Молчание

Лина вздохнула, глядя на круги под глазами — на такие консилера не напасёшься. Она третий день плохо спала, потому что неуёмные воспоминания из детства преследовали её во сне. Особенно ярким был ноябрь семнадцатилетней давности, леденящий, промозглый и до ужаса одинокий. Она была на связи с продюсером «Могучей кучки», Гошей Кушнером. Называть его Георгий Иванович и вообще вести беседу, успев узнать его по влогам и документалкам, было странно. Словно говорить с персонажем кино. В жизни Гоша был уставшим, тихим мужчиной, непонятно как захотевшим продюсировать комиков — сам он, кажется, за жизнь не сказал ни одного анекдота. Он много слушал и мало говорил, хрипло, негромко, часто ссылался на занятость и детей («Двое, понимаете, это двойное внимание и тройные нервы»). — Так как сейчас идет только подготовка административного дела, судья может предложить примирение сторон, — продолжила она говорить, и телефон, включенный на громкую связь, поймал ее слова. — Оно нам что-то даст? — Если администрация концертного зала согласится на ваши условия, вероятно, дело завершится быстрее, чем через суд. Но что-то я сомневаюсь, что они пойдут навстречу. Только если сами не выдвинут встречные требования. — Понятно, что-то вроде: вернем не полную сумму, да? — Скорее всего именно это и предложат. — Тогда нет, мы не будем соглашаться. — Ваше право. Кушнер помедлил: — Вы думаете, что стоит согласиться? — Георгий Иванович, — вздохнула Лина, — я не буду склонять вас ни к одному решению. Но я думаю, что раз администрация рискнула мошенничать с билетами, с вами они честными до конца не будут. Хотите справедливости и полного возмещения убытков — тогда суд. Хотите быстро замять дело — тогда на мировую, но проглотить обиды. — Тогда суд. Ангелина Викторовна, спасибо. Простите еще раз, что мы с вами всё по телефону, сын заболел, пришлось сорваться домой. Я завтра прилечу из Петербурга, и мы лично все обсудим. — Хорошо. Вы решили, кого из коллег возьмете в суд? — Пока нет. У нас тут многие разъехались, Грин в Петербурге и Архипов с ним. — Другие тоже хороший вариант. Захаров и Мороз, например. — Вы так думаете? — недоверие вызвало улыбку. — Один спокойный, убедительный, второй, если грамотно будет говорить, вызовет симпатию. — По симпатиям у нас больше Сашка, — усмехнулся Кушнер, но Лина оставила эту реплику без ответа. — Хорошо, спасибо вам еще раз, тогда до встречи? — До встречи. Отложив телефон, она поморщилась и сжала переносицу. Мигрень не покидала её уже неделю. Ещё раз рассмотрев свое отражение — синева под глазами всё равно проглядывала сквозь слой кремов и пудры, — Лина проглотила несколько конфет-энергетиков, не жуя, и отхлебнула кофе. До работы оставался час, и от нечего делать она решила включить телефизор. Как назло, вылез ТНТ — вчера вышла новая серия Импровизации, гостем которой стал Саня. Под этот выпуск Лина заснула, и ей снился мальчик с ярко-голубыми глазами, от обвиняющего взгляда которых она не могла сбежать, как ни пыталась. Сегодня реклама была не на стороне Одинцовой: лица комиков мелькнули в рекламе под лозунг «Почувствуй нашу любовь». Чертыхнувшись, Лина выключила телевизор. Она чувствовала что угодно, кроме любви.

***

— Вы стали чаще приходить, это хорошо, — невзначай заметила медсестра, регистрируя Лину. Приди она по расписанию, не пришлось бы это слушать. — Чем больше внимания больному уделять, тем быстрее он идет на поправку. Одинцова мазнула взглядом по молодому личику девушки с кукольными зелеными глазами, и эта молодость и радость так резанули по ней, что она грубее, чем хотела, отрезала: — Этот больной уже семь лет идет на поправку, только изменений никаких. Спасибо. Когда она уходила, впечатывая в пол каблуки, медсестре, наверное, показалось, что Лина с большим удовольствием растоптала бы её. У двери в палату Лина помедлила, впервые за последние три часа засомневавшись. Был ли смысл в этой спонтанной встрече? Всё равно правду от отца она не узнает — он либо забыл о том разговоре напрочь, либо вообще не вспомнит мальчишку из соседнего дома. Тряхнув волосами, Одинцова всё-таки зашла. — Пап, привет, как дела? Она редко видела его не в постели. Сегодня отец сидел за столом, листая старые альбомы, и ничего хорошего это не сулило. — Привет, Гель, — не отрываясь от фотографий мамы, пробормотал он, словно на автомате отвечал семилетке, которая вернулась из первого класса. Еще мгновение, и спросит, как там поживает великий могучий Ломоносов на стене кабинета. — А что, уже декабрь? Она осеклась, застигнутая врасплох мутно-зелеными глазами. И зашуршала пакетами, доставая из них фрукты. План расспросить отца рушился, а пути отступления она сама себе уничтожила, явившись не по расписанию и тревожно, невыносимо рано. — Нет, ноябрь, первое. Просто сегодня освободилась рано, вот и решила заскочить. — Освободилась? — вопросительно повторил отец, смутно вспоминая, кем она работает, и Лина помогла: — В юридической фирме, я там адвокат. Сегодня никого защищать не надо, меня и отпустили пораньше. Я тебе еще Пастернака привезла, а то один «Живаго» — это не дело. Ты мне сам так говорил. Давно. Что-то болезненно ёкнуло в груди, когда он с восторгом стал листать сборник стихов. — Но ты же еще не дочитала мне «Доктора Живаго». — Дочитаю. Еще лет через семь, дай бог. — Ты так похожа на мать, — вдруг тихо сказал отец, и пара апельсинов, которые собирала Лина, скатились со стола на пол. Между ребер засвербило. — Даже не глазами, а чем-то в движениях, в том, как ты клонишь голову на плечо. — Мама была светлее, — тихо и сухо ответила Лина, отведя взгляд. — Во всех смыслах. — Садись, Гель, не стой. Она села напротив, медленно рассматривая вид за окном. Горизонт опять курил грозовыми тучами, и в безветрии настороженно замерли деревья, ощерившиеся острыми ветками и последними листьями. У неё внутри такие же скелеты деревьев скручивались и врастали ветками в землю. — И голос у тебя её. — Ты помнишь её голос? — встрепенулась Лина. Отец кивнул: — Конечно. Она же всегда что-то напевала. То «Черного кота», то Анну Герман. — Светит незнакомая звезда, — припомнила она, и голос дрогнул. — И ещё «Не спеши». — Скажи, Гель, а как она умерла? Или я, старый дурак, и это забыл? Воцарилась тишина, в которой было слышно, как сбилось её сердце. Лина сглотнула. — Ты не старый дурак, — тихо пробормотала она, сложив руки на груди, и пугающе громко зашуршал больничный халат. — Во сне. — А похороны? Она потерла лоб, зажмурилась. От света болели глаза. — Меня не было. Там всё тетя Люда устроила с дядей Геной, я уже приехала только тебя забрать. Замолчали. Лина снова уставилась в окно, за которым разрасталась болезненно-серая опухоль туч. Нет, она не спросит. Ни сегодня, ни потом — потому что страшно. — Я, наверное, поеду, а то в грозу попаду. Когда она проходила мимо отца, тот коснулся её руки. Этот жест был так чужд им обоим, что Лина остановилась как вкопанная, а он отдернул руку. Маленькая девочка внутри неё заревела. — Когда ты приедешь? — А когда ты хочешь, чтобы я приехала? — В этом месяце было бы славно. Возвращайся поскорее. — Хорошо, — помедлив, кивнула Лина и, поцеловав отца в лоб, выскочила из палаты. Телефон тут же зашелся в вибрации, и Одинцова не глядя приняла звонок. — Лина, новость для тебя есть, — пропела Кристина, хрустя документами. — Срочно возвращайся, тут Палыч думает, кому дело отдать. — Опять шоубиз? — Я не настолько плохая подруга! Дело о домашнем насилии, ты обязана его отбить. Дыхание перехватило, и Лина так резко затормозила, что на нее налетел какой-то врач. — Осторожнее, девушка! — Вводные есть? — сдавленно спросила Одинцова, пытаясь собраться с мыслями. — Ага, ван сек, я записывала. Короче, девушке двадцать три, год замужем, муж избивал, когда решила уйти, чуть не задушил, но соседи выломали дверь. Она уехала к отцу, так он её не принял, у подруги осталась. Муж отсидел пятнадцать суток, дождался, когда она будет возвращаться с работы, напал с ножом, но ни одного удара так и не нанес, сбежал. А она обратилась к нам. Лина сглотнула, просипела: — Спасибо, Кристин, скоро буду. — и, отключившись, по памяти набрала номер. Три гудка потребовалось, чтобы покинуть больницу. На четвёртом трубку взяли. — Да, Лин, — ответил мужской голос с небольшой хрипотцой. Одинцова села в машину. — Коль, ты занят? Я быстро. — Выкладывай. — Как долго папа в сознании? У него последний приступ беспамятства когда был? Мужчине потребовалось несколько секунд, чтобы прикинуть: — Месяц назад где-то, надо по делу посмотреть точнее. А что? — Это ведь много? Николай Одинцов вздохнул: — Линок, это очень много. У него за семь лет такого прогресса не было, как за последние несколько месяцев. — На фоне послышались шорохи, и чуть отдалившейся голос заговорил с кем-то. Лина чуть не ударила себя ладонью по лбу: дура! — Я перезвоню, Коль, прости, я думала, ты на смене… — Все нормально, — тут же возразил мужчина. — У меня отпуск за свой счет, Ксанка приболела. — Сейчас сезон, — пробормотала Лина. — Ага. Так почему ты спрашиваешь? Ты когда у Виктора Андреевича была? — Только что. И неделю назад. — Подожди, что-то случилось? — Нет, всё в порядке. Просто освободилась с работы раньше, решила завести ему книги и фруктов. — Шарапова, — от своей фамилии Лина вздрогнула, — мне-то не ври. Ты даже в отпуске к нему не частила, а тут посреди недели, да еще не по расписанию. — Коль, все правда хорошо, — вздохнула она, жалея о том, что набрала бывшего мужа. — Мне просто нужно было кое в чём убедиться. — Убедилась? — Честно, нет. Но видимо, ему правда лучше. — Лин, а ты можешь к нему раз в неделю приезжать? — задумчиво спросил Николай. — Зачем? — Может, положительная динамика от этого зависит. Лин, пообещай мне. Кто-то снова отвлек его, и Лина расслышала детское требовательное: «Папа». — Хорошо, — быстро проговорила она. — Обещаю. Пока, не болей там.

***

— И вы правда думаете, что кто-то сможет лучше меня её защитить? Эта специализация только у меня во всем агентстве. Аркадий Павлович, без шуток, я всю жизнь такого дела ждала! Аркадий Павлович Селиванов, директор юридического агентства «Селиванов и Ко», со всё большим удивлением смотрел на Ангелину Одинцову. Та вот уже десять минут терзала его, заявив неоспоримые права на новую клиентку. — Наконец, — добавила она, перечислив, кажется, все существующие в мире причины для того, чтобы вести это дело, — оно получит огласку в СМИ. И нужно, чтобы журналисты ни к чему не смогли придраться. А у нас, кроме меня, максимум Гущин такое дело потянет, но при всем моём уважении к Борису — никому не понравится, если защитником жертвы будет мужчина. А я, напомню вам, консультант нескольких журналов по вопросам домашнего насилия. — Всё? — спокойно спросил Селиванов. — Всё, — кивнула Одинцова, сложив руки на груди. — Не ожидал такого страстного монолога. Ты, что, апологию Сократа наизусть выучила? — Он плохо кончил, — холодно ответила Одинцова. — Ладно, я шучу. А как там дело о двойных билетах? — Третьего заседание. — Послезавтра, — задумчиво повторил Селиванов. — Вот что, давай так договоримся. Это дело с комиками нам должно принести хорошую порцию внимания. Должно, слышишь? Так что, если все пройдет гладко, получишь дело Захаровой. По рукам? — По рукам, — не дрогнув, кивнула Ангелина.