-таки решил сняться? Какой-то боевик с анальным сексом? Анальный боевик? А может детектив? — Чимин весь дрожит от поглощающего его сознание страха, рот его тем временем пытается как-то разрулить ситуацию и принимается шутить сам по себе.       Лицо Чонгука, даже взгляд и осанка выглядят совершенно по другому, когда обрамлены строгой темно-синей рубашкой с туго затянутым галстуком. На груди его блестят жетоны, а от взгляда на погоны у Чимина скручивает желудок. Он смотрит на него совсем не как двадцатитрехлетний Чон Чонгук из Пусана, преувеличенно общительный и надоедливый донсэн, слишком любопытный для студента и оператора. Черты лица Чонгука сковывает суровое спокойствие. Его жесткий рот и мягкий взгляд в этот момент запомнятся на всю жизнь.       — Ты здесь больше не работаешь, Чимин, — тихо говорит он. — Тебе нужно залечь на дно, пока все не утихнет.       Чонгук отталкивается от него, оглядывается по сторонам, и просто идёт обратно. Как будто ничего не произошло. Чимин сдавленно глотает воздух и прикуривает сразу же на месте дрожащими руками. Бредет обратно к метро, рискнув проскользнуть мимо здания со студией Люмпенса и проходит мимо трёх полицейских машин, стараясь лишний раз не вертеть головой. Чимин видит Чонгука, непривычно серьезного, который говорит о чем-то с мужчиной средних лет в жесткой фуражке. Он видит других полицейских — таких же молодых, как и сам Чонгук. И, к своему ужасу, смутно узнает некоторых из них. Кого-то он точно видел в тот вечер в своей любимой забегаловке на Синчоне. Он отчетливо помнит парня с пушистыми черными ресницами и грустными глазами. Черт, ему нужно поскорее драть когти оттуда. Чимин набирает Джина, когда благополучно добирается до станции метро. Он не берет трубку.       Залечь на дно.       Где?       В квартире, которую ему снял Джин? Он не знает, насколько глубоко смог копнуть Чонгук. Насколько глубоко могли копнуть полицейские. Он должен был сниматься с Намджуном сегодня, черт возьми. На сердце становится совсем неспокойно из-за хена. Он такой же как он. Ему просто нужно выживать.       Намджуна не посадят в тюрьму, скорее всего, но быть судимым, отбывать условный срок, да ещё и по такому замечательному делу — лучше не придумаешь. Отличный вклад в будущее. Одно дело просто оставить порно в прошлом, другое — навсегда остаться запятнанным. Этого он всегда и боялся.       Чимин возвращается в квартиру, собирает наспех вещи и пересчитывает сбережения. Ему нужно первым делом отправить все брату, пускай обналичит и спрячет, а себе он оставит только необходимое для выживания. На неопределенный срок. Он надеется, что это будет правильно. Он такой тупой и легкомысленный, черт возьми. Никогда он не думал о том, что может делать в таком случае, у него нет никакого плана Б или стратегии грамотного побега. У Чимина нет ничего, кроме двух банковских карт и хрустящих желтых вон, в спешке напиханных в джинсы.       Ему звонит незнакомый номер, как раз в тот момент, когда он собирается убраться из своей квартиры к чертям собачьим. И у Чимина падает сердце.       «Просто не отвечай. Никому».       Пишет параллельно Чонгук.       «Найди временный ночлег, смени номер и отпишись мне».       Если Чонгук ему содействует, значит для него все обойдётся? Может ли он надеяться на… как его вообще зовут по-настоящему? Эту подсадную утку? Может, миссия этой утки продолжается и весь этот театр разыгрывается индивидуально для Чимина? Он понятия не имеет, где могут найти его документы, а его присутствие в роликах, в большинстве роликов… Разве полицейских не заинтересует его сочная попка? Хэй Люмпенс, а где этот малыш который фигурирует в львиной доли твоих фильмов и сосет так, будто прибежал из голодного края?       Ах да, точно, его же сейчас обрабатывает наш Чонгук.       Чимин послушно отписывается Чонгуку, после того, как арендует на ночь тесный гошивон и только потом думает: а нахуя он, собственно, это сделал?       Наверное захотелось поверить ему.       Ему правда хочется верить ему.       — Что тебе нужно от меня? — спрашивает Чимин у Чонгука с порога. Он стоит перед ним в гражданской одежде, знакомый раздолбай в модных шмотках, проходит в тесную прихожую, смеряя привычным любопытным взглядом сверху-вниз:       — А ты хочешь мне что-то предложить?       — Ты меня сдашь? Хочешь узнать больше информации? Я ничего не знаю. Сдалась вам вообще вшивая студия Люмпенса? Вам, полицейским, ловить больше некого? А давайте-ка прищучим этих педиков проклятых! Разработаем для них план-перехват.       — Студия Люмпенса — это маленькая кормушка, которая может привести нас к крупному зверю. Также, как и ты, Чимин. Маленькая пташка, которая приведет нас в логово хищника. Что ты знаешь о Джине?       — Не знаю я никакого Джина.       — Прекрасно знаешь. Поговорим. О нем?       За спиной Чонгука щелкает замочная скважина. Чимин упирается затылком в противоположную стену и понимает, что позволил загнать себя в угол.       Добровольно.       В переломный момент он сдался. Без боя.