Холм белых цветов

      Гию хорошо помнил, каково это – терять дорогого тебе человека. Смотреть, как того, кто был для тебя светом, в свои объятия забирает смерть. Сколько ночей он не спал, срывая глотку в криках, сколько слез пролил. Саконджи-сенсей терялся, не зная, что предпринять и к каким методам обратиться: единственный выживший ученик его бледнел день ото дня. Дом Урокодаки насквозь пропитал запах трав и отваров – старик отпаивал Томиоку лекарственными настоями, ежедневно пытался вести с ним беседы, не отпускал одного далеко. Вот только Гию и не стремился куда-то уйти. Было только одно, чего он хотел. То, о чем он сокрушался, крича во сне по ночам, заставляя учителя подорваться с футона и вновь настаивать на кипятке дикие травы. Томиока всем сердцем мечтал быть на его месте. Чтобы его жизнерадостный друг был жив, был здесь.       В груди Гию зияла огромная дыра. Словно сердце его выдернули из груди: одна часть его умерла вместе с милой Тсутако, а вторая – вместе с Сабито. Никто не поддерживал его так, как он. Никто не понимал его так, как он. Для него больше не существовало человека роднее. Со смертью Тсутако юноше казалось, что нить, по которой должна была тянуться его жизнь, оборвалась и больше никогда не натянется вновь. Но как он был счастлив, что все тяжелые мысли рассеялись с появлением в его жизни Сабито. Это было божественное проведение, настоящее чудо, подарившее ему надежду. Давшее понять, что жизнь не кончается со смертью близкого человека. Это чудо было лохматым, с волосами цвета свежей ржавчины.       Да, Томиоке было тяжело. Он плакал ночами, вспоминая ласковую улыбку сестры, сознавая, что она сделала для него той ночью. Но натруженные, крепкие ладони друга всегда отвлекали его: ребята брались за руки, и страхи, печальные воспоминания уходили прочь. Сабито много смеялся, был очень шумным – даже ночью, бывало, Саконджи-сенсей иногда вставал и ругал их за то, что они еще не спят. А рыжеволосого парнишку это всегда невероятно забавляло, и он смеялся. До тех пор, пока Урокодаки не приходил к ним с бамбуковой палкой в руках. И только тогда, потирая ушибленное мягкое место, все еще улыбаясь своему другу, Сабито наконец-то ложился спать, крепко стиснув ладонь Томиоки. Словно хотел заверить его: «Я здесь, я рядом с тобой. Только ничего не бойся, Гию. Будь сильным». И Томиока верил ему, высунув руку из-под одеяла, чтобы переплести их пальцы. Без этого ритуала даже засыпать уже было трудно.       А засыпать приходилось много где. Порой после тренировок мальчики даже оставались ночевать в горах: лежа под открытым небом, заворожено смотрели на то, как вспыхивают в небе первые звезды. Среди закрытых бутонов белых цветов они жались друг к другу, чтобы было теплее. И если какая-нибудь звезда срывалась с небосвода, проносясь по нему стремительной дугой, Гию неизменно просил одного и того же – лишь бы всегда был рядом самый близкий ему человек, его родной Сабито.       Но в тот момент, когда спина друга возникла перед ним в последний раз и когда рыжие космы обагрились кровью, смешавшись в кровавом месиве, внутри Томиоки что-то со страшным грохотом разбилось. Храм его души обеднел: его счастье, его надежды на светлое будущее, его мечты – все это в один миг перестало существовать. И когда бездыханное, обезображенное тело Сабито упало на землю, свет для Гию померк.       Тогда он просто лишился чувств. А когда очнулся… Солнце перестало быть солнцем. Умерли с приходом зимы белые цветы, среди которых они вместе с Сабито любили валяться. Небо раз и навсегда застыло огромной ледяной коркой. Каждая деталь в доме Урокодаки резала его израненное, стонущее сердце. Гию рыдал, кричал, задыхался, но никто больше не брал его за руку в ночи. Он хватался за катану в отчаянных попытках вспороть себе живот, а Саконджи-сенсей бил его, рыдающего навзрыд, по лицу, чтобы привести в чувства. Больше не раздавалось в ночи полушепотом задорное «Гию, ты ведь еще не спишь?» Солнечным днем лучи больше не играли в непослушных рыжих космах. Рана в его опустевшей груди так и осталась кровоточить. Цветное хаори обагрилось, белые цветы увяли, звонкий смех навсегда растворился в тишине. Томиока вновь остался один.       Тандзиро жался к нему отчаянно, комкая в мокрых ладонях ткань его хаори. Он, весь израненный, с открытой раной на животе, рыдал у него на груди. И сердце Томиоки сжималось: он словно видел самого себя тогда, еще в то далекое время, когда пустовал храм его души. Слова утешения не напрашивались на язык – человека нельзя было успокоить в такой момент, он знал это. «Те, кто умирают, всегда остаются с нами», – да разве можно было произнести нечто подобное, когда человека снедает горе?..       Гию чувствовал, как намокает от чужих слез его хаори, но по-прежнему ничего не говорил. Только лишь крепко сжимал плачущего, обессилевшего мальчика в своих объятиях, словно через прикосновения пытался передать ему: «Я здесь, рядом с тобой. Будь сильным». Рыдания младшего не утихали. Различимы становились слова, которые он произносил. И как они были знакомы Томиоке. «Почему, почему он должен был умереть?!» – взывал Тандзиро непонятно к кому. Ведь Гию не знал ответ на этот вопрос. Как и Саконджи-сенсей когда-то не знал ответа на вопрос, почему Сабито должен был умереть. А почему Ренгоку должен был умереть? Потому что он столп? Потому что все рано или поздно умирают? Потому что это есть жизнь?..       Ничто бы не смогло облегчить боль старшего Камадо в эту минуту, и Гию понимал это лучше, чем кто-либо. Он лишь, до побеления пальцев сжимая мальчика в своих руках, успокаивающе целовал его: в макушку, в лоб, в щеки. Столп Воды, не останавливаясь ни на секунду, сцеловывал своими губами соленые слезы подростка. Всю нежность, что копилась в его душе к этому человеку с момента их первой встречи, он сейчас дарил ему – так было надо. Этими поцелуями он говорил ему все: «я здесь», «я рядом с тобой», «я люблю тебя», «я не оставлю тебя».       – Я не хочу, Тандзиро, я не хочу, чтобы ты так страдал, – шептал он в забытье, зацеловывая влажные губы подростка. Нет, он готов был отдать все, что угодно, только чтобы Камадо не испытывал этой боли. Боли, которая не оставляет после себя ничего. Задыхаясь от волнения, Гию продолжал свои отчаянные ласки, забыв о существовании целого мира. Ничего было не важно. Только Тандзиро – добрый, светлый и наивный Тандзиро. Ничего больше. – Я люблю тебя, Тандзиро. Люблю. Люблю так сильно, что, кажется, могу умереть. Ты последнее, что у меня осталось… Я не отпущу тебя. Ты не останешься один. Слышишь? Я помогу тебе нести это бремя…       Тихие слова не кончались, а всхлипы Камадо становились реже – давясь слезами, мальчик прислушивался к тому, что искренне шептал ему столп Воды. И дрожь отступала. «Зажги огонь в своем сердце», – снова и снова раздавался уверенный голос в его голове. Слезы лились ручьем, как бы он не старался унять их.       – Гию-сан! – с новой силой сорвался на рыдания Тандзиро, отчаянно вцепившись в половинчатое хаори и прижавшись к крепкой груди столпа. И Томиока до крови закусил губу – снова всплывали в памяти все бессонные ночи, тяжелые вздохи Саконджи-сенсея и пустота его дома. И крепкая, теплая ладонь Сабито. – Почему?.. Почему все так случилось?! Почему, несмотря на все его слова, в груди так болит! Гию-сан! Гию-сан!..       – Тандзиро, что бы ни случилось, я всегда буду с тобой. Обещаю. Я не оставлю тебя. Никогда и ни за что. Верь мне! Прошу тебя, Тандзиро, только верь мне! Я люблю тебя больше жизни. Ты самый дорогой для меня человек. Тандзиро…       И всю ночь, что мальчик провел в его объятиях, Гию не отпускал его руки, крепко сжимая ее. Он дарил старшему Камадо всю ласку и всю нежность, на какие был только способен. Томиока, горячо лаская его, стараясь этим самым отвлечь подростка от жестокости мира, не отпускал его от себя до рассвета. Даже несмотря на слова со стороны. Столп, пойдя против всех устоев и правил, не послушав уговоров Шинобу и других девушек-лекарей, забрал залатанного мальчика в свое поместье. Сейчас, считал Томиока, в таком состоянии мечнику нужно было находиться подальше от чужих глаз, в тишине и покое. Про себя он знал, что точно не станет доставать мальчишку расспросами и бесполезными разговорами.       Сначала они в тишине вечера в объятиях друг друга сидели в саду, прямо на траве, смотря в темнеющее небо. У Тандзиро лицо опухло от слез, а радужка глаз набрала цвет и теперь выглядела совсем алой. И старший, все-таки испытывая некоторую неловкость, не мог налюбоваться им. Да, пусть общее горе толкнуло их навстречу друг другу, но Камадо по-прежнему не мог прийти в себя. Не нужно было этого забывать.       В сползающем на землю сумраке ночи было что-то успокаивающее: тишина обволакивала все вокруг, словно погружала в состояние транса. Голоса птиц звучали иначе – холодно, даже слегка настороженно. Убывающая луна съедалась тьмой медленно ползущих облаков, и в поместье Томиоки было тихо. Старший Камадо, уже совсем успокоившийся, все еще сжимая в руках хаори столпа Воды и судорожно выдыхая, опечаленно смотрел в небо. О чем он мог думать в этот самый момент? Гию знал наверняка – парнишка, обвиняя себя в случившемся, должно быть, пытался представить себе иной ход событий. Как все должно было бы произойти по справедливости. Живые пассажиры, живой Ренгоку, обезглавленный демон. Да, вот, какой должна была быть реальность. И по тому, как вздрагивал временами Тандзиро, Томиока понимал: мысли его обращены к Пламенному столпу, остановившему кровавую бойню.       Тогда Гию увел подростка из-под темного небосвода обратно в дом. Он снова целовал мальчика. Нежно обнимал его, осторожно водя руками по всему телу – боялся сделать Камадо больно. Поделать со своим порочным желанием было нечего: Томиока хотел этого мальчика. Хотел помочь ему забыться и при этом дать понять, что он, Гию, сделает для него все, будет рядом, несмотря ни на что. Жар от трения обнаженных тел, эта головокружительная теснота крали последние капли терпения у столпа. Однако то ли от непонимания происходящего, то ли по своей воле, но Тандзиро поддавался напору старшего мечника, принимая его в себя полностью. И за все время их соития он не позволил себе издать ни единого стона, лишь часто и шумно дышал, обнимая Томиоку за шею. Но Гию и без того был счастлив.       Однако слезы проливались зря: Кёджуро Ренгоку, потерявший глаз, с разбитой грудью, сломанными ребрами и другими повреждениями, выкарабкался. Узнав об этом, Ояката-сама использовал все свои возможности и положение, чтобы помочь столпу бороться за жизнь. Не только Шинобу Кочо – многие другие врачи и лекари, приглашенные Оякатой-сама, хлопотали над столпом Пламени. И это возымело эффект. Однако прогнозы, которые пророчили медики, были далеко не радужные, но от мечника это держали в строжайшем секрете.       Когда Камадо узнал, что глава организации охотников за демонами делает все, чтобы помочь Кёджуро отчаянно цепляться за жизнь, все переменилось. Вот тогда он, действительно, воспылал. Точно так же, как и многие другие мечники низших рангов, видящие в столпе Ренгоку свой идеал. «Хочу стать сильнее ради Ренгоку-сана!» – это можно было услышать от каждого новобранца. Столп Пламени не просто зажег искру – он распалил в них настоящий пожар, восхитив своими несгибаемой волей к жизни и храбростью. Это было что-то невероятное. Все сплотились и принялись за тренировки в усиленном режиме, как будто не только опасность в лице демонов объединяла их – объединял огонь, горящий в каждом юном сердце.       Тандзиро между упорными тренировками всегда находил время, чтобы навестить Ренгоку-сана, у которого был строгий постельный режим. Лекари по-прежнему с регулярной частотой наведывались к нему, давая указания столпу и его близким. Много передвигаться самостоятельно юноше не дозволялось. Старший Камадо был готов всего себя предложить, чтобы хоть как-то облегчить участь столпа, но тот, стараясь улыбнуться как можно беззаботнее, вежливо отказывался принимать помощь. Он словно старался всем показать, что раны его – это совершенный пустяк. И его боевой дух только еще больше вдохновлял новобранцев на новые свершения. Тандзиро, который к этому времени уже успел перебраться в поместье Томиоки по приглашению последнего, регулярно просил столпа Воды о совместных тренировках и спаррингах. А Гию вроде бы и рад был, что Тандзиро вновь «ожил», да только вот в душу старшему мечнику закрадывались нехорошие подозрения. Как будто что-то должно было произойти. Ведь с некоторых пор у них появилось совместное будущее, и за него стоило бояться.       Мечник с серьгами ханафуда теперь был рядом с ним, они старались не расставаться – находиться друг без друга было для каждого из них тяжело. В каком бы состоянии Тандзиро не был после крушения Бесконечного поезда, он не забыл, что сделал для него Томиока. Как сильно они привязались друг к другу, как крепко их сплотило общее горе – Камадо не знал, как отблагодарить столпа Воды за то, что он был рядом с ним. С Гию было так хорошо, что иной раз мальчик забывал о существовании опасности, нависшей над человеческой расой. Почему-то верилось, что рука об руку с Томиокой он бы точно сумел дойти до конца и добраться-таки, наконец, до головы Прародителя демонов. И он знал, что Гию-сан нуждается в нем так же сильно. Знал, что теперь столп Воды не может даже заснуть, когда его, Тандзиро, нет рядом.       И это, действительно, было так. Только когда мальчик находился в его надежных объятиях, Томиока, счастливый, отдавался власти сна. Теперь в любое время он мог коснуться младшего мечника, сказать ему что-нибудь о своих чувствах. Особенно полюбилось Гию по утрам просыпаться, обнимая Камадо, а потом долго нежиться с ним в постели, не желая вставать. Столпу Воды казалось, будто бы он через годы исканий вдруг нашел то счастье, которое было тщательно скрыто от него судьбой. Точно кто-то услышал его наверху. Услышал, как когда-то, колотя деревянный пол в доме Урокодаки, Гию, задыхаясь, в слезах кричал, что больше никого не хочет терять. И вот теперь рядом был Тандзиро – яркий, солнечный, веселый. Видя его добрую улыбку, Томиока мысленно всегда говорил кому-то «спасибо». Боязно было признавать: неужели все наладилось? Ведь судьба бы не посмела снова нагло забрать у него дорогого человека? Ведь она бы не посмела забрать у него Тандзиро?..       Их отношения пышно зацветали. Но не у всех все было столь же прекрасно, как у этих двоих. Ренгоку Кёджуро за закрытыми дверями своих покоев, перетянутый бинтами, напичканный всевозможными лекарствами и болеутоляющими, ослепший на один глаз, но все еще не отчаявшийся, тщетно пытался доказать кому-то, что сила его никуда не делась. Он пробовал расхаживаться без посторонней помощи, сжимая зубы и дыша через раз от чудовищной боли в груди. Нельзя было прожить всю оставшуюся жизнь под опекой брата и отца – так думал юноша, продолжая раз за разом подниматься на ноги и совершать свои «прогулки». И от усилий этих бинты и юката его в области груди порой стремительно намокали, багровея. Сенджуро, когда видел, как брат его выходит из своих покоев, весь в слезах бросался к нему, боясь даже прикоснуться, чтобы не доставить боли, и умолял вернуться в постель. Ренгоку-младший лучше кого бы то ни было знал, насколько сильно страдает Кёджуро. Может быть, Пламенный столп и сам не догадывался, что каждую ночь он мечется в сумасшедшем жару, в беспамятстве разрывая на себе одежду пальцами. Впервые услышав его крики ночью, Сенджуро подскочил как ошпаренный и сломя голову понесся в покои брата, неся ему воды. Об этом просил столп Пламени. Надрывно звал Тандзиро и просил воды, крича, что ему горячо и что он задыхается от жара. Шинджуро и Сенджуро в панике хватались за головы: посылали за врачом, будили Кёджуро, отпаивали его, давали лекарства, обтирали выступивший пот. А тот понять ничего не мог – только улыбался лучезарно, протирая лицо поданным полотенцем. Врачи разводили руками. Глава семейство зверел, когда среди ночи ему вновь приходилось по щекам бить старшего сына, приводя того в чувства. Один только Сенджуро лишь то и дело носился к брату, впопыхах читая молитву, и тихонько плакал у себя в комнате, когда никто не видел его, утирая слезы рукавом юкаты. Ему казалось, что отец совсем обезумел: Шинджуро, озлобленный за что-то на весь мир, каждое утро, каждый день, вечер и каждую бессонную ночь цедил сквозь зубы, каких же бестолковых сыновей он породил. «Бездарность! Щенок зарвавшийся! Эко высоко взял – в столпы! И мучайся с ним теперь, с рубленым-перерубленным!» – ругался разбуженный среди ночи отец семейства, с грохотом задвигая седзи в комнату старшего сына. Сенджуро хотелось громко кричать. Надрывать себе глотку от нахлынувших чувств. Да как же было можно так говорить! Мальчик убегал в свою комнату, кидался на пол и давил в себе рыдания – только чтобы Кёджуро не слышал.       Как-то раз, провожая лекаря до ворот, ребенок отважился спросить его, как же помочь Пламенному столпу, чтобы тот хотя бы по ночам был спокоен. Мужчина, озадаченный его вопросом, пожал неопределенно плечами и ответил слегка туманно: «Попробовать выяснить, чем он тяготится и дать ему то, чего он хочет. Возможно, поможет избавиться от кошмаров». После этих слов Сенджуро, лелея в душе осколки надежды, так целый день и пытался разговорить брата. Но все было напрасно: первенец семьи Ренгоку уверял, что ничто не тяготит его душу. А беспокойные ночи продолжались. Шинджуро становился все злее, а Сенджуро в своем бессилии горько плакал.       – Живи с ним теперь, с больным! Столп Пламени! Позор! – в очередной раз зло исторгнул из себя резкие слова отец, отбросив в сторону пустую бутыль. Сенджуро, который принес ему ужин, зажав нос рукавом, чтобы не чувствовать резкого запаха спиртного, закусил губу. В этот момент для него как будто что-то громко щелкнуло, и мальчик, набравшись смелости, поднял голову.       – Папенька, пожалуйста, прекратите! Кёджуро все делал для нашей семьи! До сих пор даже рис, что вы едите, оплачивает именно брат! Как вы можете… Как вы только можете так говорить! – воскликнул мальчик, прижав дрожащие руки к груди. И успел только зажмуриться, когда тяжелая пиала с рисом прилетела ему в лицо. Перед глазами у мальчика чуть ли не заплясали разноцветные круги: посуда больно ударила по зубам и носу. От такой резкой боли он растерялся: слезы хлынули из глаз, а из носа обильно потекла кровь. Сенджуро не понимал, что происходит – он стоял посреди отцовской комнаты, топча под ногами рассыпавшийся рис и осколки разбившийся пиалы. Кровь капала на татами и его домашний белый дзюбан. А отец смотрел на него волком. И только в тот момент душа Сенджуро вдруг похолодела от осознания: этот человек не просто не любит – он ненавидит его.       – Пошел прочь! Тыкать его заслугами мне вздумал?! Щенок безродный! Я тебе устрою, демоническое, ты, отродье! Сейчас как дам по шее, чтоб неповадно было! Убирайся вон сейчас же!       И перепуганный младший сын семьи Ренгоку, утирая руками кровь, выбежал из покоев отца, даже не задвинув за собой седзи. Он, сдерживая рыданья, торопился к себе в комнату – уж там-то плачь, сколько влезет: лишь бы только Кёджуро его таким жалким не видел. Открыв седзи на энгаву и упав на колени, мальчишка тут же расплакался, потирая ушибленные места перепачканными кровью пальцами. За что же эти беды ссыпались ему на голову: раненный брат, ополоумевший отец… Да Сенджуро готов был разве что ни часами стоять под дверью Кёджуро, только чтобы тому было хоть чуть-чуть легче, а отец!.. Сердце мальчика разрывалось от тоски.       – Братик Кёджуро! – всхлипывая и шмыгая носом, воззвал второй сын Шинджуро, зажмурив глаза. Он ожидал встретить тишину сада, окутанного ночными сумерками, как вдруг испуганно подскочил на ноги.       – Братик Кёджуро! – неожиданно притворно вторил ему чей-то голос, доносящийся откуда-то сверху. Сенджуро, ничего не понимая, вытерев лицо рукавом, задрал голову, однако никого поблизости не увидел. Но голос звучал столь хорошо различимо, что усомниться в реальности происходящего ребенку не приходило в голову. Судорожно сглотнув и оглядевшись, мальчик спустился с энгавы на траву и обернулся посмотреть на дом.       – Кто здесь? Пожалуйста, покажитесь! – эти слова он говорил в никуда: видно по-прежнему никого не было. За ребром крыши чернело беззвездное небо. Поднявшийся ветер растрепал забранные янтарные пряди, и Сенджуро на мгновенье отвлекся, чтобы убрать их с лица. Когда же он вновь оглядел крышу, то увидел замершую на ней, словно статуя, фигуру. Какое-то странное предчувствие закралось ему в душу, и мальчик вновь подал голос. – Кто... кто в-вы такой?       – Я тот, кто разрушит столп Пламени!       Ранним утром, снова поднявшись с первыми лучами солнца, Камадо завозился в постели, примеряясь, как бы аккуратно выбраться, не потревожив сон Водного столпа. Однако тот, очевидно, все-таки почувствовав его копошения, спросонья неразборчиво что-то промычал и опрокинул севшего в постели мальчика обратно на спину. Тот, тихонько ойкнув от неожиданности, поддался старшему мечнику.       – Гию-сан! Но мне пора вставать! Если я хочу стать сильнее, нельзя залеживаться в постели! – на эти слова Томиока только приоткрыл глаза и прижал мальчика еще крепче к себе, чтобы выбраться из объятий было труднее. – Ну Гию-сан! Что я должен сделать, чтобы вы разрешили мне пойти на тренировку?       – Что сделать?.. – оживился столп и тут же крепко задумался.       – Если Гию-сан не хочет вставать, то я могу приготовить завтрак и принести его вам прямо сюда, – улыбка снова засияла на лице мальчика, и Томиока, залюбовавшись им, даже забыл, что хотел пожелать. Нет, положительно, видеть Камадо каждое утро было для него подарком с небес. Юноша с упоением потянулся к его лицу, желая прикоснуться к губам возлюбленного, но Тандзиро прикрыл его рот ладонью. Голубые глаза изумленно распахнулись. – Нет, Гию-сан. Только не с самого утра! Мне еще нужно тренироваться. А когда вы меня целуете, все не заканчивается просто так, и вы снова делаете это… Тренироваться потом невозможно!       – Я умею сдерживаться, – перед тем, как убрать чужую руку со своих губ, столп Воды нежно целует запястье, заставляя старшего Камадо густо покраснеть.       – Не умеете! Вы всегда так говорите, но потом все начинается сначала! Вчера ночью вы сделали это внутрь шесть раз подряд, и теперь я чувствую себя там не очень!       – Прости, – искренне просит Томиока, однако все-таки тянется к партнеру, начиная покрывать поцелуями его лицо. И сколько Тандзиро не отворачивался от него, обиженно фыркая, стараясь оттолкнуть, настойчивость столпа все-таки сломила его: он позволил Гию увлечь себя в чувственный поцелуй. Лишь вдоволь наласкавшись с его языком и губами, Томиока наконец отстраняется. Низ живота приятно тянет, по телу бегут мурашки – юноше до дрожи в пальцах хочется продолжить, но он понимает, что в таком случае подтвердит слова Тандзиро о своем неумении сдерживаться. Гию разочарованно выдыхает в припухшие губы младшего. – Я не могу устоять перед тобой.       Это было абсолютной правдой. Противиться обаянию старшего Камадо он был просто не в силах – всякий раз, наблюдая, как тот готовиться ко сну, Гию едва сдерживал себя. Вчерашним днем Тандзиро вдруг ни с того ни с сего попросил у столпа Воды разрешения расплести ему волосы. При этом так обворожительно улыбнувшись и в неловкости опустив взгляд, что Томиока, действительно, сорвался, резко повалив мечника младшего ранга на футон. А уж остановиться непосредственно в середине процесса соития и вытащить свое естество и вовсе не представлялось ему возможным. Поэтому иногда даже такой добросердечный человек как Тандзиро обижался на него за безответственное поведение. Однако обиды его обычно испарялись практически сразу же – такой уж он был отходчивый человек.       Все произошло тогда. Тандзиро разминался перед основной тренировкой, а Гию, наблюдая за ним, наслаждался очередным днем, проведенным вместе с его мальчиком. Тогда он даже подумать не мог, что случиться может что-то, из рамок вон выходящее. У поместья Водного столпа с разбитым носом и ссадинами на лице объявился младший брат Кёджуро Ренгоку. Камадо тут же забыл обо всех своих делах: он кинулся отпаивать дрожащего от страха ребенка зеленым чаем, боясь даже что-либо спросить. Мысли у мечника с серьгами ханафуда были одна хуже другой: с Сенджуро Ренгоку он с некоторых пор был знаком и отзывался о нем исключительно в положительном ключе. То, что кто-то поднял руку на этого кроткого ребенка, не укладывалось в голове. Но мальчик, едва его только завели в поместье, даже не заикнувшись о том, что с ним произошло, тут же упал в ноги Тандзиро, обняв его за коленки и захлебываясь рыданиями, попросил…       Томиока, сопротивляясь какому-то едкому чувству, которое бурлило внутри него, с трудом сохранял бесстрастное выражение лица. Младший брат Кёджуро слезно умолял Камадо уйти с ним в поместье Ренгоку. Уйти и быть подле его старшего брата. На любые вопросы мальчишка не мог связать и двух слов, давясь слезами; он лишь продолжал выпрашивать у Тандзиро его доброты и милосердия. И столп Воды, смотря на то, как меняется от слов Сенджуро Ренгоку лицо мечника с серьгами ханафуда, понимал: Камадо ни за что не сможет отказать. В это мгновенье Гию ненавидел себя за собственные мысли. Здравый смысл твердил ему, что быть собственником непозволительно – ведь Кёджуро находится в тяжелой ситуации. Но червь сомнения прогрызал насквозь все его благородные порывы: что значит, быть рядом с Ренгоку? Быть его сиделкой? Опорой по жизни? Кем, черт возьми, они хотели видеть такого бескорыстного и сердечного Тандзиро?       – Прошу вас! Прошу вас, Тандзиро-сан! Он так плох! Он не может без вас: каждую ночь – я так боюсь – это происходит каждую ночь! Его жар просто запредельный! Я-я больше не знаю, как мне быть! Я!.. Я!.. Тандзиро-сан! Пожалуйста, ради всего, спасите моего бедного брата! Умоляю, спасите его! – плакал мальчик, игнорируя руки младшего мечника, которые пытались помочь ему подняться.       – Прошу, Сенджуро-кун, поднимись! Я, конечно же, помогу Ренгоку-сану! Не волнуйся! – Томиока закрыл глаза и глубоко вздохнул: свыкаться с мыслью, что Тандзиро теперь будет жить в поместье Пламенного столпа, ему не хотелось. Однако младший не спрашивал у него дозволения. Камадо не мог собрать воедино мысли в своей голове – слезы Сенджуро, его невнятное описание ситуации, странная просьба путали и сбивали подростка с толку. Но одно он понял отчетливо: Ренгоку-сан находится в плачевном состоянии. И от этого сердце Тандзиро было не на месте.       Вещей у мечника с серьгами ханафуда почти не было совсем, а потому много времени на сборы тратить не пришлось, что только сильнее огорчило Водного столпа. Они прощались молча, в какой-то странной неловкости: Тандзиро не знал, что следует сказать – ведь Гию прекрасно все слышал и видел сам.       Томиока же был слишком расстроен, чтобы выдавить из себя хоть слово. Как такое могло произойти? Ведь для них двоих все только началось: эти прекрасные первые дни совместной жизни, когда оба истребителя были на седьмом небе только от осознания происходящего... Почему Камадо вынужден был куда-то уходить, жить с кем-то другим? Но сказать это вслух означало оскорбить мальчика недоверием и равнодушно отнестись к состоянию Ренгоку. И Гию, закусив изнутри губу, безмолвно смотрел на то, как неловко мнется перед ним младший мечник.       «Я вернусь, когда Ренгоку-сану станет полегче. Наверное…» – неуверенно добавил Тандзиро, подняв на своего возлюбленного виноватый взгляд. Словно действительно видел свою вину в том, что ему приходится так скоро покинуть поместье Томиоки. На его слова столп только сдержанно кивнул ему, но после недолгой паузы притянул мальчика к себе, поцеловал его в губы и нехотя отстранился. Так они простились, и взволнованный Тандзиро последовал за нервничающим братом Кёджуро. После его ухода Гию долго еще сидел на энгаве, смотря в одну точку и не трогаясь с места: внушал самому себе, что сомнения и страхи – лишние в подобной ситуации. Однако вывести из своих мыслей нехорошее предчувствие никак не получалось. Как будто что-то должно было произойти.       Уже вечерело, когда они подошли к поместью. По пути младший сын семьи Ренгоку рассказал мечнику, как обстоят дела со здоровьем брата, а также о его странных ночных припадках. Камадо слушал, и его воображение рисовало страшные картины. Но вопреки всему, что он напридумывал себе по дороге, Кёджуро встретил их лично и выглядел при этом очень бодрым. Сенджуро, конечно же, сразу всполошился и заботливо, с робостью принялся отчитывать брата за то, что тот опять пренебрег словами врачей. Но раненный столп даже не слушал. Едва завидев Тандзиро, он, чуть прихрамывая и держась за грудь, поспешил к нему. И мечник с серьгами ханафуда не мог не улыбнуться, глядя на его счастливое, но слегка бледноватое лицо.       – Камадо, мальчик мой! Какая неожиданность! Очень рад, очень рад! Это прекрасно, что ты здесь! – сделав какое-то неловкое движение, юноша конвульсивно дернулся и стиснул зубы, крепко сжав ткань юкаты на груди в области солнечного сплетения – Сенджуро и Тандзиро тут же бросились к нему, придерживая с двух сторон. Ренгоку на это лишь рассмеялся. – Ну что вы, в самом деле! Не надо со мной так возиться: я полон сил!       – Братик, Бога ради, будь осторожнее! Врач запретил тебе перенапрягаться! Почему ты встал с постели? – взволнованно запричитал второй сын Шинджуро, поддерживая старшего за руку.       – Ренгоку-сан, может вам, действительно, не следовало вставать? Врачи знают свое дело. Вы, конечно, выглядите очень энергичным, но все равно лучше… – вторил ребенку Тандзиро, но Кёджуро широко улыбнувшись, перебил его на полуслове.       – Камадо, я уже с ума схожу от ничегонеделанья! Скука! Скука! Поэтому я счастлив, что ты решил погостить в нашем поместье! Ты ведь надолго? Не уходи скоро – я помогу тебе с тренировками! Конечно, подвижность моя ограничена, но я буду наставлять тебя. И займемся нашими фамильными записями, чтобы помочь тебе разобраться в том новом дыхании! – Ренгоку, не останавливаясь, воодушевлено продолжал вещать и весь словно светился изнутри, и даже младший брат его пустил на лицо несмелую улыбку, а Тандзиро не мог отвести взгляда от столпа. Сколько в нем было энергии… Даже теперь, когда он с трудом стоял на ногах и переносил страшную давящую боль в груди – юный мечник по запаху ощущал, что собеседнику больно. Однако, несмотря на это, Кёджуро предлагал ему свою помощь. Камадо, тронутый этим до глубины души, жалостливо закусил губу, чувствуя, что готов в любую секунду броситься на шею столпу Пламени.       – Ренгоку-сан… Вы так добры ко мне! Я даже не знаю, как вас благодарить! С вашего позволения я останусь в вашем поместье!       Сенджуро, со стороны глядя на них, чувствуя себя лишним, нисколько не печалился этому. Его брат улыбался так счастливо при виде мечника с серьгами ханафуда, что младший мысленно радовался своей находчивости: идея позвать Камадо в их поместье была отличной. Если Кёджуро так отчаянно пытался дозваться его по ночам, очевидно же, что их необходимо было свести вместе – так рассуждал мальчик, размышляя, как ему унять боли любимого брата. Видеть муки столь близкого ему человека было невозможно, и игнорировать их Сенджуро бы не посмел никогда. Ради Кёджуро, который подбадривал и поддерживал его всю жизнь, он был готов на все.       Решив оставить истребителей наедине, младший сын Шинджуро удалился под предлогом подать им чай. Вечернее небо, залитое красками, понемногу темнело на востоке. Начинало холодать. Старший Камадо заботливо помог Кёджуро вернуться в свою комнату. Чуть позже, как и было обещано, Сенджуро принес им обоим чай, заодно поинтересовавшись у Тандзиро, не хочет ли он отужинать. Однако мечник был так увлечен разговором со своим несостоявшимся наставником, что торопливо отказался от всех предложений. Ребенок вновь почувствовал себя лишним и, взглянув на брата, счастливо улыбнувшись при этом, поспешил оставить их. Кажется, Кёджуро даже забыл на какое-то время, в каком состоянии он находится. Обычно тот факт, что здоровье его теперь сильно подкошено, не давал покоя столпу Пламени: он грезил о том, чтобы снова вернуться в строй. Ему был предписан покой, однако заставить юношу следовать указаниям врачей было трудно ввиду его жгучего желания тренироваться. А сейчас он никуда не рвался: спокойно сидел на месте, весело болтая с Камадо, совершенно позабыв обо всем на свете. Они все говорили и говорили, и разговорам их не было конца. Тандзиро рассказывал ему обо всем, что тот просил: о новостях, о своих миссиях, о здоровье других столпов. Кёджуро много смеялся, и глаза его точно лучились каким-то особым светом. Словно он видел то, что делало его счастливым. Сенджуро оставлял их вдвоем со спокойным сердцем.       За то время, пока они разговаривали, ребенок успел приготовить комнату для гостя: проветрил помещение, постелил свежий футон, принес чистую юкату. Отведя туда Камадо и рассказав ему, что к чему, Сенджуро как бы невзначай напомнил, что брат его спит в последнее время неспокойно и что это может потревожить сон Тандзиро. Мальчик надеялся, что тогда гость обязательно решит провести ночь в покоях больного. Но такого тонкого намека мечник, очевидно, не понял, и ответил на это следующими словами: «Не важно, если это потревожит меня. Здоровье Ренгоку-сана – превыше всего». Робко кивнув на это и пожелав ему спокойной ночи, младший сын Шинджуро удалился.       Вернувшись в свою комнату ближе к полуночи, уставший, но довольный Сенджуро плотно закрыл за собой седзи и шумно выдохнул. Все вокруг было тихо. Однако в кромешной тьме комнаты почему-то стояла легкая прохлада, словно кто-то выстудил ее. Это не могло не показаться ему странным, потому как он точно помнил, что проветрить помещение у него времени не было... И мальчик даже лампады зажечь не успел, когда из темноты вдруг раздался тихий голос:       – А ты долго: я устал ждать, – послышался какой-то шорох, потом шаги, и вжавшийся в закрытые седзи младший Ренгоку ощутил прикосновение чужой руки к своей груди. Жесткие пальцы забрались под ткань юкаты, грубо погладив нежную кожу, как бы случайно задев короткими ногтями бусины сосков. – Тело совсем нетренированное, ни одну мышцу не нащупать. Кожа да кости. Съесть тебя и то толку не будет.       – Мы ведь уже говорили об этом, – тихо проронил мальчик, не шевелясь, – съешьте меня, если вам так этого хочется…       – Мне не нравится то, как ты разговариваешь со мной, маленький Ренгоку. Остерегись, малец – с демонами шутки плохи. Ты слишком храбрый. Думаешь, я просто убью тебя разом? Да я тебя живьем сожру. Или кишки тебе выпущу до колена и потом заставлю давиться ими, – горячее дыхание обожгло ему ушную раковину, отчего Сенджуро невольно дернулся в сторону, однако сильная рука громко хлопнула рядом о закрытую дверь, не давая ему отстраниться. Подобные слова действительно заставили его содрогнуться, однако он всеми силами старался скрыть свой страх. – Ну что? Уже не до бравады? Испугался, маленький Ренгоку?       – Простите, но вы ведь что-то хотели от меня? – мальчик все-таки рискнул продолжить вести себя подобным образом, ударяя тем самым по самолюбию собеседника. И демон повелся: громко цокнув языком, он крепко схватил ребенка за горло. Пальцами Сенджуро испуганно заскреб по поверхности седзи.       – Что-то ты совсем потерял свой страх, Сенджуро Ренгоку. Хотя твоя вежливость на грани дерзости только заводит меня. Я хочу тебя… – хватка на горле исчезает. Вместо пальцев к шее прикасается влажный язык, облизывая быстро бьющуюся под кожей жилку. Мальчик запрокидывает голову назад, со стоном выдыхая: самообладание покидает его, все-таки уступая место липкому чувству страха и предвкушению чего-то сладкого.       – П-пожалуйста… пожалуйста, будьте со мной аккуратным… после вчерашнего… – торопливо шепчет второй сын Шинджуро, судорожно хватаясь пальцами за одежду незваного гостя. Сильные руки скользят по его телу, вызывая дрожь, заставляя мальчика испуганно кусать собственные губы. На его просьбу демон только смеется, делая свои ласки более интимными: он стягивает юкату с худых плеч ребенка, задирает ее подол, скользя пальцами по гладкому бедру.       – После своего вольного поведения умоляй меня.       – Пожалуйста, прошу вас… Аказа-сан, сделайте это нежно…