Молчание

— А где Коля? Почему не пришел? Ангелина сцепила руки в замок, щелкнув кольцами — жест, порывающийся скрыть саму идею того, что она может волноваться. Не здесь. Не сегодня. Не из-за этого вопроса. — Мы с ним развелись три года назад, пап. Тишину больничной палаты разбавляли только едва уловимые вздохи да шорох снежно-белого халата, неприятно льнущего к рукам. Мужчина, лежащий на постели, задумчиво пробормотал: — Я этого не помню… Ангелина сверлила взглядом деревья за окном. Стояла поздняя московская осень; дождь стегал листья в бессильной злобе, и ветки со скрипом тянулись к земле. Мышино-серое небо стекало тучами, и где-то за линей горизонта тряслась гроза. Лина прикрыла глаза, остро чувствуя боль в висках — ей всегда становилось нехорошо в палате отца, так погода еще добавляла ломоты в плечах и шее. — Может, ты мне почитаешь? Тут где-то книжка завалялась, Гель, найдешь? Каблуки, ранее придававшие уверенность, теперь предали: усилившееся ощущение гравитации надавило на плечи, еще и стучали по кафелю громко. Ангелина чуть было не сгорбилась по старой детской привычке, но быстро взяла себя в руки. Еще громче стукнув каблуком, словно хотела разбить не то кафель, не то свою же мигрень, она подошла к тумбочке. Среди записных книжек со стихами, потрепанных и затасканных альбомов с фотографиями, набора открыток и акварельных миниатюр размером с ладонь нашелся запыленный желтый томик «Доктора Живаго». Смахнув пыль, Ангелина вернулась обратно к окну, склонила голову к книге, спрятавшись в развороте и упавших на лицо волосах. — Шли и шли и пели «Вечную память», и когда останавливались, казалось, что её по залаженному продолжают петь ноги, лошади, дуновения ветра. Прохожие пропускали шествие, считали венки, крестились. Любопытные входили в процессию, спрашивали: «Кого хоронят?» Им отвечали: «Живаго»… Вздрогнули стёкла, ударил гром, и Ангелина замерла на полуслове, невовремя оборвав Пастернака, и «мальчик зарыдал» жалобно повисло посреди палаты. Небо потемнело так, что прятаться у окна с книгой стало бессмысленно, и, качнувшись на каблуках, она подняла голову. Отец спал. Он всегда так: мог уснуть в любой момент. Коля предупреждал. Лина вздохнула, положила «Живаго» на подоконник и на цыпочках вышла из комнаты. В коридоре она растерянно огляделась и бухнулась на ближайшее кресло, бездумно разблокировав телефон. Трудно было поверить речам о том, что папа идет на поправку, когда всё, что она видела — никаких изменений. Который год. Она перевезла папу из Омска в Москву почти сразу после смерти мамы. Он тогда совсем потерялся, пил до беспамятства и в пьяном угаре сжигал её вещи. Видеть его таким было невыносимо, но Лина сама не одну ночь провела в клубах с людьми, лица которых замыливались на следующее утро — у каждого был свой способ глушить боль. Папа был очень плох, почти не узнавал ее и постоянно звал Свету, а когда ему говорили, что её больше нет, начинал плакать. Со временем ему полегчало: он чаще приходил в себя, а когда Лина его навещала, вполне связно мог общаться с ней о маме. Что делали врачи, чтобы вернуть в нём человека, она намеренно старалась не узнавать, не желая быть вовлеченной в это больше необходимых визитов к отцу. Быть посвящённой во все врачебные тайны значило и здесь быть целиком взрослой девочкой без мамы, а Лине эта роль за последние годы порядком осточертела, хоть и менять её не было возможности. На кого себя поменяешь? Лина вздрогнула, заметив, что не чувствовала вибрации телефона, который продолжала сжимать в руках. Звонила Кристина, коллега по работе и подруга в одном лице. — Алло, Линочка, ты можешь говорить? Супер, новость для тебя есть. Сегодня какой-то аншлаг с заявлениями у нас, на тебя Палыч решил перекинуть одно дело… — Я же не работаю по его профилю. — Да ты не волнуйся, там не склока певичек. Просто у одного шоу концерт был, а организатор двойные билеты продавал. — А я тут причем? — Одинцова, ты меня слушаешь вообще? Я говорю, аншлаг у нас! Людей не хватает. Ну, Лин, чё ты, дело плевое, там ежу понятно, что ты его выиграешь. Постоишь, толкнешь речь про несчастных обманутых комедиантов, и всё! Час твоего времени, а сверхурочные хорошие. Лина вздохнула. В конце концов, лишняя надбавка на дороге не валяется. — А что за шоу хоть? — «Могучая кучка». На Ютубе идёт и вроде на телике тоже, забавная штука. Она дернулась так резко, что проходивший мимо медбрат подозрительно на нее посмотрел. Пришлось нацепить приветливую улыбку и кивнуть — со мной все хорошо, не беспокойтесь. Под кожей зудящими волнами распалилось волнение. — Ну чё ты, Лин? Или гуглишь, что есть такое эта кучка? Там, кстати, очень красивые актеры, один так вообще ходячий Плейбой… Лине и гуглить не нужно было, чтобы понять, о ком из пятерых говорит Кристина. Она закусила фалангу пальца, пытаясь придумать отговорку. Сердце билось о рёбра так, словно норовило их пробить. — А когда слушание? — Третьего. — Я не могу третьего, мне к отцу нужно. Кристина по ту сторону телефона вздохнула: — Лин, я всё понимаю, но не прокатит. Даже если тебе реально к отцу. Палыч в это дело вцепился, всё-таки ребята с телика, огласка приличная будет. Нашему агентству давно такие клиенты не попадались, упускать их нельзя. — Так возьми их себе, тем более, если один из них — как ты сказала? — ходячий Плейбой. — Я не могу, у меня махинации с импортом сельди, — вредно протянула Кристина. — И вообще, я стерва, мне их дело не дадут из соображений безопасности этих ребят и того придурка, который продавал билеты. Лин, ты у нас самая коммуникабельная, Палыч это хорошо знает. Никому другому их не доверят. Ты шоу смотрела, кстати? — Ага, — с напускным безразличием фыркнула Лина. — Пару выпусков, когда не занята была. Все выпуски. Некоторые — дважды. Это было стендап-шоу. Пятеро мужчин, умных, образованных, хорошо подкованных в разных темах, шутили о разном. Всегда — без мата и пошлостей, которые обычно позволяли другие комики, без грязи, как-то очень интеллигентно, но всегда злободневно. Это было свежо. Ангелине это было почти всегда больно. — Кристин, — начала было она, но случайно скользнула взглядом по зеркалу на стене, выхватив осколок своего отражения. Гельке Шараповой было семнадцать, у нее были рыжие волосы и глаза посветлее. Ангелине Одинцовой тридцать пять, у неё непонятного, не болотного цвета глаза, и она блондинка. Родной отец не сразу узнал. — Ладно. Возьму. Выбора всё равно нет. — Ты лучшая! — чмокнув трубку, Кристина отключилась. — Лучшая, — бездумно повторила Лина. Делать-то ей что?