Прыгнуть выше головы

      Полупустой перрон встретил их неестественным холодом — над крышей поезда кружили дементоры. По углам стояли пожирательские отбросы с палочками наготове, дети и подростки молча набивались в вагоны, провожающие не скрывали слёз. Удушающая атмосфера накрыла их, и Василиса выпрямила спину, готовая встретить опасность лицом к лицу.              Несколько минут до отправления. Кто-то окликнул «мисс Браун». Василиса махнула друзьям, чтобы занимали места, и остановилась. К ней подошли несколько магов — родители младшекурсников. Справляясь с удивлением, она выслушала тихие благодарности — дети вернулись домой и поделились, что делала слизеринская староста ради их безопасности. Что, помимо обучения зельеварению, сидела с ними дополнительные часы, советовала, заступалась, защищала. И худшее в этом — надежда, что Василиса продолжит помогать. Она не собиралась давать обещаний — лишь сделать то, что в её силах. Не приняла в руки подарки — попросила отправить благодарности через банк. Происходящее не ощущалось чем-то неловким — только неправильным. Незаслуженным. Пустым. Василиса не сделала ничего, стоящего восхищения.              Приветствия с однокурсниками ограничились кивками. На лицо — признаки истощения, магического и физического. Поездка проходила в тишине. Нигде не требовалось участие префекта — грифы, обученные Избранным, охраняли поезд от дементоров. В змеином вагоне бегал один Патронус — маленький кабанчик, призванный Невиллом. Василиса крутила в руке палочку, лениво следя за безопасностью. Её рассеянность оправдывалась тем, что змеи не испытывали довольства от жизни (не у каждого родной дом, в котором они пробыли две недели, ассоциировался с безопасностью) и вряд ли бы привлекли больше двух дементоров за раз.              На станции Хогсмида их ждала толпа Пожирателей. Под прицелом палочек пришлось пройти унизительный обыск — ввели новые запреты. Филч, с подбитым глазом и дрожащими руками, водил специальным прибором над их вещами. В прочем, Василиса заметила, что некоторым сумкам он будто случайно уделял меньше внимания. Её кейс входил в число проигнорированного багажа, что очень удачно — новая власть запретила заграничные учебники и всю художественную литературу, и Василиса как раз провозила несколько таких: руководство по менеджменту (отвратительная магловская вещь), недочитанный роман Гила и пособие по Тёмным Искусствам для продвинутого курса Дурмстранга. Разумеется, запрещённого было много, подозрительного — ещё больше, и такие вещи она запрятала в несколько коробок с искривлённым в них пространством. Техникой безопасности подобное запрещалось, но Василиса полгода проходила с уменьшенной, но расширенной внутри аптечкой — и браслет не разорвало. Тогда стоило ли себя ограничивать? Видят боги, её в последнюю очередь сейчас заботили такие мелочи.              Из плюсов: после Амбридж гриффиндорцы научились не палиться. Багаж Невилла, как и всех поставленных на карандаш сопротивленцев, проверяли тщательно, но ничего запрещённого не нашли — Василиса прекрасно знала, сколько там на самом деле спрятано, включая банальные вредилки от Уизли. Из минусов: Пожиратели, мягко говоря, расстроились, что ничего не нашли. Бежать до карет пришлось вприпрыжку — по ногам стреляли Жалящим и Таранталлегрой.              Их сопровождали. За ними следили. Слушали разговоры, запрещали шептаться и накладывать чары приватности. Поттеровское приключение в сочельник сильно повлияло на школу. Нет, не так, на магическую лужайку в целом. Все знали, что у Лорда есть огромная змея — Драко рассказывал, скрывая дрожь, что она способна заглотить человека целиком. Или рвать на куски, растягивая процесс. Сжирать изнутри, заползая в человеческую оболочку. Василиса бы не хотела встретиться с подобной тварью не при каких обстоятельствах. То, что Поттер выжил — чудо, мало чем объяснимое. Удача невероятных масштабов. Может, он тоже пил Феликс Фелицис?              Первая же учебная неделя отправила троих гриффиндорцев в медкрыло. Теперь в гостиных дежурили Пожиратели — мелкие жалкие сошки, непредсказуемые, с одной целью — выслужиться, дать начальству себя заметить. Амикус и Алекто обходили комнаты, рылись в вещах, искали намёки на предательство и бунт. Многие вещи на месте сжигали Инсендио, иногда — веселья ради, чтобы посмотреть на реакцию, вывести на эмоции, дать повод к допросу, к пыткам. Чемоданы начали зачаровывать на кровь, прибегали к запрещённым практикам, лишь бы защититься от вандализма. По мнению Кэрроу: они не имели право на личное.              Крохи свободного времени исчезли, уроки сделали дольше, практически убрав перерывы между ними. Те, у кого были окна, стали обязаны сидеть в гостиных под присмотром, без возможности переждать в комнате — каждый чих приходилось обосновывать. Благодаря одобрению Снейпа, клуб зельеварения стал спасением для всех школьников, а не только для младших курсов. Теперь Василиса, устраивая детям внеплановую пару по Зельям, одним глазом следила и за остальными, иногда отвечая на их вопросы. Опыта хватало не только на объяснение базовых зелий, но и на разбор сложных составов, чем пользовались пятикурсники, отвлекающие себя от действительности подготовкой к СОВ. Многие школьники взялись за учёбу не только из-за усложнения программы, но и чтобы не сойти с ума.              На второй неделе выставили наблюдателей на уроках: они перебивали преподавателей, комментировали происходящее, придирались к ответам, обезопасив себя тем, что Лорд требовал улучшить качество образования. Из-за этого действия Пожирателей практически невозможно было оспорить. Макгонагалл, как главная приверженка дисциплины на уроках, пыталась возмущаться — за что получила два Круцио и плевок в лицо. Оставалось только терпеть.              Василиса, по какой-то невероятной наивности — или виной всему оказалась непомерная гордыня — с чего-то решила, что подобное обойдёт её стороной. Ну кому нужно присутствовать на парах Зелий у младших курсов? Поэтому, когда во время работы над зельем к ней бесцеремонно вломилось тело, с грохотом открыв дверь, Василиса поступила так, как всегда поступала с нарушителями спокойствия: кинула оглушающий сглаз и вышвырнула из кабинета прочь.              До неё дошло не сразу — через пару секунд, когда громко и испуганно вздохнули дети. Что с ней сделают за нападение на Пожирателя: будут пытать, пока рука не устанет держать палочку, или запрут в карцере на неделю, приковав цепями к стене? Может, сначала пытки, а потом цепи? Василиса призвала маленький флакон с жидкой удачей и выпила весь за раз. Воздух вокруг затрещал, её магия растеклась по помещению, окутывая детей.              — Как ты посмела, дрянь?!..              Лучшая защита — нападение, и Василиса не дала Пожирателю закончить, заключив его голову в пузырь. В первую очередь потому, что не хотела выслушивать оскорбления. Нельзя отвлекаться на злость.              — Посмотрите, — сказала она тоном, которым призывала к порядку мелких проказников, — дети в перчатках. У каждого на голове воздушный пузырь.              — И что это должно значить?! — гадёныш — он посмел назвать её дрянью — растерялся. В голове у него, должно быть, звенело из-за сглаза.              — Я учу их распознавать яды. В этом месяце мы разбираем токсины, влияющие на органы чувств, — она обвела рукой класс, заставив обратить внимание на густой синий дым, валивший из котлов. Стояла жуткая вонь. Какие же чудеса творит одна ягода сушеной рябины, брошенная в незаконченный успокаивающий отвар. — Вот так ворвавшись в кабинет, вы могли серьёзно пострадать.              — Хочешь сказать, что ты меня спасла, да? — заплытое лицо вдруг преобразилось в добродушный, но уродливый оскал. — Заня-ятно. Хвалю за реакцию.              — Вы успели вдохнуть пары. Лучше провериться у медведьмы.              Оккюменционные щиты напряглись, восприятие размылось — Василиса чувствовала, что почти убедила тупоголового болвана.              — Что-то я не помню, чтобы в моё время изучали токсины на втором курсе.              — Благодаря Тёмного Лорду у нас появилась возможность внести в учебную программу изменения, — немного восхищения в голосе, едва ощутимого. Все, кто не входил в её близкий круг, уверены — Лаванда Браун не умеет в эмоции.              Первые полгода ещё как-то скрывалось, мол, это новый Министр такой умный, но сейчас и последняя крыса в Лютном знала, кого благодарить за новую реальность. Пожиратели тоже перестали притворяться аврорами, являя себя на улицах в масках и с неприкрытой меткой. Поэтому сказанное вслух спасибо Лорду не навлекло бы бед от правительства, как могло бы произойти раньше.              — Верно говоришь, это всё благодаря Его милости, — Пожиратель осмотрел ряды и недовольно почесал нос — воняло сильно, пузырь помогал мало — Василиса не старалась при его создании. — И кто тебе такой умной преподавать разрешил?              — Это решение принял лично директор Снейп.              — Снейп, значит, — Василиса с едва скрываемым нетерпением наблюдала, как Пожиратель развернулся и покинул кабинет. — Я ещё зайду.              Дверь захлопнулась. Поверх легли чары отвлечения внимания и магический замок. Страх, сжимающий когтями внутренности, отпустил.              — Приношу извинения за испорченные зелья, — обратилась Василиса к ученикам. — Видимо, нам действительно придётся изучать токсины.              Дети смотрели на неё, как на Моргану во плоти. Суетились, шептались о чём-то, скрывали улыбки за растопыренными пальцами. Василиса, загубившая их работу одним взмахом руки, смиренно позволила нарушать дисциплину, пока выводила на доске новую, оправдывающую её ложь, тему занятий.              А в начале третьей недели — в начале третьей недели Лаванду узнали в коридоре. Она вела седьмые курсы на пару, когда остановивший их для проверки мерзкий тип, похожий на ободранного и жалкого наркошу, с кривой спиной и редкими седыми волосами, протянул в её сторону руку и сказал: «Да ты же дочь сучьего Хенрика».              Идеальный мир, подконтрольный Василисе, рухнул. Рассыпался крошевом, осколки усеяли пол, и она прошлась по ним мягкой подошвой, раня ноги. Никто никогда не поднимал тему отца Лаванды, и что может быть хуже, чем услышать его имя из уст сторонника Пожирателей Смерти. Когда сам Хенрик был — Пожирателем Смерти.              — С чего вы взяли? — спросила Василиса, будто Браунов в Британии сотни, а Хенриков — тысячи; будто она не чувствовала себя одновременно побеждённой и уязвлённой; будто за её спиной не гремел гром зарождающихся домыслов.              — Я его морду хорошо запомнил. Жена моя на него заглядывалась, — он ухмыльнулся, обнажая жёлтые зубы. — Улыбочка эта, манеры, волосы зачёсанные. Хорошо, что сдох.              Василиса ничего не ответила — повела толпу дальше. Громко колотилось о рёбра сердце, во рту пересохло — в этот раз, кажется, пронесло. Так близко к провалу. Если бы остальные узнали, её авторитет, её распланированная жизнь…              — Ну ничего, — донеслось ей в спину, — папаша твой верно служил. И ты послужишь.              И разверзся ад. Новость распространилась, как лесной пожар. Огонь никто не тушил — только распаляли, ветром разносили по замку. На следующий день вся чёртова школа знала, что условно-светлые Брауны, оказывается, выступали на стороне Тёмного Лорда. Пошли шепотки: не удивительно, что Лаванда попала на Слизерин, наследство взыграло в ней, передались идеалы родителей. Ида была мертва, не ей опровергать слухи, что только множились в обществе — она уже не докажет обратное, а Василиса ничего не могла сделать. Бессильно наблюдала, как школьники, ранее относившиеся к ней нейтрально, начали плеваться в спину, поливать помоями человека, защищавшего их от пыток. И вдруг вспомнилось, что Лаванда не просто префект школы, она неприветливая, злая и легко впадающая в бешенство слизеринка. Пререкающаяся с преподавателями, чрезмерно гордая и нелюдимая эгоистка. Всё чёрное, всё грязное, всё тщательно скрытое — осветило Люмосом Максима.              Нужно было действовать на опережение, самой пустить слух, направить в нужное русло мнения, но Василиса настолько растерялась, погребённая волной ненависти, что ничего не сделала. Только наблюдала, вмиг обессилевшая, как мир обнажает в её сторону клыкастую пасть. Конечно, это привело к проблемам. Привело к недопониманиям и излишней подозрительности. Другие Пожиратели вдруг тоже вспомнили некого Хенрика, и когда Василиса на прямой вопрос ответила, что ничего не знала об отце, ей никто не поверил. Василисе никто не верил. Вся её жизнь, все поступки перекрылись даже не её наследием.              Пришлось приспосабливаться. Пришлось смириться. Оказалось легко убедить себя, что вот это — отношение, презрение, взгляды в спину — было ожидаемо с самого начала. Просто Василиса забылась, растворилась в следующих за плечом успехах, не предугадала, не предотвратила, не досмотрела. Нужно было пить больше Фелициса, лучше контролировать эмоции, меньше влезать в чужие дела. Только стало слишком поздно. Когда Василиса отбивала первашей у Пожирателя, то услышала что она «вёрткая», потом — что «услужливая, как отец». Амикус, спалив её с бокалом вина, при всех сказал: «Гены не пропьёшь, да?», а Алекто, притащив на урок очередного магла, лично приказала ей не отводить взгляд, пока тот не испустит дух. Василиса без мыслей наблюдала, как мужчина — офисный костюм, аккуратная стрижка, обручальное кольцо — корчится от боли на каменном полу и чувствовала, как что-то внутри — под рёбрами, у самого сердца — мучительно рвалось на куски.              Становилось легче лишь в Выручайке. С палочкой в руке и в полном одиночестве, разрушая созданные комнатой манекены, подобия живых мишеней — лишь тогда Василиса чувствовала спокойствие. Хоть какое-то умиротворение. Пропало желание добровольно дежурить, следить, чтобы дети не попали в беду. Не хотелось держать лицо. Никаких планов, идей, мыслей. Только умиротворение — и разрушительная магия, подвластная её воле.              В третью пятницу месяца — двадцатого числа — у Василисы случился день рождения. Точнее, случился он у Лаванды Браун, но она сознательно запретила себе отдаляться от значимой даты — лишь бы не вносить многочисленные изменений в нумерологические расчёты, завязанные на построении карты судьбы. У неё не было ожиданий или желания праздника — атмосфера не располагала к радости. Но девочки оказались другого мнения: после пар, оставив Драко следить за порядком, они затащили Василису в комнату, где их ждали дорогой десертный ликёр и валлийские кексики на закуску. В воздухе плавали мыльные пузыри, пахло чем-то сладким — кажется, мармеладом. Они провели беззаботные два часа, шутя шутки, говоря о глупостях и наслаждаясь выпивкой. От довольства распирало изнутри, щёки болели из-за частой улыбки. И всё вдруг хорошо, легко и прекрасно. А потом — потом в комнату ворвалась Алекто Кэрроу. Пожирательница посмотрела Василисе в глаза, сказала: «Ты пренебрегаешь обязанностями», — и швырнула Депульсо.              Разлетелись осколками бокалы — элегантные, расписные, ужасно красивые. («Это подарок Дафны, — подумала она отстранённо, — это был подарок Дафны»). Разметало по комнате кексики, пролился ликёр. Внутри Василисы — порвалась на клочки с трудом найденная гармония. («Они старались ради меня, а эта шваль…»). Алекто ухмыльнулась, бросила в лицо: «Дежуришь ночью», — и ушла.              Хлопнула дверь. Восстановились защитные чары. Василиса осмотрела погром, отлевитировала уцелевший бокал в сторону и, едва отдавая отчёт своим действиям, сорвалась к выходу. Панси среагировала первой — связала её Инкарцеро: верёвки впились в ноги и руки, поползли к шее, сдавили грудь. Пытались удержать, только пытались — верёвки вспыхнули, тлея на глазах. Трейси кинула Силенцио, но что немота, когда Василиса творила без палочки, голой волей разрушала дуэльные залы. Магия трещала — хвост гремучей змеи, пока по полу — густой мрак, а на стенах — иней. Дафна колдовала барьер.              — Да вырубите вы её! — закричала Трейси. Она объединила силы с Мили: их Остолбеней был недостаточно силён, чтобы оглушить — но его хватало, чтобы удержать Василису в комнате. Василиса же — Василиса хотела крови, и охватившая с головой ярость — животная, чужая, чуждая — бурлила, толкая в спину.              Хрустели под ногами осколки. Дафна протянула к ней руку. И вскрикнула.              Время застыло. Всё злое схлынуло — волной. Давление магии исчезло — и девочки, отойдя на пару шагов, опустили палочки. Василиса оглядела погром, махнула руками, приводя в порядок комнату. Избавилась от последствий своей несдержанности. Извинилась. Сказала, что хочет прогуляться. Подумать. Протянула Дафне пузырёк с восстанавливающим зельем — она ранила, ранила её, ранила — и, никем уже не сдерживаемая, вышла прочь.              Василиса не думала, что так разозлится. Что не сможет совладать с собой. Редко ведь позволяла себе подобную роскошь — злиться прилюдно. Рвать и метать. Обжигать магией, щедро расплёскивать её, не сдерживаясь — и даже не в дуэльном зале. Ей действительно необходимо подумать. Дать себе время переварить, успокоиться. В желании разорвать Алекто на куски не было ничего сознательного. Могла ли она остановиться? Остановилась, если бы захотела? Погрязнув в раздумьях, Василиса не вернулась в комнату — и дежурила до самого завтрака.              В последних днях января Снейп срочно вызвал Василису к себе, где передал в её руки ошеломлённого Драко. Директор исчез в камине, и она осталась в его покоях, растерянная, смаргивающая остатки сна — на часах было давно за полночь. Драко бил озноб, руки дрожали, одежда покрыта кровью. Василиса аккуратно усадила его на диван, запуская диагностическое — слава Богу, кровь принадлежала не Драко. У него выявилось лишь слабое истощение из-за стресса, онемевшая меченая рука и наливающиеся на горле синяки. Василиса помогла выпить успокоительное и осталась на всю ночь, охраняя чужой покой.              Оказывается, Тёмный Лорд устроил рейд на деревушку, в которой соседствовали волшебники, сквибы и некоторые маглы. Пожиратели стёрли её с лица земли, кого не убили сразу, того запытали и отдали на съедение оборотням. Драко, как обладатель ЕГО знака, обязан был присутствовать. Уже потом, успокоившись и выпив предложенный коньяк, он рассказал ей, как пытался помочь мужчине сбежать — и как пришлось защищаться от его кулаков, вырываться из удушающей хватки, потому что пожирательский ублюдок не мог быть хорошим. Не мог сочувствовать. Не мог не хотеть чьей-то смерти. Драко, испуганный, страшащийся причинённой боли и последствий своего неповиновения, лишь защищался — и не рассчитал сил.              Драко быстро пришёл в себя. Или удачно сделал вид. Не отвечал на вопросы, смотрел хмуро, кривился. Избегал прикосновений. Поблагодарил тихо за поддержку и притворился, что ничего не произошло. Будто его жизнь не пошла трещинами. Будто ему не пришлось убить человека, чью жизнь пытался спасти. Василиса понимала, почему он дистанцировался, но всё равно беспокоилась.              Василиса сама утопала в проблемах. Делала вид, что всё случившееся — бесследный, не повлиявший на неё пшик. Только вот люди вокруг продолжали говорить, учителя — коситься, а ученики — открыто избегать. Количество заказов на вино сократилось, дважды приходили письма с угрозами. Пожирательская дочь, слышала она в коридорах и чувствовала, как чужое прошлое уничтожает её настоящее. Не удивительно, что после новости о проникновении — хоть и неудачном — в поместье, Василиса стала остро реагировать на любую мелочь. Вглядывалась в лица, вслушивалась в разговоры, искала подвох. Сходила от подозрений с ума.              Но ведь остались ещё люди, которым Василиса доверяла. Или думала, что доверяла. Как-то вечером, собравшись в дуэльном зале, друзья спросили, почему же она не поведала о такой важной части своей биографии. Почему умолчала об отце. Василиса правдиво ответила: «Я не считала важным сказать», — и, наблюдая, как меняются выражения лиц, решила, что это была последняя честность с её стороны. Ничего такого, но. Ей вдруг почудилось осуждение — в улыбках, словах, шутках и смехе. В подначиваниях и обсуждении планов на завтра — сквозящее неодобрение. Не обвинение во лжи, но едва ощутимый укор. Забытая на голове тиара мягко пульсировала.              Василиса заставила себя действовать. Травила вино Кэрроу — и никому об этом, конечно же, не рассказала. Пила, чтобы было лучше, чтобы дышалось, чтобы открывались утром глаза. Написала Барти записку из трёх слов «следи за Садом» и не отвечала ему днями. Игнорировала шёпот, не смотрела в глаза — только прямо и вбок, пока окклюменционные щиты, вывернутые наизнанку, едва касались чужих сознаний, ощупывая, улавливая эмоции. Это тяжело, это больно, голова — бетонный шар на плечах, но именно бдительность спасла Василису от Круцио в спину. Время — далеко за полночь, ей снова приказали патрулировать школу, и кто-то захотел воспользоваться возможностью. Чужое предвкушение — лавовые брызги для уставшего сознания. Она уклонилась, мраком скользнула по стенам, с рук рвалось проклятие — разъедающее, болезненное, почти что смертельное — это месть, это боль, это накопленная обида, — но никого не было. Коридор — эхо её шагов, шелест одежды, громкое дыхание и азарт битвы — пуст. И Василиса решила, что старается недостаточно.              Новость настигла её последней. Просто так получилось: Василиса, сосредоточенная на разговорах Пожирателей, не сразу заметила изменившееся настроение толпы. Просто так получилось: Василисе предъявили за малодушие, когда она спросила о причине чужого горя. Она не знала Энтони Рикетта, поэтому информацию о нём восприняла с оттенком мрачного веселья. Неизвестно откуда взявшегося, но — веселья. Хаффлпаффец, загонщик, выпускник девяносто четвёртого. Полукровка. Был пойман при пересечении границы и казнён. Следом — приговорён его близкий друг Малкольм Прис. Им было по двадцать — едва оперившиеся птенцы, чьи жизни — бескрайний горизонт — несправедливо оборвали.              Василиса всегда умела притворяться, что ничего не происходит. Закрывать глаза на мелочи, на важное, на необходимое — игнорировать очевидное. И, в попытках разобраться с окружением и своей грёбаной жизнью, как-то так получилось, что она увеличила дозу Фелициса. На один глоток больше — какой вред от одного глотка? Конечно, быть расслабленной — а, значит, подвыпившей — ей нравилось больше, но концентрация, та сфокусированность, которую ей давала жидкая удача, была намного важнее. Полезнее. Она осознала это после нескольких покушений в тёмных коридорах (никаких свидетелей и следов нападавших) и двух суток беспрерывного патруля школы, когда каждый шаг отслеживался Пожирателями.              К сожалению, она не могла закрыть глаза на всё — и в какой-то момент оказалась в безвыходной ситуации. На полу свернулась кудрявая гриффиндорка Ада. Над ней, безумная и жестокая, стояла Алекто. Минимум трое, сокрытые чарами, наблюдали — их едкое предвкушение жгло ментальные щиты. Напасть сейчас и проиграть в неравной битве или победить — она бы победила, уверена Василиса, она бы разорвала их на части, — но не спасти ребёнка.              — Подчиняйся, — рассмеялась Алекто, — это у тебя в крови.              В крови Василисы алкоголя больше одной промилле, токсичные последствия жидкой удачи и, скорее всего, повышенный холестерин. Зная себя, она допускала, что могла поднять руку на ребёнка — не то чтобы намеренно, но. Иногда злость брала своё. Но она не пытала бы невиновного.              — Мне сделать это самой? Не в состоянии справиться с такой мелочью?              Позволить Алекто пытать — это дать ей нанести непоправимый ущерб. Поэтому Василиса, не видя другого выхода, решила разыграть спектакль. Палочка скользнула в мокрую ладонь. Вот бы хватило умений. Вот бы не дрогнула рука.              «Империо. Когда я скажу “Круцио”, ты закричишь от несуществующей сильной боли».              — Круцио.              Толк от занятий окклюменцией всё-таки был. Ментальное внушение сработало, как словесное. Красный луч — всего лишь декорация, маленькое воплощение силы — сымитировал непростительное. Василиса не хотела причинить боль, а слова, не напитанные магией и желанием, так и остались словами. Никто ничего не заподозрил.              Так прошёл февраль: в попытках отбить детей и отбиться самой от внезапных дежурств. Дважды она пряталась в Запретном лесу, сбегала в опасный мрак к затаившимся хищникам и кричала, щедро расплёскивая магию. Одичавшие корни Сада напитывались её силой и приносили вести, знакомым шёпотом успокаивая нервы. Старшая палочка всё чаще оказывалась в руке, а Феликс Фелицис — в желудке. В голову приходили неприятные, навязчивые мысли: а что, если бы она сварила удачу намного раньше? Что, если бы уберегла Драко от — от того, что он чуть не умер на её руках? Могла ли удача помочь ему тем летом, когда Тёмный Лорд поселился в родовом поместье Малфоев? Мучила себя незнанием, упущенными возможностями. Возможностями, которые были прямо под носом — и Василиса не воспользовалась ими, потому что просто о них не подумала.              Не только Василиса выгорела. Дорогие ей змейки хотели развеяться, на один вечер притвориться, что они обычные, даже близко не относящиеся к аристократии подростки с банальными потребностями — напиться, повеселиться и сбежать от ответственности. Василиса легко поддержала идею Блейза выбраться в магловский мир — слишком уж быстро теряла берега, не давала себе и месяца в здравом рассудке. Забила на опасность, собственные тревоги, правила. Распланировала их небольшое путешествие, отметила, куда им стоит зайти, какие места посетить — будто они дружно надели розовые очки и увидели лишь милосердный к ним девяносто первый год, без тирании возродившегося Лорда.              Но они не учли, что покрывший школу сигнальный барьер охранялся, как неприступная крепость. Не знали, что, отойдя от Хогвартса, на них набросятся десятки дементоров. Это было глупо, по-гриффиндорски безумно и непродуманно. Отчаянно. Они забились в угол, укрытые одним щитом Патронуса — Василиса молилась, чтобы ей хватило сил. Она не вспоминала хорошее — лишь всем сердцем желала, чтобы её друзья выжили. Проклинала момент, когда поддалась на уговоры. Когда решила, что неполноценность заклинания для неё позволительна. Впервые за годы — молила о помощи. Василиса разносила мысленный крик волной, взывала к чужому разуму, в реальности лишь стискивая зубы до онемения, до болезненной судороги, до невозможности сделать вдох.              Их вытащил Снейп. Может, откликнулся на её беззвучный вопль — по сознанию прошла горячая волна его беспокойства, — или, наконец, подоспел на сигнал о нарушении целостности барьера. Твари разлетелись с визгом — его Защитник, призрачная лань, тускло мерцал. Согревал и успокаивал. Вернулось ощущение собственного тела — силы исчезли, как по щелчку. На секунду, всего лишь на одну — можно было расслабиться. Василиса пошатнулась, наклонилась вперёд и, не ослабляя хватки на палочке, уцепилась за протянутые руки Снейпа. Он стоял уверенно и твёрдо, держал крепко. Василиса наклонилась ещё немного — две, три секунды слабости — она чувствовала тепло живого тела, давление пальцев на локтях и медленно приходила в себя.              Директор в целости и сохранности довёл их до гостиной. Не задавал вопросов, не читал нотаций. Оглядел их потрёпанный вид — как Дафна крупно дрожала, как Драко пытался обнять себя, как Блейз держал их за руки, как все они стояли за неестественно прямой спиной Василисы, — и отпустил.              О произошедшем никто не узнал, но Василиса чувствовала себя проштрафившейся малолеткой — поступить так опрометчиво, не подумав о последствиях, мог только подросток. Она так ненавидела себя в этот момент, так сильно корила, презирала. Василиса никогда, никогда ещё не сталкивалась с таким количеством дементоров — и не была готова к последующим за ними болезненным воспоминаниям, ужасным, горьким, давящим. Никогда не была настолько уверена в собственном конце.              Василиса всё продолжала корить себя, а потом — потом пришли кошмары. Чернильная — знакомая незнакомая — фигура в проходе. Растерзанные тела, пустые лица, пропитавшая одежду кровь. Разодранная глотка, переломанные ноги, волчий вой. Бесконечное падение с Астрономической башни. Сотни кружащих дементоров против её неполноценного Патронуса. К Василисе пришёл страх бессилия. Ужас от осознания, что кто-то может быть сильнее, могущественнее. Нарастающая паника из-за нападений — ни разу она не поймала виновных. Будто кто-то издевался, прятался так хорошо, что Василиса задумалась — может, это воображение играет с ней злую шутку? Может, все её проблемы — надуманны и незначительны, и она ищет зло там, где его нет. Или — ещё хуже — они хотят, чтобы она так думала. Хотят, чтобы Лаванда Браун — дочь Пожирателя Смерти, богатая сирота без единого взрослого на своей стороне, одинокая и никому не нужная — тронулась умом.              А в марте поджидал кошмар наяву. Кэрроу узнали — каким-то волшебным, не иначе, образом, — что вино травили, и у них совсем сорвались тормоза. Слишком самоуверенно с её стороны, но Василиса никогда не планировала попадаться. Считала себя чересчур умной, неуловимой. Только вот отчего-то они косились именно на неё, пытались подловить. Василиса подозревала, нет, знала, что за ней следят: не только патрулирующие школу отбросы, но и ученики — крысы, прячущиеся от наказания за её спиной, докладывающие о каждом шаге, слове. Вот уж точно, пригретые под сердцем змеи. Василиса успокаивала себя простыми, всегда действующими словами: плевать на других, они ничего не значат. Пусть следят, ублюдки, она всех их достанет, прижмёт к стенке, вырвет языки, если потребуется. Василиса не могла позволить себе и дальше быть милосердной. Не сейчас.              Кэрроу, пользуясь властью заместителей, стали изводить приказами и пытками, наказывали за любую мелочь. И Невилл, как назло, перестал скрываться от надсмотрщиков, начал выступать публично, перечить новой власти, говорить вслух опасное: «Гарри Поттер вернётся». Подбивал остальных бороться, действовать. На это — не изменить патруль, не навесить чары отвлечения, не прикрыть спиной. Не взять вину на себя. Василиса могла помочь укрыться, но защищать в открытую — больше нет.              Она училась на своих ошибках — не хотела ввязываться в чужую битву, получать за кого-то не шишки, а побои. Конфликт между Дамблдоровой Армией и Пожирателями вышел на новый, опасный уровень. Дети стали называть себя последователями Ордена Феникса, вешая на себя мишень. Ни одного слизеринца не было среди этих детей — у змей шла своя война, холодная и жестокая. Яркие споры, всеми привычные, больше не разгорались в гостиной, а если и зарождались, то лишь на пару звонких, но обезличенных фраз. Слизерин потерял часть себя: тот самый — Губрайтов — огонь, что они хранили, погас. И причина была не в том, что споры вдруг потеряли актуальность, — они были нужны, как никогда, — а потому что дети боялись выразить собственное мнение. Стукачи, шпионы, трусы — неизвестно, кто из близких кинет Империо в спину. Кто наложит Круцио во время показательных пыток. Кто укажет пальцем, повесит вину, спасая шкуру. Кто, улыбаясь в лицо, предаст.              Василиса не смогла стерпеть, когда Невилла заперли карцере. Он, глупый, мог быть и поосторожнее, не кричать в Большом Зале, что власть Пожирателей скоро закончится. Ей не дали вскочить прямо там, под взглядами всей школы, не дали наброситься, разорвать на куски тех, кто волок Невилла из Зала. От бешенства перед глазами плыло, дыхание перехватывало, и Василиса осознавала лишь — слепое и дикое — желание причинить боль.              Она понимала: Невилл дарил надежду отчаявшимся, показывал, что сопротивляться ещё можно и нужно, что ничего не кончено. Но Василиса бы предпочла, чтобы этим занимался кто-то другой, не её сумасбродный друг-гриффиндорец, с пунктиком на справедливость, жертвенность и геройства. Василиса чувствовала вину. Не знала, правда, за что — но изнутри грызло, неприятно тянуло. Она раздумывала, пробираясь под чарами сокрытия по тёмным коридорам, в чём могла ошибиться — ведь всё делала правильно. Не о чем сожалеть. Не о чем горевать. Но откуда тогда чувство неправильности?              Карцер находился в подземельях, не так далеко от входа в гостиную. (Стоило задуматься, кто занимался планировкой, если решил, что держать провинившихся и, возможно, пленных рядом с детьми — хорошая идея, но Василиса разучилась задаваться вопросами, когда дело касалось логического мышления магов). Чуть вглубь, потом налево, вниз по лестнице, две решётки, амбарный замок на железной двери. Холодный каменный пол со следами засохшей крови, грязные тряпки в углах, дыра вместо туалета, тухлый воздух — домовикам запретили здесь убираться. Василиса нашла Невилла закованным в кандалы, избитого и тихо скулящего. Она не думала, когда рванула к нему. Мысли — месиво, сознание — крошево. И, конечно же, не заметила притаившейся под чарами Алекто.              Василиса очнулась там же, окоченевшая, с пульсирующими от боли висками. Рядом суетился, бормоча что-то под нос, Филч. Он растолкал её, помог сесть — тело трясло, руки не слушались — и, придерживая за плечо, дал выпить отвар. Напиток согрел изнутри — она не представляла, сколько прошло времени. Просто так получилось: когда Круцио длилось и длилось, перевалило минуту, третью, шестую — Василиса отключилась от тела, спряталась в подсознании, сбежала от боли. Это оказалось легко — легче, чем ожидалось. Позволить себе переступить через внутренний барьер, укрыться за щитами — и ждать. В тишине, в блаженном неведении — дрейфовать, не ощущая времени. Не чувствуя ни-че-го. Ощущения оказались во много раз лучше, чем сон в Саду.              Невилла продержали в карцере несколько часов, но не позволили дождаться пробуждения Василисы. Она не уверена, как он видел происходящее: несмотря на попытки сдержаться, наверное, она кричала, билась об пол, но потом — пустота. Сразу ли Алекто поняла, что староста отрубилась, или продолжала пытать безвольное тело — Василиса не знала. Не хотела знать и, тем более, спрашивать. Всё болело, мышцы ощущались каменными — как непроходящая судорога, от которой хотелось сжаться в комочек и хныкать. Не то чтобы Василиса могла себе это позволить — только не за пологом кровати. Желательно — не за пределами поместья.              Василиса всё-таки послушала Драко — ему, правда, гордецу, говорить об этом не стала. Она перестала лезть в чужие дела. Заставила себя отвернуться один раз, потом второй — её ли вина, что подростки не могли закрыть рот и перестать нарываться. Появилось больше времени на личное: не отвлекаясь на глупости, Василиса посвятила всю себя зельеварению. Странно, ведь ей, на самом-то деле, никогда это занятие не нравилось. Получалось неплохо, подход свой выработался, но до ингредиентов дотрагивать было противно до тошноты, не помогали даже специальные перчатки. Оставалось резать, давить и измельчать с помощью магии, а при высокой чувствительности ингредиентов к фону — направлять головой волей нож и прокручивать ступку. Снейп видеть это безобразие не мог, Василиса таким образом посылала половину правил к чертям, но сделать профессор ничего не смог — даже вот, детей доверил учить. Может, признал, что не все обязаны следовать советам Мастера, или банально смирился с чужой тупостью. Василису его возможные дилеммы никогда не волновали — и сейчас, спустя месяцы работы, она смогла пересоздать зелье, которое маги обычно принимали с похмелья. Теперь, узкоспециализированное, оно действительно помогало с интоксикацией, а не просто убирало побочные, вроде головной боли и тошноты. Экспериментировала Василиса на себе и Трелони — больше никто из окружения в таких количествах не пил (или пил, но не признавался). Иногда приходилось съедать безоар, иногда — срочно прочищать организм, но Василиса не жалела о потраченных усилиях. Она смогла немного облегчить себе жизнь.              Из-за навалившегося даже такое значимое ощущалось крошечным. Когда-нибудь потом, если Василиса переживёт это беспокойное время, она обратится в Гильдию Зельеваров, предстанет перед комиссией и защитится на Мастерство. Следом докажет и своё Мастерство, посчитав, что не имеет права довольствоваться малым. Но сейчас это не имело значения.              Пожиратели не отказывали себе в наказании тех, кого считали виновными и подозрительными. Амикус, по большей части, плевать хотел на возможных отравителей и мелких нарушителей — его жестокость пряталась за ленью и жаждой плотского удовольствия. «Не отнимай у медведя мёд, и он тебя не сожрёт», — хорошо его описывало. Но из-за своей пассивности он во всём соглашался с Алекто, жаждущей карать. И когда эта сумасшедшая пришла на пару Защиты под предлогом поделиться опытом, он лишь сказал: «Конечно, дорогая сестра», — и, сосредоточившись на очередной бульварной книжке, бросил их на растерзание бешеной суке.              Школьники хорошо усвоили, как себя вести. Соблюдай тишину, покорно кивай, не поднимай взгляд. Если требуют что-то — не показывай страха, сделай молча и быстро. Алекто, заявившаяся на пару, сломала привычный шаблон к чертям.              Их выставили кругом и заставили пытать друг друга. Грифы пытали грифов, вороны — воронов, барсуки — барсуков. Змеи пытали змей. Друзья молча плакали, направляя палочки друг на друга. Никто не сопротивлялся приказу. В голове подростков вертелось: «Если посмею перечить — заставят ли меня пытать всех в этой комнате? Или, наоборот, все будут пытать меня?». У Блейза дрожали руки и взмокли виски — его тряхануло, когда Дафна вскрикнула, — и он провёл ладонями по лицу, скрывая уязвимое выражение. Наблюдать за мучениями близких — и душевными, и физическими — было невыносимо. Но Василиса, поднимая палочку, не рискнула обмануть и применить Империо. Что-то остановило её — глаза Гойла блестели, уголки губ подрагивали в улыбке. Но не мог же он наслаждаться?              Они заставили Василису выйти в центр. Полукругом стояли змейки, у стены теснились остальные семикурсники. Милисента направила на неё палочку — её нижняя губа дрожала, но глаза оставались сухими.              Василиса заставляла себя стоять и не защищаться. Взгляд невольно цеплялся за лица. Дафна отвернулась, Панси прикрыла глаза, Блейз смотрел неотрывно и не моргал, Драко побледнел, а лицо Невилла перекосило от ужаса. Трейси на неё не смотрела, Нотт — смотрел только на Трейси. Алекто не сдерживала предвкушения.              — Чего ты ждёшь, ну же!              — Круцио, — произнесла Мили. Василиса пошатнулась, но не упала. Заряд боли прошиб тело, как нервная дрожь — насквозь, от макушки до пят. Но это не заставило потерять под ногами опору.              — Почему она не кричит? — жаловалась Кэрроу. — Следующий, ты, подойди сюда.              Василиса подняла голову, потирая болящую от напряжения челюсть, и встретила панический взгляд Блейза своим.              Он не сможет, отчётливо поняла Василиса. Только не после Дафны, он не сможет…              Василиса перевела взгляд на Кребба, и он, не дожидаясь команды, вскинул палочку.              — Круцио!              Тело скрутило. Василиса припала на одно колено и захрипела от боли — от боли пыточного, которое желали применить. И тогда она поняла — воспоминания вспышками, выражения лиц, отношения на факультете, — что проебалась.              Дел было много, проблем — ещё больше. Василиса не понимала, должна ли удивляться своей неосведомлённости — так получилось, что Кребб и Гойл, которых она подтягивала на СОВу, которым доверяла учить младшие курсы Защите, в чьей верности и лояльности к Драко не было сомнений — так получилось, что они наслаждались пытками однокурсников. Не было поводов сомневаться, поняла Василиса, потому что она никогда эти самые поводы не искала. Не вникала в чужие поступки, не заглядывала за ширму — не видела сути. Она гадала, как давно это происходит — правда казалась ей такой же резкой и противной, как ноющий зуб.              Март всё длился и длился. Дни, покрытые тиной сожалений, мучительно тянулись. Как-то Блейз нашёл на Астрономической башне нервную, пропахшую табаком Василису — полную воспоминаний: о зелёных вспышках, бьющем в лицо ветре, горизонте из острых елей, — и сказал: «Когда ты делишься с кем-то проблемой, её груз становится легче». Она не выслушала его и не позволила выслушать себя. И только потом, спустя часы в холоде и тишине, вдруг вспомнила: когда-то эти слова, сказанные её — злобным, лживым, бездушным временами — ртом, помогли Блейзу освоиться в их компании. Возможно, помогли найти себя. Но она хотела не этого.              Василиса не корила себя за постоянное, не исчезающее желание спрятаться. Внутри неё закостенела уверенность: прячутся маленькие дети за спинами родителей, они зарываются в одеяла, оставляют включённым свет — так твари из теней не пролезут сквозь завесу, не схватят, не навредят. Дети выросли, а твари пролезли — и снова оставалось лишь прятаться. Теперь ею руководила не злость — животный страх и сжимающее внутренности отчаяние. С таким не совладать, пока держишь спину прямой и втягиваешь до рези живот. Такое не загонишь под кожу, оставив магию петь в венах. Злости, толкающей вперёд, не было, но вот вспышки — никуда не делись.              Выручай-комната принимала Василису любой. Василиса же, ведомая нуждой, могла с закрытыми глазами найти заветную дверь — ноги сами вели её, и путь никогда не занимал много времени, никогда не был опасным и рискованным — ни одного Пожирателя или школьника не встречалось ей, стоило пожелать спрятаться. Иногда Василиса представляла дуэльный зал, иногда — свой кабинет в поместье, изредка — лабиринт с узкими коридорами и низкими потолками. Но пряталась почему-то среди хлама — среди таких же потерянных когда-то вещей, забытых владельцами. Она думала об этом — в тишине, во мраке, без свечей и огоньков Люмоса, — как о попытке забыть себя. Как потеряла себя-прошлую, так и пыталась потерять себя-настоящую. Будто так и должно быть — выронить из рук, забыв, что что-то несла, пройти дальше, повернуть без возможности вернуться. Потеря себя ради собственного же спокойствия.              Этот раз не должен был отличаться: всплеск эмоций, жар в груди, желание выпить. Василиса влетела в Выручайку — крики в спину, приказы, жёсткость на жестокость — и зацепилась взглядом за сотни деталей. Прошёл год. На этом самом месте они чинили чёртов шкаф. По краям осколки стекла и битые тарелки — остались после выброса Драко. Она непроизвольно дотронулась до руки, которую пришлось тогда залечивать: не так сильна боль, как обида, которую она почувствовала. И слепая уверенность: мол, ничего он, ребёнок, мне не сделает. Только вот глупые дети и глупые взрослые часто ранят без причины — всех, без разбору, независимо от близости. Василиса забыла об этом, поверила, что всё хорошо — тем болезненнее оказалось напоминание.              Оно нахлынуло за секунды. Бомбарда за Бомбардой, Конфринго, Бомбарда Максима. Старшая палочка в руке вибрировала, пол под ногами дрожал. Гнев и раздражение, напитавшие собой магию, обжигали пальцы, резали порывами ветра щёки и щиколотки, давили на плечи, гнули до онемения спину — но не находили выхода.              Декрет, запрещающий волшебство в коридорах; декрет, запрещающий драки; декрет, запрещающий собираться в группы; декрет, запрещающий крики и шум. Сертификаты о чистоте крови, гонения грязнокровок, осуждения невиновных, убийства, пытки. Дети, сбежавшие от новых законов в леса, живущие в заброшенных домах, на голой холодной земле, и егеря, охотившиеся на них, убивающие слишком прытких и громких, слишком хотевших жить. Нападающие на маглов оборотни, вышедшие на охоту дементоры. Неизвестность и страх. Проклятия в спину. Боль.              — Я что, делаю недостаточно? — кричала в пустоту, не в силах успокоиться. — До сих пор, до сих чёртовых пор — и недостаточно?!              Забытые вещи кружились, воздух искрил — магия, густая и неуправляемая, бушевала в смерче, и Василиса была его оком. Она смотрела вверх, раскинув руки, будто пыталась объять мир, а в ответ смотрел на неё потолок — нависшая скала, которую она рушила собственными руками, не водой омывала, уничтожая лишь временем, а колола киркой, помазав своею болью. Не было в могучих камнях ни прообраза Христа, ни духовного пития — только неподъёмная могильная плита, закрывавшая собою небо.              — Что вам всем от меня нужно?!              Василиса, не сдерживая себя, заорала — непривычно громко, открыто; не остановилась, когда голос охрип и сорвался, когда перешёл на вой, на скулёж, на плач. Магия выплеснулась — яркими вспышками молний, с грохотом и свистом разошлась волной: разметало горы мусора, лопнули стёкла, разлетелись доски, разорвало ткани и книжки; сорвало с потолка хрустальные люстры, попадали свечи, трещинами пошёл пол. Василиса — в оглушающей тишине и непроглядном мраке, скрывающем разгромленную Выручай-комнату; не способная справиться с собственным нутром; в полном, разрушающем её одиночестве, — горько заплакала. И взмолила — Мерлина и Моргану, Магию, Господа, пожалуйста, Господи, пожалуйста, — о помощи. Но высшие силы оказались, как и всегда, глухи.              Срыв помог привести в порядок голову. Шумящее и беспокойное улеглось, желание бросаться на стены пропало. Злость, обида, недовольство — всё ушло, не оставив после себя даже растерянности. Василиса бродила призраком, пропускала завтраки и засиживалась в клубе зельеварения. Возобновила прогулки вокруг школы, слонялась по теплицам, выбиралась к Трелони, с которой цедила душные — густые и тяжёлые — травяные настойки. И на правила вдруг стало насрать. Василиса больше не попадалась — перестала помогать Невиллу, не вытаскивала его из темницы, в которую тот с завидной регулярностью попадал. Только попросила его все собрания устраивать в Выручай-комнате, в таком месте, в которое не попадёт никто из посторонних. И, из соображений безопасности, запретила говорить себе пароль.              Иногда в голове вертелось надоедливое «гены не пропьёшь», и Василиса задумывалась о Хенрике. Иногда представляла себе, что принимает метку от Лорда — и вдумчиво перебирала весомые причины. Точно не ради семьи, в привычном её понимании. Не ради собственной безопасности. До сих пор никто не угрожал её друзьям с целью повлиять, поэтому Василиса не могла представить, как повела бы себя, направь Тёмный Лорд палочку на Драко или Невилла, если бы взял в заложники Блейза или угрожал Дафне, если бы прознал про Барти и пытал его, заставив наблюдать за его мучениями. Пожирателей — стёрла бы в порошок, но если Лорд лично заинтересуется её персоной? На что бы пошла? Что бы она сделала?              Не у кого было спросить совета. Не у кого просить помощи. И когда кто-то донёс на неё, бесцельно прогуливающуюся возле теплиц, день стал считаться за три. Василиса не понимала, когда начинались и заканчивались сутки. Когда детей нужно было вести на завтрак, а когда на ужин. От недосыпа кружилась голова и горели глаза, от голода тошнило. Ошибиться в таком состоянии — плёвое дело.              — Что-то скрываешь от меня, да?              Алекто нервно расхаживала перед ней, пиная раскиданные по полу пергаменты. Василиса молча смотрела в пространство перед собой, не реагируя на вопросы и гневные выкрики. Позавчера ей не дали лечь спать: заставили всю ночь патрулировать коридоры в компании шумного Пожирателя, с сумасшедшим смехом пускавшим искры из палочки. Вчера приказали следить за нарушившим правила грифом: подростка поставили на колени в Большом Зале, обездвижили и применили профилактическое Круцио. Василиса, вынужденная всю ночь провести с безвольным телом, плохо помнила, как наступило утро.              Наверное, она им мешала. Была слишком гордой, волевой, неконтролируемой. Слишком важной, весомой фигурой. Василиса знала, что её пытаются сломить, подмять под себя, выжать все соки. Василиса понимала, но так ослабла и устала сопротивляться, что могла думать только о покое. О том, как бы прилечь. Как бы закрыть глаза на пару минут. Или десяток часов.              — Ты будешь слушать меня! Круцио!              Она наложила Силенцио. Иногда, теряя себя в непрекращающейся боли, Василисе казалось, что она привыкала к пыткам. Что привыкла к последствиям: к напряжённым мышцам шеи, нервной, пробивающей всё тело дрожи, в мясо стёртым подушечкам пальцев, дрожанию верхней губы. Василиса привыкла страдать, и это было унизительно.              Не помня себя, Василиса сбежала. В поисках утешения ноги привели её к корням Сада, проросшим в Тёмном Лесу. Василиса искала покоя и тишины, но нарвалась на калечащую жадность. Этот Сад импульсивный и дикий, наученный звериному милосердию и людской жестокости, и вдруг пришло понимание, что к ней — создательнице — не испытывали пиетета. Этот Сад, самостоятельно выросший, познавший мир через хищный лес, опутал Василису и не отпускал. Почувствовал слабость, а не привычную силу. Просьбы, требования и приказы игнорировались, а хватка крепла, причиняя боль. Слова и мысли сыпались в пустоту, не достигая сущности. Кожа горела, кости трещали. Василиса, охваченная паникой, применила Инсендио.              (Она помнила, как плавилась кожа, как щекотно стекала сукровица по вискам и рёбрам, как Левиосой её, обездвиженную, удерживали над кроватью. Целительница Макфар хмурилась, протез громко щёлкал, но не заглушал треск — в воспоминаниях ломались и падали на землю сгоревшие ветки. Громкое радио, бессмысленная болтовня Барти, причитания домовушек — ничто не заглушало боль). Не последовало сбивающей с ног кары, не разверзлась земля. Василиса сбежала — снова, — ранив своё детище. И ужаснулась, не почувствовав сожаления.              Ноги держали едва-едва, спотыкались, собирали неровности в каменной кладке. Голова, до пустого переполненная, гудела. Очевидным после этого — найти себя в подземельях, недалеко от дуэльных залов. Сразу после — отдёрнуть руку от Выручай-комнаты, развернуться, будто бесы следовали по пятам, и понести себя дальше. Привычное не работало. То, что латало дыры, успокаивало, помогало смириться и связать болючее в узел — мучительно приелось. Как стоять посреди ничего — скалистые берега Дувра, чернота водной глади Па-Де-Кале, укрытая мраком луна; бездна под ногами, хрупкие кости, бьющий в спину ветер; обглоданные черепа, тошнота на завтрак, тонкие шрамы на скулах; петля под потолком. Цепляться было не за что.              Горгулья пропустила её до первого крика, и Василиса, не чувствуя под ногами ступеней, ворвалась в кабинет директора. Что-то трещало и сверкало, громоздкие портреты нависали над ними, грозясь рухнуть со стен. Снейп стоял близко, заглядывал в глаза, говорил что-то, но она не слышала ни слова. У неё одышка и, кажется, паническая атака. Василиса знала себя, понимала, что не успокоится, пока не окажется в безопасности. В привычном и комфортном месте. Подальше отсюда. Пожалуйста, блять, просто подальше отсюда.              Василиса облизала сухие липкие губы и почувствовала металлический привкус — под носом засохла кровь. Мир, накренённый вбок, плавно сужался и темнел. Едва ощутимо прошлось по телу диагностическое.              — Лаванда, посмотрите на меня.              Василиса, выбитая из оцепенения, вдруг схватила Снейпа за локоть и посмотрела ему в глаза.              — Отпусти меня домой, — попросила она с надрывом; взмолилась, выдавливая слова: — Пожалуйста, отпусти.              На короткое мгновение зрительного контакта гул в голове утих. Ментальные щиты, ослабленные, не препятствовали вторжению. Щекотка прошлась по голове, как короткая судорога. Василиса усилила хватку.              — Жду вас после каникул.              Два шага назад, лёгкий толчок. Камин вспыхнул, и она вывалилась на пол собственного поместья.              Домовушки кричали, Василиса не разбирала слов. Барти — до глупого обеспокоенный и взъерошенный, испуганный и растерянный — придерживал её за плечи, утирал лицо платком, и Василиса поняла, что плакала. А когда осознала — захлебнулась в рыданиях. Она кричала, даже выла; брыкалась, выворачиваясь из объятий; ощущала надлом, и трещины, и противную горечь. Хотелось напиться, глотнуть жидкой удачи, выплеснуть жар из-под сердца, разгромить дуэльный зал. Хотелось пытать и калечить. Хотелось уйти с головой под воду, заморозить её Глациусом и захлебнуться. Или приставить палочку к виску — и позволить себе, наконец, сдаться. Сдаться. Ей давно пора было сдаться.              Пасхальные каникулы прошли в молчании, не пустом и не тяжёлом. Василиса спала, сидела в кабинете, бездумно перебирая бумаги, и смотрела в камин. Барти не сказал ей ни слова, но поступки говорили намного больше — он приглашал к столу, протягивая руку; расставлял шахматы, предлагая сыграть; подставлял локоть, зовя на прогулку; разливал по бокалам вино, прикуривал сигару, ходил с ней на обход территории. Не позволял остаться одной.              Когда из камина вывалился Драко с окровавленным лицом — она не сказала ни слова. Усадила на диван и залечила раны, пока Барти был её голосом — задавал вопросы, подталкивал, немного давил, вытягивая подробности. Удача не всегда сопутствовала Священной Троице — они оказались пойманными в лесах, как многие других до них. Василиса не отреагировала, когда услышала про пытки Грейнджер, про дуэль, побег. Не стискивала зубы, представляя, что сделал бы Лорд с её другом, не отправь его сюда Нарцисса. Лишь слабо притянула к себе и, не заметив сопротивления, крепко сжала в объятиях, чувствуя под ладонями живое трепещущее сердце. А, когда отпустила, вложила в дрожащую руку запасную палочку, которой чуть меньше года назад убила безоружного старика.              Почему-то больше не хотелось сбегать. Василиса размышляла об этом лениво, словно всё время мира принадлежало ей одной. Не хотелось отворачиваться от неприятностей. Усталость пропитала кости, грызла хребет — но это стало привычным. Когда-то Василиса, такая же истощённая и эмоционально выпотрошенная, раздавала горшки с цветами бабушкам у подъезда, потому что знала, что больше никто о них не вспомнит — ни о растениях, ни о пожилых одиноких женщинах. «Не хочу, чтобы они засохли», — повторяла она, слабо улыбаясь на чужие вопросы, и не отвечала, почему больше не позаботится сама.              Василиса знала: исчезнуть сейчас — признать поражение. Оставить незаконченные дела. Признать себя слабой, а Василиса не позволяла себе слабостей, не таких. Хватало уже уязвимостей, дорогих сердцу людей, каких-то глупых планов, мечт. Она же хотела уехать, они хотели. Посмотреть мир, построить новый дом, пожить для себя. Как давно она делала что-то для себя? Наверное, именно незнание ответа на этот вопрос её и взбесило.              И когда каникулы кончились, когда Драко шагнул вместе с ней в камин, чтобы на другой стороне уверенно встретить взгляд Снейпа своим — Василиса всё ещё молчала. Но то, что она чувствовала, нельзя было и отдалённо назвать смирением. Если раньше приходилось бороться с ситуацией, беситься из-за беспомощности, то сейчас — сейчас, осознавая свой вес и твёрдо держась на ногах, она пришла воевать. Пора, наконец, перестать сдерживаться. Перестать закрывать глаза. Перестать терпеть.              Маленькие глупые повстанцы тоже вышли на тропу войны, воодушевлённые живучестью неумирающего мальчика. Больше половины школьников прятались в стенах, в длинных коридорах без тупиков, в Выручай-комнате. Каждый день кого-то из них пытали. По ночам они писали на стенах «Армия Дамблдора, мобилизация продолжается» и вытаскивали детей из карцера. Утром — насмехались в лицо Пожирателям и принимали побои с нездоровыми улыбками.              Василиса тоже улыбалась, едва заметно, когда пытала. Сила проклятия — щекотка в дрожащих конечностях. Она не подчинялась приказам, не делала то, что от неё требовали, как от старшей старосты. Василиса никогда не наказывала детей.              Поэтому, когда Алекто вызвала её на отработки, Василиса была готова. Смотрела спокойно, слегка наклонив голову, пока жидкая удача напоминала о себе треском в висках и холодными, почти окоченевшими кончиками пальцев. И не так уж и важно, что говорила Пожирательница ей в лицо, не так уж и важно, как и чем угрожала, в чём подозревала. Василиса — месяцы страха и пресмыкания; маглы, замученные ради потехи; плач детей, закованных в кандалы — не собиралась закрывать на это глаза.              — Легилименс!              Василиса не думала — покушения приучили действовать раньше, чем палочка нацелится в грудь. Протего накрыло пузырём, и вспышка чужого безумства едва не сбила с ног.              «Корсет матушкиного платья не даёт вздохнуть, каблуки туфель стёсаны и неустойчивы. На глаза накатывают слёзы, и она видит, влюблённая и ослеплённая завистью, как Мальсибер танцует с другой. Более женственной, более совершенной, более чистокровной. Магически одарённой, сильнее, чем когда-либо будет Алекто».              «Амикус падает, закрывая лицо ладонями — у отца тяжёлая рука, и намного унизительнее, когда он бьёт сам, а не пользуется палочкой. Алекто не смеет поднять головы, цепляется пальцами за длинную юбку. Брат не виноват, он никогда не виноват, но всё равно берёт вину на себя — отец не посмотрит, что она чистая, готовая к бракосочетанию дева, накажет её так, как посчитает нужным. Матушка бы не позволила ему, но матушка мертва».              «Она пытает отца, пока он не перестаёт дышать».              «Брат держит её руки, крепко, сжимает до боли. Его левое плечо — кровавая каша, лоб рассечён, и кровь покрывает лицо липкой плёнкой. Они только что пережили парную трансгрессию после ужасов Азкабана».              «Да как эта девчонка посмела?!»              Василиса вытянула руку — пальцы ласково держали Старшую палочку. Чужая жизнь трогала её не больше, чем бродяги на улицах: что-то, куда не падает дважды взгляд; брезгливость и жалость с высоко задранным носом; безразличие к судьбе червяка. Изнутри потряхивало. Это было предвкушение. Это было ликование. Это было желание причинить боль.              — Силенцио, — и сразу после, лёгкое и желанное: — Круцио.              Алекто корчилась. Билась об пол, царапала себя ногтями, извивалась. Поражённая проклятием, она даже не могла дотянуться до палочки. Не могла побороть боль.              Василиса наблюдала с учёным интересом. Так закипает в котле зелье, так плетётся вязь защитных чар, так в дымке благовоний угадываются образы, предсказывающие судьбу. Так корчится, подвергаясь пыточному, человек.              Возможно, она могла — на какой-то короткий, полный довольства момент — понять, что же чувствовал Тёмный Лорд, держа в страхе своих последователей и всю Магическую Британию. Что чувствовал тот, кто вырвал себе право на совершение многочисленных безумств. Тот, кто сказал миру: я здесь, и я могу. Впервые она задавалась вопросами, сравнивала — и не находила существенных различий.              Василиса, сплошная вкрадчивость и жестокая любезность, спросила:              — Как думаешь, ты продержишься дольше, чем твой отец?              Магия в венах пела. Алекто безмолвно кричала. Первый Обливиэйт Василисы получился безупречным.              И вот так — так действительно стало проще. Василиса устала от побегов и пряток, устала придумывать ложь достаточно правдоподобную, чтобы спасти кого-то маленького и глупого. Устала чувствовать боль в мышцах, терпеть кошмары, справляться с нервным тиком. Её «сейчас» — резкие слова, несдержанность, усталость; жар собственной магии, загнанной под кожу, сдерживаемый остатками благоразумия — и холод палочки, не покидающей её цепкой хватки. Василиса была на грани — на одной из небесконечного множества граней. Махнуть бы рукой и наслать на них лёд проклятого Глациуса, махнуть — и послать жар Адского огня. Вот бы замахнуться — и ударить, с силой, чтобы в мясо разодрать кулаки, чтобы под ногтями засохла кровь, до дрожи в коленях стесать мыски туфель. (Иногда голос в голове — вкрадчивый и по-юношески приятный — мягко нашёптывал: «Как они глупы. Разве можно хоть на мгновение выпускать оружие из рук? Доверчивые дураки, не способные заметить опасность под своим носом», — и Василиса соглашалась с ним, оглядываясь на окружавших её слабаков и трусов). Будь контроль хуже, а воля слабее — спалила бы подземелья. Ввязалась бы в битву, заведомо проигранную. И, может, выжила бы сама, но ценой — о, это стоило бы ей всего.              Неповиновение принесло больше проблем, но теперь она поднимала палочку, а не склоняла голову. Каждый раз, стоя над поверженным жалким ублюдком, истекающим соплями и розовой от крови слюной, Василиса улыбалась. Училась применять Легилименс, доводила до совершенства Обливиэйт. Власть плыла к ней в руки, и как приятно было возвышаться над теми, кто отдавал ей приказы. Как приятно было наказывать собственных мучителей. Как приятно было пытать.              Что-то внутри неё ликовало. Что-то — брезгливо кривилось, отворачивалось от происходящего. Империо — самое простое, самое привычное ей Непростительное — и Круцио срывались с палочки, как безобидный Темпус. И всё будто бы было нормально: Василиса учила детей Зельям, следила за дисциплиной, планировала поставки и подготавливала контракты для заграничных заказчиков. Только тренировалась она теперь не в Выручай-комнате, а в школьных коридорах, где проигрыш означал смерть. Или — что-то похуже смерти.              К ней вернулась уверенность. К ней вернулась власть. В сторону Василисы боялись смотреть, сплетни и домыслы сделали новый виток, но никто не знал, что действительно происходило за закрытыми дверьми кабинетов и на обходе после отбоя. Она вложила в голову Пожирателей подозрения, что среди них есть предатель. Заставила их оглядываться, подозревать и нервничать. Разбрасывалась проклятиями, подсыпала яды. Помимо прочего — превратила мозг Алекто в дуршлаг. Настоящие осознанные поступки взрослого человека: причинить боль в ответ, зная, какую ответственность придётся понести. Проблема в том, что Василиса устала быть ответственной. Ей хотелось простых, в меру эгоистичных вещей: пусть они заплатят; пусть мучаются вместо меня; пусть заткнутся и делают так, как хочу я. Взгляд Снейпа преследовал её в Большом Зале, но Василиса ни разу не посмотрела на него в ответ.              Глупые аристократы продолжали играть в свои глупые игры. Василиса вспоминала слова Трейси, сказанные в недо-предсмертном откровении, кривила в презрении рот и продолжала идти вперёд. Василиса не подчинялась правилам, не соблюдала вековые устои. Культивировала в себе чувство значимости. Василиса осознанно выбрала быть исключением: снежной бурей за окном обветшалого дома, внезапным штормом, чтобы волны выходили за линию берега и переворачивали корабли. Она перестала бояться последствий.              Василиса перестала бояться — но стали бояться другие. Иногда её останавливал Драко, иногда вылавливал после пар Блейз. Невилл тянул за собой на башню с механизмами и, пока настраивал радио на партизанскую станцию, рассказывал об успехах Ордена и о прокравшейся обратно в школу Лавгуд, осторожно спрашивал о самочувствии. Через какое-то время, заметив в вопросах друзей закономерность, Василиса поняла, что они обсуждали её между собой. Что они обсуждали её за её спиной. Это не должно было удивить или шокировать, но что-то назойливое и въедливое подсказывало, что это плохо. Что они не одобряли её поступки и поведение. Будто Василиса делала что-то в корне неправильное. Глупости, ведь на самом деле она была единственной, кто делал хоть что-то полезное. И не то чтобы она стала их избегать. Просто вспомнились взгляды, когда друзья узнали о Хенрике, их разочарование, повисшее в воздухе неодобрение. Василиса уже ошиблась в Креббе и Гойле, значит, могла ошибаться и в них. По какой-то причине эта мысль принесла больше облегчения, чем ополовиненная бутылка хереса.              Одним поздним вечером, когда свет выключили, а проверяющие пересчитали студентов, Дафна отодвинула полог кровати и, не спрашивая разрешения, забралась к Василисе в постель.              — Сон не идёт?              Обычный вопрос. Нейтральная тема, не затрагивающая личное. Приглашение к разговору, который приличия позволяли проигнорировать.              — Нет. Лаванда?              Василиса подняла взгляд от запретной книги. Сон не шёл и ей. Люди, которых она считала проблемными, всё ещё назойливо дышали. Как легко раздражали враги, когда их жизнь зависела от двух слов и проблеска желания.              — Что-то случилось?              Потому что переживать было не о чем. Дафна, благодаря своему наследию, своей истинной чистоте, была в безопасности.              — Я беспокоюсь.              Если это учителя — с ними можно договориться. Если Пожиратели — можно проклясть и внушить правильные мысли. Если же это ученики позволили себе…              — Я беспокоюсь о тебе.              — Что? Обо мне? — переспросила Василиса. — Не стоит, у меня всё хорошо.              Сила, власть, страх — в кои-то веке у неё всё было хорошо. Правильно. Так, как и должно быть. То, чего она заслуживала по праву рождения. То, что могло принадлежать только ей.              — Ты помнишь, когда мы в последний раз разговаривали?              — Конечно. Сегодня, на вечернем чаепитии.              — Лаванда, — она посмотрела ей в глаза, лицо серьёзное, ни тени улыбки. Будто что-то было не так. Будто с Василисой что-то было не так. — Это было три месяца назад. Мы больше не собираемся перед сном. Мы не разговариваем. Ты не сказала нам ни слова со своего дня рождения, помнишь?              Василиса легко рассмеялась. Несколько секунд искреннего смеха — как после хорошей шутки.              — Это не так, — сказала Василиса с уверенностью человека, который никогда ничего не забывал. Нет, не так, раньше она многое забывала. Недели, месяцы, годы жизни. Могла ли она ошибаться? Или это тоже: — Неправда. Зачем ты лжёшь мне, Гринграсс?              Контраст имени и рода резал уши. Василиса не знала, почему говорила — почему выплёвывала слова со злостью и издёвкой. Это же Дафна. Это же её Дафна. Что изменилось?              Дафна не выглядела удивлённой или оскорблённой, только продолжала смотреть — проницательно, точно изнанку василисину видела.              — Тебе удобно?              — Что?              Василиса чувствовала себя сбитой с толку. Неправильно разозлившейся, без причины взъевшейся. Вернулась головная боль.              — Тиара. Ты собираешься с ней спать?              Рука нащупала в волосах тонкий холодный обод. Странно, Василиса не помнила, когда надела её. Не помнила, снимала ли тиару вообще. Она не чувствовала её веса, как у остальных украшений. Не ощущала усталости после целого дня ношения. Только холод и щекочущий разум зуд. Зуд?              — Могу я?…              — Нет! — вырвалось испуганное, и ещё бы чуть-чуть — палочка скользнула бы в руку.              Василиса медленно выдохнула, собираясь с силами. Подавила внутренний протест. Сняла с головы тиару и, отогнув полог, положила её на тумбочку. Проигнорировала желание спрятать драгоценность под подушку. Это не казалось нормальным. Это казалось правильным. Возможно, она сошла с ума.              — Извини, я не… — Василиса потёрла ладонями лицо, с силой надавливая на веки. — Не хотела срываться. Много дел. Плохо сплю. И эти…              — Я знаю, — Дафна взяла её руки в свои и крепко сжала — от соприкосновения кожи к коже по всему телу прошла крупная дрожь. — Я знаю. Ты воюешь за нас, но ничего не рассказываешь, и мы беспокоимся о тебе.              — Всё… сложно.              — Лаванда, ты пропала после отработки у Кэрроу, и никто не знал, что с тобой. Мы обыскали подземелья. Вломились в темницы. Спрашивали преподавателей. Снейп сказал только, что ты жива.              Дафна молча плакала, и Василиса чувствовала себя дрянью, не заслуживающей её доверия.              — А теперь, ты возвращаешься с пасхальных каникул, и начинаешь… то, что ты начала. Свою войну. Драко был с тобой в поместье, он видел тебя. Он сказал, что ты не в порядке.              Она давно не была в порядке. Вино приелось, приходилось пить что-то покрепче. Руки дрожали, хотелось курить. Не было веры в людей, кругом враги. Без зелья удачи не находилось веры в себя. Причинять боль оказалось приятнее, чем переживать её самой. Невольно Василиса превратилась в человека, который мог либо любить, либо воевать. Превратилась в человека презренного, которого бы истязала сама. И она не знала, что с этим делать.              Контроль ускользал. Смелость дошла до глупости. В сравнение ей пришло в голову затяжное проклятие, которым она влияла на Амбридж. Василиса проверила на сглазы комнату, личные вещи, места, в которых часто бывала. Что-то не давало сосредоточиться. Разговор с Дафной посеял сомнения в Василисе: что с ней не так?              Чем больше она сомневалась, тем рассеяннее становилась. Непозволительная роскошь в замке, полном её врагов, но Василиса беспокоилась об изменениях в себе. Что-то действительно было не так, и всё в ней — будто бы слишком. Больше срывов, недоверия, ненужной жестокости. Конечно, она взбешена ситуацией: целые месяцы удушающего терпения в ожидании чуда. Не так удивительно, что чудо пришлось творить самой, но вот реализация — немного чересчур. Василиса знала, что могла быть жестокой. Это не так сложно, главное — желание. И она причиняла боль с удовольствием, которого не находила у себя раньше. Что ей стоило только стирать память и внушать нужные мысли вместо того, чтобы наблюдать за агонией? Но ведь они заслужили эту боль, эти мучения — сами же, ублюдки, вымещали злость на детях. Чем Василиса хуже? Разве плохо — наказывать виновных? Дать им попробовать их же блюдо.              Стоило уменьшить количество нападений на Пожирателей и их прислужников, как они напали в ответ. Даже с дырявым разумом, Алекто её недолюбливала — с чувствами работать сложнее, чем с воспоминаниями. Поэтому, когда Кэрроу объявили собравшимся в Большом Зале о многочисленных нарушениях и подорванной дисциплине, о том, как они разочарованы и недовольны, Василиса одним слитным движением опрокинула в себя избыточную дозу обезболивающего.              И, конечно же, по логике надзирателей префекты получали показательное наказание. Их вывели к кафедре. Снейп молчал. Преподаватели переглядывались, но не сказали ни слова. Школьники покорно смотрели в пол.              Василиса была бессильна — она не могла на глазах всей школы напасть, не тогда, когда против неё палочек больше, чем за неё. Директор не поддержит её при свидетелях, бунтовщики не вступятся за слизеринку, змейки — отвернутся, для вида покорные. Они будут бездействовать, молча смотреть, как она корчится. Не было здесь такой силы, заставившей бы всю школу забыть о её существовании. Из-за их бездействия Василису охватила злость. И горькое презрение ко всем присутствующим.              Невилл стоял совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Смотрел прямо и не показывал страха. Подбадривал своих маленьких подпольных крыс, подавал пример. Лучше бы он спрятался в Выручай-комнате и носа не показывал, но куда уж там, гриффиндорцу, сбегать.              Василиса восхищалась его смелостью и ненавидела, как он открыто заявлял о протесте. Пожиратели уже приходили за Августой и, может это не дало ничего, кроме развлечения для пожилой леди, зато показывало, как далеко готова пойти новая власть, чтобы повлиять на оппозиционеров.              Василиса не ожидала боли, хоть и знала, что она придёт. Без предупреждения — и важной высокопарной речи, которой обычно сопровождалось появление Алекто — ударило в спину Круцио. Созданное искреннем желанием причинить боль — весь воздух выбило, зубы клацнули. Ноги ослабли, и Василиса рухнула, не выдержав собственный вес. Силенцио сдержало крик, но не заглушило тяжёлое прерывистое дыхание.              Василиса терпела. Терпела. И терпела. Какое-то время спустя — стучала кулаками по полу, обхватывала руками живот, чтобы потом снова биться о холодный камень. Чем дольше она оставалась в одном положении, тем легче протекала пытка. Или наоборот. Не всегда Василиса понимала: двигалась она или нет.              Но впервые боль усилилась, и она ударилась лбом об пол. Потом ещё раз, и ещё. Кто-то смеялся. Кто-то восклицал, кто-то совсем рядом — кричал. Шум — в ушах и вокруг — нарастал. Лицо заливала кровь. Теперь её пытали оба Кэрроу, и Василиса — ни на секунду не задумавшись о гордости, чести и уязвимости — начала умолять.              «Остановитесь, хватит, не надо больше, пожалуйста, не надо…», — выдавливала она, но Силенцио действовало, а магия, чтобы его снять, не подчинялась. Ментальный вопль эхом уходил в пустоту. Василиса ошиблась, она не привыкла к пыткам. Она не привыкла к боли, она не могла этого выдержать. Она готова была поклясться, готова была служить. Готова молить о смерти. Почему оно так долго длится, за что? Разве она виновата в чём-то? Неужели это то, чего она действительно заслуживала?              Казалось, что прошли часы. Горло сдавило. Тонкий материал перчаток порвался, руки кровили. Сломались несколько ногтей, возможно — несколько пальцев. Слиплись ресницы. Одежда пропиталась кровью, руки разъезжались по полу. Василиса больше не умоляла. Ей хотелось спрятаться, зарыться так глубоко в себя, чтобы перестать чувствовать. И если никто не хотел помочь ей — она защитит себя сама.              Бездонное мрачное море, глаз бури, разорванные паруса; мраморные стены, бетонные плиты, бесконечные петляющие коридоры — они росли в её сознании. Нематериальный Сад — покрывающий лианами пространство, закрывающий свет, сжирающий заживо чужаков и вредителей — рос. Недостаточно. Глубже, ещё глубже. Успокоиться. Отрешиться. Долгий, непосильный для человеческой жизни путь по галактической нити Персея−Пегаса. Кносский лабиринт, жертвенные юнцы и девы с выколотыми глазами, что блуждали, пока истощение не валило с ног, и она — упрятанный от мира, поражённый отцовской милостью Астерий. Боль не прекращалась. Боль не прекращалась. Боль…              Боль?              Трещал камин. Грела поясницу шаль. Василиса открыла глаза.              Она сидела в кресле около камина. Вокруг — слабый барьер, приглушающий голоса до невнятного бормотания. На соседнем кресле спал, громко сопя, Николас, и в ногах прыгали, сделанные его руками, бумажные лягушки. Однокурсники даже не обернулись — в самом разгаре был политический срач.              На плечо опустилась рука.              — Любишь же ты подремать.              — Отстань, — Василиса широко зевнула и дёрнула плечом, сбрасывая наглую конечность. — Я проспала дежурство?              — Проспала, — ответил любезным тоном. — Я уже закончил.              Василиса бросила взгляд на спорящих слизеринцев: пока Нотт искал аргументы в старой газете, Панси тянулась за палочкой, готовая то ли наложить Силенцио, то ли банально оглушить. Голова немного гудела — видимо, действительно слишком долго спала.              — И что я тебе за это должна?              Руки неприятно ломило, и она потёрла запястья. Наверное, реакция на смену погоды.              — Пятница, поход в Хогсмид.              — Там же скука смертная, — Василиса, не напрягаясь, сбросила его лёгкое ментальное внушение. — Или у тебя там дела? Точно, дела. А я твоё прикрытие, — она вздохнула, вмиг разгадав попытку манипуляции. — Вся школа уже думает, что мы встречаемся. И по какой из множества глупых причин тебе нужно усилить эти слухи?              — По наиглупейшей из всех.              — Хорошо, — Василиса встала, подобрала упавшую, так и недочитанную книжку Гила, и укрыла шалью Николаса. — Тогда в пятницу перед обедом. И, Том, надень ту мантию с золотыми вставками. Она сочетается с моими украшениями и твидовым пиджаком.              Утро понедельника началось, ожидаемо, с почты — разбора новых обращений, написания писем и подготовки контрактов. За всеми бумажками Василиса практически пропустила завтрак, и друзья посчитали своим долгом захватить ей тост с яичницей в стазисе, несколько фруктов и мисочку с орехами. Она не спрашивала, но подозревала, что они договаривались между собой, кто какую еду возьмёт, чтобы подсунуть ей что-то сытное и не однообразное. Но, если подобное попытался бы провернуть кто-то из внешнего круга общения, Василиса восприняла бы это как либо попытку подмазаться, либо отравить, либо подглядеть в её документы — а такого она допустить не могла.              Трансфигурация проходила скучно. Драко спал с открытыми глазами, Трейси читала под партой журнал. Студентов из Рейвенкло было больше, чем всех остальных, и Василиса могла расслабиться, пока вороны выясняли все нюансы заклинания, забрасывая Макгонагалл вопросами. Последнее, чего бы ей хотелось, это превращать жабу в поганку. По-детски спрятавшись за учебником, Василиса лениво жевала бутерброд и размышляла, как и куда должна успеть на неделе. Необходимо довести до конца открытие очередного бара: принять решение по кандидатам, созвониться по зеркалу с прошедшими отбор, переговорить с менеджерами по персоналу, качеству и поставщикам, обсудить с маркетологом будущие шаги, подготовить дополнение к договору для охраны, перебивающее предложение конкурентов, согласовать с дизайнером макет, с производителем посуды — крайние сроки доставки. Всё точно, как в прошлый раз. Ещё и Лисбет интересовалась успехами и ждала в гости, когда этот наглый слизеринский бес хотел…              — Она всё видит, — толкнули её в бок.              Василиса дёрнулась и подняла глаза. Макгонагалл хмурилась, но молчала — конечно же, она заметила нарушение дисциплины. Жадно запихнув в себя остатки бутерброда, Василиса ухмыльнулась ей полным ртом. Потеря пяти баллов того стоила.              Или нет. В перерыв Том высказал ей всё о порочащем факультет поведении: что-то столь мелкое и пакостное недостойно Вальпургиевых Рыцарей. Но, на его взгляд, любой поступок был порочащим, если произошёл вне стен факультетской гостиной или, в идеале, запертой тёмной комнаты. Василиса не видела смысла об этом спорить — её не волновало, если о ней лишний раз подумают, как о грубой наглячке. Хотя Том, кроме словесных баталий, никак не пытался её изменить — чересчур похожи они были как во взглядах на мир, так и в отношении к жизни. Какие бы успехи он не показывал в учёбе и к какому древнему роду бы не принадлежал, для Василисы это значило не так много, как для магического сообщества, одержимого чистотой крови и её многовековой историей.              После пар они привычно обошли школу и, оставив за главного Эйвери, спрятались в единственном месте, где никто не мог подслушать их смелые разговоры и сырые мысли — в Выручай-комнате. Василиса всегда представляла свой кабинет, но с более широким столом, чтобы свободно помещаться за ним вдвоём — Том никогда не показывал недовольства её выбором места, только добавлял вещи по мере необходимости. Что, конечно, странно — уж Том-то любил делать всё исключительно на своих условиях. Василиса отмахивалась от подозрений, зная, что он, скорее всего, милостиво разрешал ей руководить, давая ощутить власть и значимость в их дуэте. Знакомая обстановка ослабляла бдительность и всё такое. Слизеринское мышление было до ужаса простым и логичным, глупо на него обижаться.              — …и так как лёгкие пути мне пока недоступны…              — Потому что мой поверенный тебя на дух не переносит и завысил ценник.              — … я выбрал другой способ.              — Не самый эффективный, — честно высказалась Василиса, — но раз твоя главная цель — утерянные реликвии, то это действительно может сработать, — фыркнула, не сдержавшись: — Хотя Горбин тот ещё придурок.              — Часто бываешь в Лютном?              — Не чаще тебя, — она спокойно отбила подколку. — Ты мог бы заняться репетиторством. Или делать курсовые за старшекурсников.              — Будто ты занимаешься такой ерундой, — пренебрежительно ответил Том.              — Не занимаюсь, — согласилась Василиса, — у меня другой способ заработка.              — Хочешь сказать, — он подвесил недочитанную книгу за плечом в до смешного знакомой манере, поставил локти на стол, сложил руки и упёрся в них подбородком, — что если бы не невероятное стечение обстоятельств, которое привело тебя к винному бизнесу, то ты занималась бы тем, что подтягивала отстающих за гроши? Ты?              — Нет, — выдохнула Василиса, — если бы я не занималась вином, то крала бы у маглов. Ты знаешь мою позицию. Один Конфундус, и я уже член семьи. Не так сложно вписаться в завещание умирающих стариков или принять личину тех, кто им наследует. Конечно, есть и вульгарный вариант: обвести вокруг пальца кого-то богатого и одинокого.              — Нашла бы себе богатого вдовца?              Василиса закатила глаза на его неприятную ухмылку.              — Думаешь, овдовевшей женщине не нужно утешение?              Том отмахнулся: он в своей жизни больше никаких дел с маглами иметь не хотел, как и с теми, кто хотел его утешения. Василиса же смотрела на это проще — намного проще, чем если бы у неё не было магии и возможности безнаказанно подчинить своей воли простеца. Том не чурался подобных способов, он считал их единственными верными, но тут его брезгливость перевешивала — из-за ужасов войны маглы для него были не больше, чем взращенные на убой животные.              — Что бы ты сделала, — вдруг спросил Том, — если бы твоё будущее зависело от жадной овдовевшей волшебницы, положившей на тебя глаз?              — Она в моём вкусе? — пошутила Василиса, и, не дожидаясь ответа, задала другой вопрос: — Она чистокровная?              — Она не важна.              — Это ничего не говорит о чистокровности, но хорошо, — она постучала по столу пальцами, кивнула своим мыслям и откинулась на спинку стула. — Всё просто: если бы она стояла на моём пути, я бы её убрала.              Том довольно улыбнулся ей.              — Я поступлю точно так же.              То, как он уверенно говорил о чём-то, что только должно произойти, всегда звучало странно. Василиса привычно проигнорировала очередной заскок Тома и вернулась к нумерологическим таблицам. Он мог быть странным столько, сколько ему требовалось, пока это не трогало её лично.              Следующий день они посвятили тренировкам. Дуэли были обязательны для всех, кто состоял в Вальпургиевых Рыцарях, но Василиса делала это не из чувства долга, а из желания стать сильнее и выпустить пар, не придавая особого значения, поднимало это моральный дух собратьев по клубу или нет. С ней часто бился Лестрейндж, как самый прыткий и амбициозный; его смешные кудряшки разлетались в стороны от каждого уворота, а каблуки туфель стучали по полу, и битвы с ним напоминали Василисе ритмичный танец. С Томом же каждая дуэль была опасной и жаркой — он сначала отрабатывал реакцию и смертоносность, а потом, доведя до идеала связку заклинаний, учился применять её максимально пафосно. У его гордости не отнять, Риддл любил, когда на него пялились с обожанием. Василиса открыто не признавалась, но его в этом поддерживала — прилюдная драка всегда должна быть зрелищной, и случайные (или намеренные) свидетели неизменно аплодировали, стоило им опустить палочки.              Смысл в этих сборищах — изучение Тёмных Искусств и развитие магического потенциала. Том хорошо разбирался в магии, жадно впитывал знания и докапывался до сути намного эффективнее, чем ленивые аристократы, поэтому, когда он понятно объяснял что-то особенно заковыристое, уважение сторонников росло вместе с его необъятным эго. У Василисы, в большинстве случаев, было своё мнение на любую магическую чушь, но это не мешало ей с удивлением признавать ум коварного змея.              Том был хорошим учителем, а главное — он не боялся. Круцио с его палочки срывалось так же уверенно, как беспалочковая Левиоса, невербальное Империо не давало сбоев, а Авада, применённая к трансфигурированным животным, невольно вызывала холодную дрожь. Проклятия и порчи, их многообразие и возможность вложить негативный след в нейтральные заклинания завораживали всех присутствующих — и они уже не могли отказаться от запретного.              — Осторожнее, мой Лорд, — воскликнул Мальсибер и, отхватив чужое Депульсо, свалился на маты.              Том тихо фыркнул себе под нос, но быстро это скрыл. Похвалил Мальсибера за реакцию, помог ему подняться, положил руку на плечо. Василиса, поигрывая палочкой, наблюдала за ними со стороны и видела, насколько же ловко Том играл с чужими чувствами, показывая благодарность и расположение, которых так от него ждали. Василиса смотрела и молчала, потому что сама так поступала бесчисленное количество раз. Это закон выживания — улыбнуться тому, чья помощь и верность понадобятся тебе в будущем.              Василиса не торопила его — просто ждала, когда Том закончит концерт. Он вернулся в бой резко, атаковал с невербального Конфринго, и если бы не реакция, то ей опалило бы лицо. Василиса — помнила жар, помнила боль, помнила отчаяние — не любила огонь, и он пользовался этим, грёбаный засранец, слишком часто. Они постоянно играли на слабостях друг друга, учились преодолевать их, превозмогали себя. Не то чтобы Василиса не была благодарна, но она не думала, что Том делал это из лучших побуждений, даже если прикрывался ими. Просто такова была жизнь — в слабости противника заключалась твоя победа.              Им — Вальпургиевым Рыцарям — многое прощалось. Благодаря репутации хороших и ответственных студентов они могли не приходить на некоторые пары, были свободнее в своих передвижениях и легче получали книги в Запретной секции. Всяческую поддержку им оказывал Слизнорт, непомерно гордящийся, что все они состояли в его Клубе. Василиса кое-как терпела его из-за предвзятого отношения и — он отворачивается: «делайте, что считаете нужным», — и сбегает — излишнего подлизывания к золотым детишкам. Но, чего не отнять, он был полезен для тех, кто хотел пробиться в высшее общество. Из уважение к Тому она не вступала в прямую конфронтацию, но никогда не терпела замечаний и небрежно брошенных слов в свою сторону. Со временем их становилось всё меньше — Слизнорт умел учиться на ошибках, но, как чёрствый хлеб, не менял мнения ни в одном поднятом ими вопросе.              В среду Том ходил недовольный с самого утра. И, разумеется, портил всем настроение в ответ. Василиса, дотрагиваясь холодными пальцами до гудящих висков, не хотела иметь с ним лишних дел в таком состоянии, но змеиный засранец всё равно затащил её на спарринг в Выручай-комнату.              Разговор не клеился. Всплывали личные обиды. Дуэль становилась яростнее — во много раз опаснее, чем те, что они вели на людях.              — Том, чёрт бы тебя побрал, послушай меня! Том!              — НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК!!!              Он закричал громко, с надрывом. Магия хлестала во все стороны, снося манекены и тренировочные мишени. Василиса выставила щит, уберегая себя от осколков и щепок, и — руку обожгло болью. Всё повторялось, всё повторялось, всё повторялось. Не понимая причины, не помня её, она разозлилась моментально, взбешённая их общей несдержанностью.              — Прекрати этот идиотизм, ты не твой грёбаный отец! — она развернула Протего, отражая мусор обратно. — Дамблдор хочет насолить тебе. Только ты, я и Слизнорт знали о «Наитемнейших искусствах»! Или ты, гад неблагодарный, думаешь, что я предала тебя?              — Закрой рот!              Василиса вспыхнула — разошлось от неё кольцом невербальное Инсендио. Проклятое Инкарцеро пробило естественный щит Тома и обвило его раскалёнными цепями.              — Не смей затыкать меня, Риддл, — она шипела, злая-презлая, выпустив из-под контроля всю мощь, неподъёмный гранитный пласт собственного могущества. Изо рта полилась грязь: — Ты, личинка жалкого человека, думаешь, что дорос пререкаться со мной?              — Как смеешь, ты!…              Он ответил ей собственной магией, жалящей и холодной. Палочка — это её палочка? это не Старшая палочка? — обжигала ладонь. Василиса не боялась Тома, не боялась его вспышек гнева и непомерной гордыни — своего было в достатке. Она ответила ему, искренняя в своей злости, и пыль от её хлёстких, режущих камень Сэко раздражала глаза. Том трансгрессировал по комнате чернильным пятном, швырял заклинания и вещи исподтишка, пока Василиса грязными туманами скользила по стенам и горам мусора, не давая в себя попасть. Они бодались с ним, два упрямых взрывопотама, изматывали друг друга, колдовали проклятия, болезненные и калечащие, истекали кровью, задыхались, но терпели. Терпели, упиваясь могуществом.              Дуэль закончилась так же внезапно, как и началась. Том взмахнул палочкой, как хлыстом, стряхивая на пол горящие угольки. У Василисы посыпались искры — крошечные бенгальские огоньки. Без слов они покинули Выручайку и разошлись, недовольные и разочарованные, в разные стороны, чтобы зализать полученные раны.              Она завалилась в какой-то пустой кабинет: парты перевёрнуты, повсюду пыль. В боку кололо, во рту кровь — Василиса описала дугу палочкой, трансфигурируя ближайший стул в кресло. Руки тряслись — Круцио, пойманное ею во время левитации, сбило концентрацию, вынудив рухнуть на какие-то обломки. Чудо, что не дошло до расщепа. Чудо, что она не попала под проклятие удаление костей. Том сражался со злостью — словно Василиса, ничего не сделав, нарушила сотню его планов разом. Может, это действительно произошло. Может, он ожидал её участия в очередной махинации, а она опять отмахнулась, проигнорировав тонкий намёк. Может, ему банально ударила в голову моча, и он срывал на ней злость. До глупого умный мальчишка, на которого она не могла обижаться, потому что — вопреки всем доводам разума — видела в нём саму себя.              Мутное отражение в зеркале, разводы и грязь. Слишком похожие, чтобы ладить, но в этом и была причина их близости. Узнать другого человека, когда действуешь и мыслишь схоже — легко. Все поступки, как на ладони. Все гадости — не оправданы, но понятны. Василиса стиснула зубы и приступила к лечению. Она не могла ненавидеть Тома Риддла, потому что сама поступила бы так же.              До конца дня они не обмолвились ни словом. Их орбиты не соприкасались, но для всех — это обычная среда. Старосты следили за порядком, префекты — показатель благоразумия. Самая большая проблема школьников — бронирование поля для квиддича и предстоящий по Трансфигурации письменный тест. Василиса бы попросила Панси о замене — раны жгло, в висках пульсировало, — но, как назло, не увидела никого из друзей до самого ужина. Поговорить было не с кем, проблемы пришлось отложить. Одиночество не пугало, но отчего-то тревожило. Так и прошёл день.              В четверг Василиса вспомнила Иду. Она не часто думала о ней, но, возможно, разговор Драко о сладостях, присланных его матерью, что-то разбередил в памяти. Василиса не помнила, писала ли ей когда-нибудь письма. Не помнила, обсуждала ли какие-то нейтральные и спокойные темы, а не договаривалась о домашних мелочах. Василиса не помнила, она не понимала, есть ли у неё вообще возможность написать ей снова. В голове, за плотиной окклюменционных щитов, густел туман.              Том с ней не разговаривал, и, может он не собирался извиняться, но давал ей возможность остыть. Обдумать. И она раздумывала, что вся эта морока того не стоила. Все эти скандалы, недопонимания, обиды. Не надо было начинать. Стоило оставить всё на своих местах, не лезть в пекло, отпустить. Не вмешиваться.              И всё это — вызывало тревогу. Отражение искажалось, внешность плыла. Василиса — её прежние черты на повзрослевшем лице Лаванды Браун. Её изгиб бровей, её разрез глаз, её дрожащий уголок рта. Невольный прищур, ленивое движение правого запястья и судорога — в левом. Василиса сбежала от себя, но всё равно начала новую жизнь со старыми привычками. Со старыми проблемами, заботами, сожалениями. Лаванда Браун — мёртвый ребёнок с чужими глазами и лживым ртом человека, отказавшегося разгребать накопленное дерьмо. Она смотрела в зеркало — и никогда не видела собственного лица.              Тревога кутала шерстяным одеялом. Кожу покалывало, в глазах плясали мушки. Но плохое состояние не помешало ей явиться на собрание Рыцарей. Возможно, что-то подобное происходило в Министерстве каждую неделю: Министр становился во главе стола, пока его верные советники рассаживались за овальным столом, готовые поделиться с присутствующими успехами своего отдела. Том, метящий в министерское кресло, вёл себя похожим образом, и подростки с удовольствием ему подыгрывали.              Эйвери, приятный внешне и совершенно гнилой внутри, спокойно отчитался обо всём, что происходило вне надзора его Лорда. Тому, как и Василисе, нравилось контролировать каждый шаг факультета, чтобы не дай Бог не краснеть и не оправдываться, если преподаватель предъявит за чьё-то поведение. Как помощник старост, Эйвери действительно был полезен, но чересчур инициативен. По какой-то причине, Тому не нравилось обращаться к друзьям Василисы, предпочитая поручать всякие неважности верным ему лизоблюдам.              Выступление Тома затягивалась. Василиса не вслушивалась, но иногда улавливала знакомые фразы — ненавидящий маглов, Риддл не гнушался переиначивать выступления знаменитых политиков. В этот раз он использовал несколько фраз Черчилля из его знаменитого «звёздного часа». Василиса посматривала на его выражение лица — уверенный в себе амбициозный маг, префект с идеальным личным делом, Том не позволял чувствам взять над собой верх. С гордо поднятой головой он вещал для них, небольшой кучки старшекурсников, и при каждом взмахе руки на его пальце ловил блики перстень Певереллов.              Несмотря на суровую дуэль, между ними всё было, если можно так выразиться, гладко. Они без претензий обсудили патрули, предстоящую аттестацию на трансгрессию у шестого курса и перенос встречи Клуба Слизней, обговорили время, чтобы провести собрание факультета на следующей неделе, согласовали изучение заклинаний по недавно отобранной книге из Запретной секции. Разобрали исключительно школьные вопросы. Профессионально разделили рабочее и личное. Василиса знала: покажи этим умным детям раздражение и получи шутку про неприятности в раю.              После собрания, когда даже прыткий Лестрейндж устал от разговоров, Том попросил её задержаться. Придумал какую-то причину, не вызывающую подозрений. Не то чтобы это остановило других подростков от пошлый шуток — будь они хоть трижды аристократами, в голове у них царил сплошной разврат.              Том набросил чары от прослушивания на кабинет.              — Я хотел убедиться, — начал он, старательно ловя её взгляд, — что планы на завтра в силе.              Это было… интересно. Том мог задать этот вопрос при всех и поставить её в неловкое положение. Что может быть хуже, чем прилюдно выяснять отношения? Хотя, вероятнее, хитрый змей всё просчитал и понял, что так добиться её расположения у него больше шансов. Гудящая голова не помогала ей в адекватной оценке происходящего.              — В силе, — подтвердила Василиса. Если бы она срывала планы из-за истерик и болезненных ощущений (не обязательно своих), то никогда бы ничего не добилась. — Но ты должен мне объяснение. Я не собираюсь терпеть от тебя подачки, я тебе не псина.              — Разумеется, ты их получишь, — его рука дёрнулась по старой привычке, чтобы посмотреть на часы. Том быстро остановил себя и наколдовал Темпус. — Завтра, перед Хогсмидом.              — Тогда до завтра, Том, — она фыркнула, подобрала сумку и поспешила уйти. — Не забудь про мантию с золотыми вставками.              — Тебе не нужно сомневаться в моей памяти.              И разве это не прозвучало, как угроза?              Ночь протекала долго. Василиса то просыпалась, то засыпала, то снова просыпалась, чтобы заснуть на какие-то жалкие пятнадцать минут. Снились лица, и крики, и погасшее Солнце; пахло мокрой шерстью, пряностями и кровью; Сад тоскливо пел по ней, и руку обдавало жаром чужой, но отчего-то знакомой ладони. Голова гудела, подсознание — горело. Снейп бы сказал, что её ментальные щиты перенапряглись, но Снейпа здесь нет. Бросало то в жар, то в холод, изнутри трясло. Василиса вертелась, пот стекал по вискам со слезами, сердце билось громко-громко, и чары тишины слетели с полога кровати — никто так и не подошёл. Страдая от боли и слабости, мучимая кошмарами, без возможности позвать кого-то — Василиса чувствовала себя как никогда одинокой.              Утром она была разбита, слепа к нарушениям правил и едва сдерживала тошноту. Василиса опоздала на первую пару, потому что не могла остановить кровь из носа. Это не нормально. Это не здорово. Дурнота подступала к горлу, зелья не помогали. Вина не хотелось. По какой-то ужасной причине — в пространственном кармане кончился Феликс Фелицис. Что-то не так. Будто мир отвергал её, зазнавшуюся и глупую. По-детски хотелось рыдать.              Том поймал её перед обедом. Сказал, что не стоит оттягивать дальше и нужно решить всё сейчас. Василиса была с ним согласна — она, хоть и прилично одетая, полностью готовая к выходу, совершенно не была расположена к долгим обсуждениям и словесным играм. Мигрень убивала — от свечей хотелось отвернуться, от ярких шариков Люмоса — спрятаться. Глазные яблоки ощущались как два острых булыжника, громоздко вращающихся в глазницах.              — Директор вызвал меня на разговор, — начал он с главного.              Мог бы и не продолжать. Знала Василиса, какие ножи друг в друга кидали Риддл и Дамблдор. У неё тоже были претензии, немаленькие, тянущие на судебное разбирательство и, как минимум, несколько лет условных. Она почти не слушала, отвлекаясь то на болезненные ощущение, то на блики, то на непривычную звонкую тишину, окутавшую замок.              — … и мне потребуется поддержка.              — Твоя жадность тебя погубит, — слегка невпопад ответила Василиса, искренне уверенная, что это правда.               Том никак не отреагировал на замечание. Он протянул руку. Ждал.              Печать Певереллов выделялась на его тонком пальце. В голову лезли неудобные мысли: как далеко зайдёт притворство, стоит ли так часто оставлять обязанности, почему она не может вспомнить их первую встречу. Но не оглядываясь на недомолвки, на соперничество, на перепалки — слишком уж похожи они были. Добивались своих целей, жертвовали, спотыкались и снова шли вперёд. Вопреки чужим домыслам, вопреки устаревшим законам — как прописным, так и негласным. Наверное, они могли назваться хорошими друзьями — если у таких эгоистов и собственников вообще могли быть друзья. Василиса вздохнула, рассмеялась невесело и, отбрасывая брезгливость, пожала его руку.              — Чёрт-те что. Конечно, я помогу тебе.              Том улыбнулся. Непривычно широко и торжественно. Как улыбался, когда враги его терпели поражение, когда учителя признавали его авторитет, когда чистокровные сокурсники, ранее презрительно кривившиеся, просили его помощи.              — Тогда поторопимся. Розье и Крауч встретят нас в Трёх Мётлах.              Да, Розье — мальчишка умный, но откуда у них причины встречаться со старшим Краучем, да и, если она правильно помнила, он покончил с собой. Или был убит. Не важно. Но тогда…              — Барти? Почему он в Хогсмиде?              И почему в этом грёбаном замке так тихо? Где знакомый гул магии и эхо разговоров? Где все?              — Как же? Ради встречи с тобой, разумеется. Пошли, у нас мало времени. Я знаю, ты хотела с ним поговорить.              Боль нарастала. Тошнота усилилась. Ответная улыбка сползла с её лица.              — Барти нельзя появляться в Хогсмиде, — медленно сказала Василиса. Откуда-то звучало магическое радио. Тревога кольцами сворачивалась под сердцем. — Том. Откуда ты знаешь Барти?              — От тебя, — ответил он подозрительно честное. Хватка на руке окрепла. — Разве не помнишь? Он преподавал Защиту на четвёртом курсе.              — Том, — в ушах гудело, тело потряхивало. — На четвёртом курсе нам преподавал Шизоглаз Муди.              Василиса уверена: она никому не говорила, кто скрывался под личиной преподавателя, потому что одна тайна несла за собой другую, самую кошмарную — что она стала соучастницей преступления. Признаться кому-то, что помогла возродить Тёмного Лорда — видят боги, легче сразу пустить себе Аваду в лоб.              — Ты сама познакомила нас, Василиса, — Том сделал к ней шаг, встал близко-близко, и постучал пальцем по её виску, — вот здесь.              Василиса, Василиса, он назвал её Василисой. Она не слышала этого имени годами, почти что десятилетие под чужой тесной личиной. Маленькая обременительная тайна, которой никто из её близких не знал. Но Том — Том знал о ней даже это.              — То, что я увидел в тебе, есть лишь у высшей аристократии, ты знаешь? У Лордов древних Родов, осознающих, как важна и прекрасна власть. Как необходимы жестокость и твёрдая рука. Как важно иногда быть милосердным, чтобы не превратиться в тирана. Ты, Василиса, — Том улыбался ей, Том улыбался ей, Том улыбался ей, — сильная, знающая себе цену волшебница, прекрасно осведомлённая об опасности маглов, берущая лучшее от двух миров — ты могла бы стать прекрасным дополнением к моим Пожирателям Смерти.              — Том…              Она видела Николаса, но Николас пропал. Вежливый Мальсибер, смешливый Лестрейндж, яркий, но гнилой Эйвери — они не были её сокурсниками. Поэтому Том не хотел общаться с её друзьями, поэтому отвлекал, зазывал с собой, пудрил голову разговорами, подтачивая ментальные щиты. Он искусно сплёл их жизни, будто так и надо, будто альтернативы не существовало, будто Василиса — всегда шла рука об руку с Тёмным Лордом.              — Я ненавижу эту паршивую кличку, — сказал он вкрадчиво, — назови моё настоящее имя, Василиса.              Внутри всё натянулось. Магия бурлила. Кровь горячо стекала по губам и подбородку, капала на их сцепленные руки. Василиса смотрела Тому в глаза и видела, видела и — помнила. Она всё помнила.              — Волдеморт.              Он потерял юношеские черты. Мужчина, ненамного старше самой Василисы, улыбался холодно и величественно. Точёные штрихи его лица то расплывались, то сходились вместе, путая сознание. И всё вдруг показалось таким глупым: попытки жить, неуместные желания, переживания по пустяками и спрятанные под сердцем чувства. Туман в голове, ранее незамеченный, не стоящий её внимания, рассеялся.              — Ты играл со мной, — она шептала, лишённая всякого пиетета перед могущественным волшебником. — Ты пытался — что, подчинить меня себе? Этой чёртовой тиарой?              — Это так, — голос, глубокий и насмешливый, впивался раскалёнными иглами в виски. — И у меня почти получилось. Ты сама сказала: мы так похожи.              Она пытала, она проклинала, она желала смерти. Настолько погрузилась в себя, что не заметила, как изменилась. Не заметила, как перешла черту. Попытки побега, драки, иррациональное поведение. Боль. В порядке ли Драко? Не ранен ли Невилл? А дети, что с детьми? Она же заботилась о них, но почему отдалилась — не в бессознательном ли порыве уберечь?              — Не стоит винить во всём меня, Василиса, — красные глаза не отрывали от неё взгляд. — Ты прекрасно справлялась из без моего вмешательства. Я? Лишь слегка подтолкнул.              Василиса хотела простоты таблиц и графиков, измеряемых формулами вещей. И в то же время: ей нравилось карать. Кричащая жажда справедливости. Чтобы всё — и только ей подконтрольное. Она запуталась в желаниях и стремлениях, не уверенная, навязали их ей или нет.              — И, знаешь? Ты ведь всегда этого хотела.              Всегда ли она хотела лишь сражений и побед? Она раздумывала над этим ещё тогда, когда Драко пришёл к ней, сломленный и плачущий, и рассказал о задании Лорда. И сейчас, смотря в красные глаза, Василиса снова сказала себе: в другой жизни, параллельной моей, я решилась на то, чего в тайне хотела. В другой жизни, да, но в этой?              — Я хотела безопасности для родных, — ответила твёрдо, и голос её не дрогнул. — Ты был в моей голове, мы сейчас в моей голове, и ты знаешь — знаешь, как я ненавижу бездействие. Как я ненавижу несправедливость, глупость и слабость. И как меня бесят те, кто ставят себя выше меня.              — Возомнила себя святой?              — Я человек, как и ты, — она вырвала руку и сделала шаг назад. — Я не могу быть святой. Во мне столько дерьма, что хватит на нас двоих.              Стены несуществующей школы рушились, созданные иллюзии — сыпались. Слой за слоем, мир вокруг преображался, пока они вдвоём не оказались на утёсе — и, вместо знакомой водной глади Па-де-Кале, открывался вид на уходящий в облака смерч. Море штормило. Чернильные тучи застилали небо. Моросил дождь.              — Ты сказал, что у тебя почти получилось. Почему нет?              — Хорошие ментальные щиты. Много везения, — он отошёл к краю, осматриваясь, словно любуясь, — и недостаток времени. Слияние должно было пройти незаметно. Но мои…              — Твой грёбаные шавки, да, можешь не продолжать, — взвилась она со снова вспыхнувшим раздражением — испытывать собственные, никем не изменённые эмоции было тяжело. Как глоток чистого коньяка при привычке пить его разбавленным. Изо рта вырвалось злое и немного глупое: — Я убью их обоих.              Он рассмеялся.              — Хотел бы я на это посмотреть.              Увидь Василиса этого мужчину в толпе — не догадалась бы, что он тёмный маг, начавший магическую гражданскую войну. Со вкусом одетый, амбициозный, гордый — и если всё то, что произошло между ними в ментальной ловушке, правда, даже частично, то Василиса никогда не хотела бы воевать с этим человеком. Она бы предпочла идти с ним рука об руку. Поддерживать связь. Построить рабочие отношения на взаимовыручке, доверии и выгоде. Быть на одной стороне. Процветать.              — Значит, ты создал их, — вдруг пришла к выводу Василиса. — Может, в моих воспоминаниях и каша о нашей несуществующей жизни, но ты вложил эти знания в мою голову. И тиара — одна из этих вещей.              Том повернулся к ней, статный и величественный. Молчание говорило больше слов. Его больше не интересовал её — развороченный и гневающийся — внутренний мир — всё, что хотел, он уже изучил. Залез в каждую потаённую мысль, в каждый секрет, в каждую тень. Вытащил из шкафа всех скелетов и залез туда сам. Том Риддл, которого она узнала — с которым спорила, вела глупые беседы, изучала запретные знания; которого (думала, что) пригласила в своё поместье, когда началась война; с которым радовалась насыщенным дням и планировала путешествие после окончания школы; который принял облик юноши и, зная её главную тайну, жил с ней беззаботную вторую жизнь; которой видел Василису, взрослую и уставшую, запертую в оболочке, обречённой на ужасную паршивую смерть, и понимал её, как никто никогда не понимал, — был лишь отблеском человека, которым когда-то был Волдеморт.              — Встретимся в другой жизни, — сказал напоследок Том и — без долгих речей и хвастовства — исчез.              Василиса моргнула и почувствовала: дыхание перехватило, в глазах потемнело, сердце ухнуло — под ногами осыпалась земля. Последнее виденье — солнечный луч, пробившийся сквозь громовые тучи, и влажные комья обрушившейся скалы.              Реальный мир встретил её головной болью и слабостью. Долгие минуты потребовались на то, чтобы осознать себя, почувствовать тело, найти отличия от очередного сна. Изнутри потряхивало, но ничего смертельного — Василиса чувствовала себя измотанной и обессилевшей, как человек, который встаёт полпятого утра и возвращается домой к полуночи. Желания вставать и бежать куда-то не было, хотя логически она понимала: что угодно могло произойти за время её отключки. Василиса вызвала Темпус и поморщилась: 03:51, ночь с 28 на 29 апреля. Неделя в собственной голове обошлась ей неделей в реальности. И это везение, не иначе — ведь могло пройти намного больше времени, пока она наслаждалась фальшивой школьной повседневностью, не заботясь о войнах и скалящихся в лицо преступниках.              — Лаванда?              Василиса повернулась: на соседней кровати лежал, потирая глаза, Невилл. Его лицо, едва различимое в лунном свете, было украшено свежими синяками и кровоподтёками. Странно, что он был с ней в медкрыле и не получил надлежащего ухода. Она только моргнула — и вдруг оказалась в удушающих объятьях.              — Ты жива, слава Мерлину, спасибо, спасибо…              Прогнулся тонкий больничный матрас, дыхание спёрло — Невилл вцепился в неё изо всех сил. Василиса неловко обняла его в ответ и откинулась на подушки. Плечо и шея быстро намокли от слёз и соплей, конечности переплелись, но она не отталкивала, терпя неудобство и пережидая чужую истерику.              — Всё нормально, Нев, — она хрипло шептала, удерживая дрожащее тело в руках. — Всё хорошо. Я здесь. Я в порядке.              Послышался тихий вздох: Мадам Помфри пришла на шум и теперь смотрела на них, прикрывая рот ладонями. Глаза её были широко раскрыты — и Василиса задумалась, что значил для окружающих её недельный обморок. И почему, чёрт возьми, она должна быть мертва.              Им потребовалось время. Невилл боялся отпустить, а Василиса никуда не спешила — дела могли подождать до утра. От Помфри она отмахнулась: не чувствовала себя умирающей, какого бы мнения не были окружающие. И когда рассвет задребезжал за окнами, когда караульные сменили свои посты у тайных ходов, Невилл успокоился и рассказал: Лаванда Браун впала в магическую кому из-за сильного воздействия Круциатуса, как когда-то чета Лонгботтомов. Она не должна была проснуться. А если бы проснулась, то не факт, что в своём уме. Оглушительная боль заставила её потеряться и разорвать связь с реальностью, и то, что она смотрела на него с полной осознанностью, было чудом.              Но Василиса помнила: она сама приняла решение защитить себя и уйти от незаслуженного наказания. В отчаянии она не боялась барьеров и не осторожничала, ведомая инстинктами и паникой. Может ли быть, что Том, создавший маленький школьный рай, заключивший её в ментальную тюрьму, спас её от безумства?              — Я никогда не слышал, чтобы ты так кричала, — прошептал Невилл тревожно, болезненно. — Чтобы кто-то так кричал.              — Странно, — сказала она отстраненно. Оказывается, Силенцио слетело в тот момент, когда к ней применили второе Круцио — и все слышали, все её слышали. — Я была уверена, что чары держатся. И что я не могла их снять. Я что-нибудь говорила?              — Только не слова.              Пол, одежда — всё было в крови. В попытке пережить страдания Василиса потянула запястье, сломала несколько пальцев и ногтей, чуть не откусила себе язык, разодрала искусанные губы и заработала сотрясение после многочисленных ударов лбом об пол. Самое страшное: появляющиеся травмы никак её не останавливали и не приводили в чувство, только усиливали агонию, заставляя и дальше причинять себе боль.              Ученики пытались вмешаться. В Невилла кинули Остолбеней, мелкую Уизли связали Инкарцеро. Все факультеты, даже глупые грифы, просили прекратить пытку. Кто-то пытался пролезть вперёд, младшекурсники плакали, преподаватели схватились за палочки, но были встречены Пожирателями. Сиблинги Кэрроу не останавливались, пока Снейп не приказал им трижды, но — Василиса замолчала раньше.              — Никто даже не понял, что ты… — Невилл медленно подбирал слова, будто заново переживал увиденное. Василиса дотронулась до его щеки и медленно, аккуратно наложила лечебные чары, заживляя его лицо. — Все кричали, ругались. Красные лучи били тебе в спину, а ты лежала на боку и… смотрела. Я был рядом, не мог пошевелиться, но ты меня даже не видела. Ты не моргала, не реагировала на кровь, на раны, на шум. Ты… выглядела такой спокойной. Безразличной. Лава, ты…              «Я выглядела мёртвой, — поняла Василиса. — Я, израненная и окровавленная, выглядела мёртвой, а Невилл смотрел и ничего не мог сделать».              Она только надеялась, что её неподвижное изломанное тело с пустыми глазами не станет его новым боггартом.              Вот, как оно было: целительница Макфар двое суток провела на ногах, сначала излечивая Василису от травм, магического истощения и последствий проклятия, а после — лишь наблюдая за состояниям, бессильная перед ментальными повреждениями. Друзья дежурили у постели посменно, охраняли сон, ждали пробуждения и защищали от тех, кто мог навредить. Отбивались от наблюдателей, сбегали с уроков и наказаний, но оставались рядом. Невилл не приукрашивал, говорил, как есть: Блейз, оказавший сопротивление, два дня провёл на соседней койке, Дафна лечилась от сглаза, а Драко — её смелый, отчаянный, находившийся в постоянной опасности Драко — несколько раз применял Империо к Пожирателям, замыслившим какую-то грязь.              Практически все, кто возникал во время показательной пытки, спрятались в Выручай-комнате. Слизеринцев туда не пускали — это было опасно, в первую очередь, для змеек, и их помогал укрывать Харпер в дальних коридорах подземелья. Подчинённые Лорда не щадили никого.              — Ты моя семья, — поделился Невилл сонным усталым голосом, и Василиса почувствовала, как внутри у неё всё болит. — У меня только ты и бабушка. Не оставляй меня, хорошо?              Невилл погрузился в дрёму, а Василиса, обнимая его крепче, представляла, что было бы, потеряй она себя, как его родители — и не сдерживала тихих слёз.              Василиса бодрствовала, пока не начался учебный день — школа, хоть и существующая по строгим правилам, ожила. Помфри выгнала Невилла ближе к завтраку, прямо перед приходом Снейпа — её друга больше не жаловали в школе, и он прятался ото всех людей, приближённых к Лорду. Директор выглядел постаревшим лет на двадцать, осунувшийся и бледный, он молча наложил на неё диагностическое, наложил снова, убеждаясь в результате, и только после — выдохнул. Василисе не нужны были извинения, она никого в произошедшем, кроме Кэрроу, не винила. Да и те, больные фанатики — что с них вообще взять? Разума, после частых чар забвения, у Алекто осталось мало, а Амикус, нахлебавшийся отравленного вина, соображал не особо сильно. Хотя, остановила себя Василиса, это не повод их оправдывать. Но тот же Снейп не виноват, что Василиса мешала алкоголь с зельем удачи. Не виноват, что она впустила в свой разум паразита. И он меньше всех виноват в том, что, для сохранения целой школы в безопасности, пришлось кем-то пожертвовать. Но, возможно, Василисе было обидно, что эту роль отвели именно ей.              Снейпу не потребовалось много слов, чтобы показать, как ему жаль. Василиса не стала отмахиваться — ей было больно, так сильно больно, она могла никогда не открыть глаза и остаться в иллюзии, — но честно сказала, что не держит зла. Не за что его прощать.              — Не строй из себя великомученика, — честно ответила ему Василиса. — Может, я не ждала такого итога, но и ты не пророк. Откуда тебе было знать.              Шелуха формальностей давно слетела. Надоели эти ужимки, вежливые высокопарные разговоры. Северус Снейп был для неё коллегой по духу: они следили за детьми, преподавали Зелья и защищали змеиный факультет. Старались сделать всё — и немного больше. Да и расшаркиваться перед ним не было смысла.              — Ты знаешь, что спасло тебя от безумия? — спросил он серьёзно, и Василиса задумалась, известна ли, чёрт возьми, кому-нибудь правда. Кто спас её от безумия.              — Знаю, — и замолчала. Не стала пояснять, и Снейп не попросил подробностей. Значит, он тоже знал, и какое же облегчение — нести это бремя не в одиночку.              Она хотела спросить, что ей теперь делать, но рискованно задавать такой вопрос человеку, повязанного с Лордом рабским клеймом. Одна надежда, что хвалёное сопротивление не зря наводило шум и с крестражами действительно собирались что-то делать. Или уже делали. Не прохлаждался же Избранный в домике у моря целый год, пока они здесь ежедневно подвергались пыткам. Вот только Снейп — как же он…              Браслет, в котором Василиса хранила палочку, проявился по её желанию. Она глянула на него, слегка повела рукой, привычно не чувствуя тяжести, и — приняла решение. В ладони появились три пузырька — внутри плескалась, золотистая и искрящаяся, жидкая удача. Она протянула руку, открыто смотря Снейпу в глаза — предлагая ему возможность, которой жадно пользовалась целый год.              — Нам это необходимо. Тебе это необходимо, — и, заранее возмущённая его брезгливостью к её навыкам, добавила: — Я веду Зелья не первый год.              Он не показал удивления. Рассмотрел флаконы при свете Люмоса, слегка взбултыхал, вызывая искры и пену, и положил Феликс в карман.              — Значит, это было не влияние проклятия, — намекнул он на её состояние. Не ясно только, в последнее время или с момента, как Василиса приняла первую, особо токсичную дозу ненастоявшейся удачи.              — Иногда могу перебрать с выпивкой, с кем не случается, — пожала плечами небрежно, словно передозировка Фелицисом была какой-то незначительной ерундой. Словно она не стала зависимой и безрассудной. Словно всё её естество не молило: удача, удача, удача, нам не справиться без удачи. И им, скорее всего, действительно было не справиться.              После Снейпа её навестила Дафна, и Василиса впервые за долгое время почувствовала себя виноватой. Состояние не было оправданием, она игнорировала подругу и заставила её беспокоиться. Хотелось извиниться за месяцы пренебрежения, но Дафна отмахнулась так же, как Василиса всегда отмахивалась от незначительной ерунды. Лишь сказала разрывающее сердце: «Пожалуйста, больше так не делай. Больше не терпи», — и вывалила свежие новости из змеиного клубка. Младшие курсы плакали, не скрываясь, а остальные — боялись. Раз такое случилось с чистокровной Браун, что же ждёт нас? Никто не был в безопасности. Василиса всё слушала и слушала, но в голове крутилось раздирающее: «пожалуйста, не терпи». И после такого? Чёрт возьми, Василиса больше не собиралась терпеть.              C обеда Помфри ограничила посещения, устав наблюдать за паломничеством к её постели. Физически Василиса была здорова, но пока ей рекомендовали не покидать медкрыло. Оставшись в одиночестве, пришло время, наконец, примириться с некоторыми фактами. С середины осени на неё влиял крестраж. Тогда же она начала перебарщивать с дозой Феликса Фелициса, становясь всё более непоследовательной и нелогичной. Она выбирала относительно лёгкие, но болезненные способы для разрешения ситуаций, которых можно было избежать. Василиса множество раз пренебрегала собственной безопасностью и, самое главное — она не сбежала из страны, прихватив за шкирку близких.              Вопрос, руководил ли Том её поступками, оставался открытым. Да, его влияние перестало быть ощутимым, но только потому, что Василиса привыкла к его присутствию. Сложно определить, внушил ли он приязнь или это Василиса сама по себе не могла считать его врагом. Том, умный коварный змей, весь такой загадочный, зацикленный на увеличении магической мощи и приобретении связей с древними семьями, местами был для неё таким же простым, как дубовая доска. Конечно, он убивал и карал — но все мы добиваемся целей разными путями. Василиса его не оправдывала, но — понимала. Чёрт возьми, она его понимала. Это не те мысли, которые стоило оглашать. Узнай кто, что она солидарна с Тёмным Лордом, пусть его более молодой и относительно адекватной версией, то заклеймили бы пособницей. Друзья бы не поняли. Вряд ли бы кто-то понял. И, возможно, что лишь из-за нужды он был вежлив и не разрушил личность Василисы, но тогда зачем делиться с ней прошлым, личным, тайнами? Зачем создавать настолько детальную иллюзию и упоённо жить в ней? Том, грёбаный засранец, напоследок выбесил её, оставив с грызущим чувством незавершённости.              — Пенка, — домовушка хлопнулась ей в ноги, утирая слезящиеся глаза платочком. — Принеси всю новую почту. Также найди и принеси тиару, которую я носила на голове. Она была на мне до моей… болезни. Магический след ещё свежий.              Итак, настало время перепроверить документы. Несмотря на некоторое помешательство, Василиса осталась верной себе и не напутала с важными бумагами, в клиентском блокноте не было ни одной неточности или помарки, а жалобы, если и были, касались исключительно цен и условий — всегда были те, кто хотел всё, сразу и задаром. Винный бизнес моментально настроил на деловой лад, мысли чудесным образом пришли в порядок — вот она, сила трудоголизма. И отдых от долгого дня уже не казался обязательным, ведь столько вопросов нужно разрешить: найти массовый континентальный портключ; если найти не получится — каким наилучшим магловским способом переправить толпу волшебников через море или океан; или безопаснее воспользоваться мётлами, прихватив с собой уменьшенное судно; как влияет нынешняя политика на её счета в банке и есть ли возможность переноса средств в банк другой страны; во сколько ей обойдётся отряд профессионалов, как те, что охраняли её винные заведения; необходимо нанять ищеек или магических детективов, если такие вообще были, и найти Николаса и его ублюдка-отца, а если что-то случилось с её воробушком, то…              Послышались шаги. Сначала заглянул Невилл, убедился, что койки других пациентов задёрнуты и посторонних в крыле нет, прошептал ей: «Только не ругайся, ладно?», — и сбежал. А после него…              — Ты проснулась…              — Барти? — вырвалось из неё тихое, испуганное, и реальность на какие-то секунды показалась очередным сном. (Том смеялся над ней, проигравшей дружескую дуэль, Вальпургиевы Рыцари аплодировали, впечатлённые; усталость сбивала с ног, в глазах темнело, рукопожатие жгло; пахло морем, влажной землёй и кровью). Но Барти не должен быть здесь, в Хогвартсе, это же опасно, какого чёрта?...              — Я не мог тебя разбудить, — обнял её крепко-крепко, и горячие ладони легли ей на лопатки. — Ты не просыпалась, Лава.              Его распущенные волосы лезли в лицо, и Василиса отфыркивалась, но не отстранялась: обнимала в ответ с силой, которой от себя не ожидала — она, оказывается, и правда скучала. Её накрыло знакомой волной магии — Барти пропитался поместьем, срезонировал с камнем рода и ощущался, как дом. Пальцы цеплялись за рубашку, тянули ткань, и на пару минут Василиса дала себе почувствовать, насколько действительно устала. Насколько же ей хотелось всё бросить и притвориться, что мира за окном, за дверью, за пределами этой огороженной больничной койки не существует. И они могли, могли бы сидеть здесь, разделяя на двоих мгновение — немного, ещё совсем немного, пару минут, — прежде чем война обрушится им на головы. Совсем немного — она устала решать всё сама.              — Какого чёрта? Дурак, зачем ты сюда припёрся?              И даже злиться, банально повысить голос — не получалось. Василиса знала, что это реальность, чувствовала, но что-то шелестело на грани сознания: проверь, не доверяй, вглядывайся. Но это смешно — ей никогда бы не приснилось подобное. (Ей никогда бы не приснилась дружба с Тёмным Лордом, но где она сейчас?).              — Ах, “зачем”?              Они немного поругались. Без привычных вспышек заклинаний — атаковали друг друга лишь словами. Чары заглушали их от мира, давая выговориться — а Барти действительно было, что сказать: о глупости, граничащей с идиотизмом, и о гриффиндорской самоотверженности. Что нельзя лезть впереди всех: нельзя жертвовать собой, нельзя сражаться за других, нельзя брать всё в свои руки. Василиса пыталась возразить, что, нет, она не взяла всё на себя, но её так называемые друзья уже подробно просветили Барти обо всём, что происходило в школе. Так что препиралась она из принципа, чтобы не молчать. Гордость, после манипуляций Тома, и без того была сильно задета. Барти тоже досталось за самовольную опасную вылазку, вот только он показал пузырёк Фелициса и продемонстрировал идеальное дезиллюминационное — и все аргументы кончились.              — Твой дружок Лонгботтом собирает маленькую армию в Выручай-комнате. Через тайный проход вернулась толпа выпускников.              — Боже, — Василиса выдохнула и провела рукой по лицу, — мне не нужно было этого знать. Идиоты.              Барти смешно фыркнул, подвинул её локтем и вытянулся на кушетке. Василиса возмущённо хлопнула его по лбу.              — И что мы будем делать?              Такое приятное вкусное «мы».              — Нужно найти межконтинентальный портключ для большой группы людей, — Василиса достала палочку и не-своим привычным движением начала раскручивать её в руке. — Не думаю, что моих сил хватит на создание хотя бы одного персонального. Ладно, может и хватит. Но это много неблагодарной работы. Или собрать десять магов с контролем выше среднего и создать портал общими усилиями. Это, кстати, кошмарная затея. Ещё один вариант: переправиться на мётлах, но такой толпе будет сложно собраться в одном месте и не вызвать подозрений — по-любому подцепим хвост, а это к чёрту все планы о скрытности и неприкосновенности. Ну и, — палочка вдруг выпала из пальцев и ударила Барти по носу, — блять, извини. Ну и геморрой.              — Так давай бросим всех, — он потёр больное место и смахнул с лица мешающую прядь. — Друзей твоих надоедливых заберём, четыре мага — это не сорок, справимся.              Василиса вздохнула. На взгляд её более эгоистичной стороны, бросить школьников действительно стоило. Чёрт знает, зачем ей беспокоиться обо всех подряд — это никак не увеличит продолжительность её спокойных дней. Но с другой стороны — той, где она руководила школой в качестве префекта, где заменяла Слизнорта на должности декана, где преподавала младшим курсам, где выслушивала истерики и успокаивала отчаявшихся, где вытаскивала детей с калечащих отработок, заменяя их на безопасное мытьё котлов — Василиса хотела спасти их. Столько времени потратить на заботу о ком-то — и просто сдаться?              — Ты хочешь забрать всех, — заключил Барти недовольно и смиренно. Будто заранее знал, что так произойдёт. Хотя, наверное, это логично — после всех этих поступков во имя чужого блага, Василиса стала до неприятного предсказуемой.              Они обговорили сырой, но план: для подготовки к массовому побегу из Магической Британии необходимы всевозможные ресурсы, которыми, к счастью, обладала Василиса. Она бы спровадила на другой континент неважных магов, а близких — упрятала бы на острове. Продовольственные склады ломились от еды, и старые подсчёты о содержании целой школы в течение года казались детским лепетом. Благодаря Паприке в бункере было достаточно места для десятерых взрослых людей, а при желании всегда можно было трансфигурировать новые кровати. Карри закрутила банки, завялила мясо и надавила варенья — даже при неприятном исходе, если магия станет недоступна или нестабильна, они не останутся голодными. Мята и Лютик оборудовали дополнительные многоуровневые подвалы с домашним огородом и, разумеется, бесчисленным множеством винных бочек. Пенка спрятала в домашнем сейфе драгоценные металлы, благодаря которым получится просуществовать даже при худшем итоге — если магическое общество рухнет вместе с нынешней финансовой системой. Василиса была готова к апокалипсису любого вида и собиралась сделать всё необходимое для выживания: от пряток в магловском мире до перехода к полной автономии.              Барти весь светился от предстоящего веселья. Василиса не считала это чем-то смешным, но занимательным — да. Она слишком долго топталась на одном месте, она забыла, каково это — брать жизнь в свои руки и нестись вперёд, преодолевая препятствия. Ей так не хватало контроля. Так не хватало власти. Барти ушёл в ночь — Невилл отвёл его обратно в Выручайку, где прятались остальные повстанцы. Василиса закрывала глаза с чувством, что всё, наконец, идёт правильно. Предвкушение обжигало руки.              Следующим днём её навестила целительница Макфар. Женщина ругалась долго и громко, замахивалась протезом, но Василиса даже не дёргалась, когда мимо её лица пролетали цепкие железяки. Она спокойно выслушала про предстоящее лечение, про долгое восстановление, про запрет на перенапряжение. Только вот на это не было времени.              — Я не собираюсь отсиживаться, — высказала ей Василиса. — Скоро мне понадобится всё, что у меня есть.              — У тебя ничего нет. Ты сдохнешь без моего присмотра, — мрачно усмехнулась целительница. — Девчонка ты не слабая, но больно дурная.              — Может, и сдохну, — она сложила руки под грудью с ощущением, что разговаривает с собственной твердолобой матерью, — но на своих условиях.              — Условия у неё, посмотрите-ка. Тебя некому будет хоронить, Браун. Всё спихнут на Министерство и добровольцев, а в наше время это всё равно, что сгнить в канаве или свариться в чьём-то котле.              — В завещании указано, что делать с моим телом. И мы можем прекратить этот разговор? Я трачу время.              Макфар бросила ей инструкцию по зельям, резким движением отбросила с пути ширму и пошла прочь. Из коридора послышалось возмущённое: «Поппи, это невыносимо, ну что, блять, за ребёнок».              Василиса подавилась вдохом:              — Я не ребёнок! — но ответа, конечно, не последовало.              Позже Пенка принесла несколько ящиков зелий, которыми Василиса набила зачарованные кармашки в браслете. Помимо разнообразных лечебных и успокоительных, она пополнила запасы жидкой удачи и ядов. Некоторые пузырьки, полные смертельных паров и даже концентрированной Живой Смерти, могли сработать как бомбы. Тиару домовушка тоже нашла, и Василиса, скрипя сердцем, спрятала её в отдел с палочками. От украшения не чувствовалось и толики магии. Чуйка молчала, ядро не реагировало, даже ментальные щиты — и те не дрогнули. Будто красивая, потрёпанная временем безделушка, имеющая лишь историческую ценность. Обычно Василиса доверяла себе, доверяла своим ощущениям, но сейчас — она не знала, что и думать. Полгода под дудкой Тома пошатнули уверенность, и она была готова заливаться Фелицисом до посинения, даже если после придётся уйти в рехаб.              Утром первого мая Василиса решила, что с неё достаточно — и встала с больничной кушетки. Мадам Помфри не пыталась её переубедить, только накладывала диагностические одно за другим. Если бы кто-нибудь спросил у Василисы, что она собирается делать, то ответ бы был: «Собираюсь навести порядок», — но никто, конечно, не спрашивал. В факультетской гостиной её встретили, преимущественно, тишиной. Она прошла мимо сокурсников, похлопав растерянного Джейми Паркинсона по макушке, и ушла готовиться к новому дню.              В комнате её настигли уже девочки, как-то проскользнули Блейз и Драко — они всё спрашивали о самочувствии (терпимо), переживали о последствиях (дрожь в правой руке, треск под кожей, надоедливое «это реально?»), но Василиса, хоть и благодарная за переживания, не была настроена что-то объяснять. «Я жива, — хотела бы она сказать громко, звонко. — Я жива, но не благодаря вам». Это эгоистично и грубо, но она собиралась совершить нечто безумное — ей позволено немного эгоизма. Может, слизеринцы и боялись за неё, переживали, пытались вмешаться, но слишком долго она покрывала их спины. С начала года Василиса старалась изо всех сил, и она продолжит это делать, но не так.              Всё, что школьники делали, это смотрели во все глаза и шептались. Не было насмешек или пальцев в спину: когда Василиса умирала на их глазах, никому не было смешно. В коридорах оборачивались, коротко интересовались самочувствием и своеобразно выражали поддержку — Василиса шла ровно, смотрела с непоколебимой твёрдостью и без страха чеканила шаг. Она не боялась Пожирателей. Даже если это было нелогично, даже если с её стороны — глупость, дерзить врагам, имеющим такую власть, она больше не собиралась ни от кого терпеть унижения. Она сразится с каждым ублюдком, возомнившим себя чем-то стоящим. Василиса никогда не скрывалась, никогда не пряталась всерьёз. И на тот короткий миг, когда Том Риддл назвал её настоящее имя — она вспомнила, как дышать, и больше не собиралась от этого отказываться. Василиса больше ни от чего не собиралась отказываться. Никто не посмеет поставить на колени Змеиную Королеву Лаванду Браун.              А в конце завтрака Ежедневный Пророк разослал экстренный выпуск: кто-то ворвался в банк и украл дракона-хранителя. Стол грифов тихо ликовал: не было в Британии ни одного идиота, кроме Избранного, способного на подобное. Кэрроу за преподавательским столом не было — видимо, держали ответ перед Томом. Снейп выступил вперёд, за кафедру, объявил, что сегодня уроков не будет и всем наказано возвращаться в гостиные. Василисе же лучше: не нужно тратить время на уроки. Вряд ли бы она сдержалась, скажи ей кто из преподавателей что-то уничижительное. Только одна вещь беспокоила её в этой ситуации: в порядке ли Флимлонк. К сожалению, слишком рискованно было отправлять ему письма в такой неспокойный момент, поэтому Василиса отложила это на потом.              Во время патруля школы, спрятавшись подальше от любопытных глаз, Василиса связалась по сквозному зеркалу с Лисбет и обговорила возможные варианты. Создание порт-ключа зависело от мастерства и магического резерва, а переброс людей через водное пространство — от скорости реакции и правильно продуманных шагов. Первый вариант, несомненно, заманчивый и удобный, но чрезвычайно сложный в исполнении. Переместить несколько сотен человек — это уровень организации безопасности, как у того же чемпионата по квиддичу. Да, не мировая игра, не тысячи болельщиков, но тоже внушительная работа. А самое неприятное — не было времени на второй шанс. Но, чёрт, эту возможность нельзя сбрасывать со счетов. Лисбет могла помочь с приёмом волшебников в другой стране, не только в Америке, с их распределением и комфортным обустройством на новом месте, но какая-либо материальная или магическая помощь была невозможна на первых этапах из-за закрытых границ и военной цензуры. Василиса раздражённо тряхнула рукой, рассыпая вокруг себя искры. Придётся идти по сложному пути. И она не справится с этим одна.              Ноги сами привели её в нужное место, стоило только проблеснуть желанию встречи. В стене появилась дверь, и Василиса без колебаний зашла в Выручай-комнату. Внутри чувствовалось, что здесь жили подростки: ни одной нормальной кровати, повсюду навешаны тряпки, плакаты, флажки и прочая атрибутика факультетов, даже пахло, к ужасу Василисы, грязными носками. У неё, может, тоже не всегда хорошо ноги пахли, но заклинание освежающее придумано на что? Разве дети в этом возрасте не озабочены своими надуманными недостатками?              — Надеюсь, ты не подхватил тут вшей, — пробурчала она недовольно, нависнув над сидящим в кресле Барти. Тот, полный довольства жизнью, обыгрывал в шахматы какую-то рейвенкловку.              — Ты б меня налысо побрила, — возмутился Барти, совсем не удивлённый её присутствием. — А я свои волосы люблю.              Волосы были убраны в неряшливый пучок. Несмотря на условия проживания, голова была чистой, пахла чем-то свежим. Василиса учуяла собственный кондиционер.              — Даже слишком любишь.              Пока они перебрасывались колкостями и обсуждали всякие мелочи, гомон в комнате затих. В какой-то момент тишина стала некомфортной, и Василиса, чуткая к окружению, подавила желание выхватить палочку. Она только добралась до описания идеи для побега, в которой было бы приятно попросить помощь школьных домовиков, либо, из-за ненадёжности первых, купить дополнительных помощников. Но осилит ли её дом, осилит ли она сама больше шести паразитов — другой вопрос.              — Что здесь делает слизеринка? — спросил кто-то громким недовольным тоном. — Почему бы тебе…              Кто-то пихнул говорившего, послышался шёпот: «Заткнись, это же Браун, старшая староста». Василиса незаметно выдохнула и обернулась к толпе — отходить от кресла ей не хотелось, и она присела на широкий подлокотник, оставляя открытую спину под защитой Барти. Вряд ли бы на неё напали, но нельзя быть легкомысленной.              Дальнейшие препирательства прервало появление Невилла. Он и младшая Уизли вышли из ростовой картины с руками, полными приготовленной еды. Наверное, прокормить толпу подростков было делом нелёгким — даже интересно, кто занимался в свободное время такой ерундой, кроме счастливых оказать услугу домовиков.              — Лаванда, тебе уже лучше? — и, заметив некоторое напряжение среди сопротивленцев, добавил: — Я же говорил, что она на нашей стороне!              В тот же момент от Уизли послышалось недовольное:              — Уберите палочки!              Василисе понравилось, что её появление неназванные лидеры восстания восприняли как само собой разумеющееся. Может, она и не ходила с грифами под руку, но тоже внесла значительный вклад в борьбу с режимом. Если бы это не отложилось в их глупых головах, то она бы ещё сто раз подумала, прежде чем пытаться помочь. Невилл подошёл ближе без всяких подсказок, Уизли за ним. Она как-то странно поглядывала на Василису, как на что-то вроде привычное, но совершенно непонятное. Василису эти взгляды не напрягали — пусть смотрит, Бога ради, — и накрыла их четверых куполом от подслушивания. Рейвенкловка, поглощённая шахматной партией, даже не обратила внимание на лёгкий фоновой шум.              — Я не сдохну в Британии, — сразу сказала Василиса. — И вам не позволю.              — Так к какому варианту ты пришла? — Барти подвинулся, и Василиса чуть завалилась назад, упёршись локтем в его плечо.              — Самый сложный. Честно, он худший из всех, что я придумывала, — она выдохнула, недовольная своим же решением. Может, и пошёл третий день, как она проснулась от магической комы, но раньше — она могла подумать над планом раньше. — Мы сделаем это аккуратно и незаметно. Ваш тайный ход ведёт за школу, значит, его не затрагивает сигнальный барьер. Я бы хотела начать постепенно, но если мы затянем с побегом — охрана усилится, а сейчас все отвлечены выходкой Избранного. Поэтому за одну ночь нужно эвакуировать всю школу: первым делом соберём младших, старшие курсы будут держать чары отвлечения внимания и сокрытия. Домовики и все, кто владеет трансгрессией на приемлемом уровне, перенесут детей в Портпатрик, Швейцария. Оттуда магловской переправой, на мётлах, самодельными портключами или другими изобретательными способами отправятся в Белфаст, Ирландия. Там их встретят люди из посольства и помогут с перелётом в Штаты. Моя тётка работает в МАКУСА, она организует хороший приём, зарегистрирует как беженцев и не даст сотворить лишнего в чужой стране.              — Почему «вас»? Ты не побежишь с нами?              — Потому что у меня уже есть безопасное место, — вздохнула Василиса над дотошностью Невилла. — И я не собираюсь переезжать с голой задницей, не для того столько лет пахала, чтобы всё бросить.              Его взгляд был… обиженным. Как у щенка, которого Василиса собиралась оставить посреди леса. Развернуться, сесть в машину и уехать — но у неё никогда ничего не получалось так просто.              Василиса решила привести аргументы:              — У меня гектары земли, тысячи плодоносящих деревьев, оборудованные огороды в подвалах на пятьдесят соток. В винном погребе двенадцать тысяч декалитров вина, куда я тебе их дену, за вечер выпью?              Невилл и Уизли разродились одновременно:              — Что такое гектары?              — Что такое декалитры?              — Это… блять, — тихо, но недостаточно, она пробормотала «грёбаные англичане». Барти прикрыл ладонью рот, сдерживая смех — когда он учился разбираться в бумагах на поместье, ему пришлось привыкать к другой метрической системе, в которой оперировала Василиса, и у них был похожий разговор. Чёрт возьми, они даже устроили несколько дуэлей из-за унций, граммов и миллилитров. — Грубо говоря, один гектар — это два акра, в одном акре где-то пятьдесят соток. Теперь ты. Если в сравнении, 12 декалитров — это одна баррель для жидкости, деревянная винная бочка. А у меня этих баррелей под тысячу.              — А сколько это в галлонах?              — Рыжая, я тебя ударю.              Барти засмеялся в голос.              — Значит, ты нас бросаешь?              — Господи, Невилл, ты… — она тяжело вздохнула, запрокинула голову в притворном возмущении и вдруг, не удержавшись, скатилась глубже в кресло. Барти ухнул, придавленный, и, пока Василиса позорно барахталась, пытаясь вылезти, приманил чарами ближайшую подушку, наложил на неё очищающее и положил себе на колени. Василиса снова вздохнула, дёрнула плечом, как бы смиряясь с ситуацией, и вытянулась поперёк. Было… уютно. Хоть и немного неудобно. Она любила спать в креслах.              — Ты можешь остаться с нами, если хочешь. Я не погоню своих друзей в неизвестность.              Младшая Уизли не отрывала от них неверящий взгляд.              — Вы двое?..              Невилл пихнул её локтем.              — Не надо, — сказал он и сменил тему: — Ты не включила в план учителей.              Василиса приоткрыла один глаз. Ей уже хотелось спать.              — Я… действительно этого не сделала, — под её взглядом конь чёрных съел ладью белых. Барти, очевидно, выигрывал. — Они были настолько бесполезными весь год, что я перестала на них рассчитывать. Не то чтобы я рассчитывала на них раньше. Мне должны доплачивать за то, что я выполняю работу Слизнорта и, видит Бог, намного больше, чем за работу преподавателем.              — Тебе за это платят?              — Что натолкнуло тебя на мысль, что я работала бы бесплатно? — Василиса взмахнула руками, чуть не ударив Барти по лицу. Как же её бесил юношеский максимализм, подростковая наивность, что твои честные старания, твоя работа ничего не стоили. Она могла рассуждать об оплате, о справедливо составленном трудовом договоре часами. Её собственный документ, по которому она работала в школе, изменялся по меньшей мере семь раз, как ей увеличивали нагрузку и, особенно, после получения мастерства и подмастерья. Профессионализм стоил очень дорого, и приход новой власти сделал её более востребованной. — Небольшой контракт на ассистирование с утроенной ставкой из-за объёма работы плюс благодарности от родителей учеников, подбитые к моему личному делу. Также персональное разрешение от бывшего директора на использование ингредиентов из общей кладовой и на пополнение запасов для личных нужд из школьных теплиц. Из школьного фонда мне перечисляются деньги за все зелья, которые я варю для медкрыла. Снейп и Вектор мне таких хвалёностей в портфолио понаписали, что меня в любую академию возьмут.              — Можешь хвастаться, но это всё ещё не двенадцать безупречных СОВ.              — Барти, заткнись.              — Теперь у меня чувство, что я занимаюсь какой-то детской ерундой, — пробурчала Уизли, нервно ковыряя кутикулу. — Я даже не знала, что у меня есть личное дело.              — Так, ладно, нам нужно вернуться к плану, — Василиса ловко притворилась, что это не она отвлеклась от обсуждения. Но как же приятно было поговорить о таких простых и понятных вещах, как налогообложение, а не, ну, о военном положении. — Сегодня вечером у нас будет отличная возможность для побега, пока Пожиратели и прочие шавки отвлечены. Не кривись, да, сегодня. Так и быть, я свяжусь с учителями, но я не хочу, чтобы они нарушили наши планы — сделаю это в последнюю очередь. Мы не должны на них рассчитывать.              — Это безопасно? — спросила Уизли, и Василисе пришлось взять паузу, чтобы ответить честно.              — Нет. Но я надеюсь на лучшее.              — А если что-то пойдёт не так?              — В идеале, ни одна тварь не хватится нас до утра. Если же нас заметят, то я устраню угрозу.              Это был ужасный план: биться со всеми, кто попытается помешать им сбежать. Но Василиса не видела другого, более продуманного выхода. Иногда насилие — это всё, что им оставалось. Насилие — это всё, чему она научилась за жизнь.              — Тогда ты должна взять это, — Невилл протянул ей галлеон, и Василиса, подцепив его магией, насмешливо приподняла бровь.              — Я знаю себе цену. Я стою намного дороже.              Невилл сдержал смешок, стараясь оставаться серьёзным.              — Это зачарованный галлеон, ими пользуются члены Армии. Гермиона сделала их на пятом курсе, — чисто василисовым движением он отмахнулся от Уизли, недовольной откровениями. — Так я смогу держать тебя в курсе. Он нагреется, когда появится сообщение.              Василиса присмотрелась: действительно, едва заметная вязь протеевых чар по контуру отличала его от обычной монеты. Интересное решение, немного грубоватое, но рабочее — Василиса знала, как связывались между собой дружки Поттера, но никогда не видела фальшивки вблизи — и были заметные отличия от тех, что дал ей Драко в прошлом году. Странно только, что не использовали для зачарования сикль — не каждый ученик в школе был достаточно обеспечен, чтобы без причины таскать в кармане целый галлеон. Кнат, понятное дело, не рассматривался ввиду своей маленькости.              Вот так разговаривать было легко. Что-то простое и понятное, обычные подшучивания с друзьями. Будто над ними не нависли все проблемы мира, будто составленный и дважды обговорённый в деталях план — легчайшая авантюра из придуманных. Обсуждения закончились ближе к вечеру, и Василиса, слегка потерявшаяся во времени, засобиралась обратно в гостиную.              Слизеринцы сидели под куполами тишины и шушукались. Не велись дебаты, не отыгрывались переговоры, ни одного общего политического срача, где каждый мог бы выразить своё мнение — Василиса вдруг осознала, как сильно изменился её факультет. Дети, амбициозные и не по годам умные, снова и снова расплачивались за ошибки родителей, пока сами не вляпались по уши.              Она только заняла привычное место у камина, как к ней подсел Драко, недовольно потирающий меченую руку.              — Он очень зол. Что бы не сделало Трио идиотов, это нанесло ему оскорбление.              Том ревностно относился к своим вещам. И если он сделал крестраж, несколько крестражей, то… Поттер точно знал об этом больше неё. Возможно, он не просто прятался по подвалам и заброшкам, но и искал способы победить. Вот было бы славно.              — Мне нужно кое-что сделать, Драко.              Её друг был умён. И прекрасно понимал подтекст.              — Скажи, есть у нас на факультете те, кто мог бы помочь мне? Кто-то особо амбициозный и жаждущий проявить себя.              Есть ли на факультете те, спрашивала Василиса, кто представляет для меня и моих планов угрозу.              — Кребб и Гойл, я думаю. Кэрроу хорошо о них отзываются.              Василиса не должна была удивляться, она видела, с каким довольством они пытали не только сокурсников, но и детей помладше. Но мальчики выросли на её глазах: их первые успехи в трансфигурации, рождественский бал, щедрая помощь с присмотром за младшими, дополнительные занятия по Защите, вечерние посиделки, факультетские пьянки, совместные шутки над грифами. Может, она никогда не была близка с ними, никогда не вникала в чужие проблемы — что уж говорить, Василиса и у друзей-то своих практически ничем не интересовалась, — но то, к чему это привело Кребба и Гойла — Боже, Василиса хотела бы знать, почему всё рухнуло. И рухнуло ли хоть что-то — или она была безнадёжно слепа с самого начала.              — Я поняла тебя, — ответила Василиса, прокручивая палочку в руках. — Спасибо за информацию, сочтёмся.              — Для тебя это не ново, — он вдруг пихнул её в бок. — Прекрати сомневаться в себе.              Драко прошёл с ней большой путь. Они пережили шестой курс, ничего не потеряв. Василиса не стала бы добавлять к потерям своё здоровье из-за токсичного Фелициса — речь шла о жизнях, и спасли они всех, кроме падшего от её руки директора. Чёрт, она слишком часто его вспоминала, и это начинало раздражать. С другой стороны, как много времени должно пройти, чтобы Василиса забыла?              Итак, позволив всем спокойно отужинать, Василиса решила, что пришло время требовать возвращения долгов. После того, как её нутро разворошил Том, она не могла применить окклюменцию в полной мере или вывернуть щиты, чтобы досконально почувствовать чужие намерения, но Легилименс оставался доступным, а Империо — безотказным. Пока Невилл и Уизли взяли на себя подготовку остальных факультетов, ей нужно было убедиться в лояльности слизеринцев. И Василиса начала с детей — самых преданных ей магов на данный момент. Все, с первого по третий курс, знали её и как старосту, и как преподавательницу Зелий. Дети прибегали к ней со своими проблемами, делились страхами, просили помощи. Василиса знала по имени не только каждого ребёнка, но и их фамильяров — те терялись в замке во много раз чаще своих маленьких хозяев. Поэтому она прошлась по комнатам и сказала им собирать вещи. Запретила выходить, пока за ними не придут старосты. Ни с кем не разговаривать, никому не передавать письма, не звать сов — не поднимать шум. С другими курсами было и проще и сложнее одновременно — Василиса понимала, как важна сила и власть. Как много она могла предложить, противопоставить тирании Лорда тем, чьи родители служили под его началом? Успокаивало одно — помимо взрослых, метка была лишь у Драко, и он так удачно увёл Кребба и Гойла из гостиной.              Поэтому она методично отбирала оставшихся подростков, не затрагивая семикурсников — вламывалась в чужие сознания, проверяла на верность, накладывала Обливиэйт, применяла Империо. Харпер, её клятвенный должник, сам проявил инициативу — и ему Василиса доверила следить за остальными, пока она будет разбираться с общей ситуацией, обеспечивая защиту и трансфер. Он мальчишка ответственный и с личным интересом, справится. А вот её сокурсники — с теми пришлось говорить. Василиса уважала эту маленькую группу людей, с которыми провела целых семь лет: они видели её в разных состояниях, но никогда не выступали против, а если тёрки и возникали, то никогда не становились достоянием общественности.              Нотт согласился бежать — его отец, пожилой и неприятный волшебник, открыто выступал за Тёмного Лорда, и Теодор боялся того, с чем ему придётся столкнуться. Трейси, несмотря на недовольство, тоже не собиралась оставаться — из-за нечистой крови её жизнь была под угрозой. Кто знает, когда придут и за полукровками? Панси же не волновали мировые проблемы — она, злая и разочарованная, сделала бы всё, чтобы сбежать от долга. Василиса никогда толком не спрашивала, но, невольно знакомая со всеми актуальными сплетнями, подозревала, что глава Паркинсонов обещал выдать дочь за старшего Нотта ради финансовой выгоды. И, чёрт, от самой мысли об этом тошнило. У Милисенты же была дальняя родня в Европе, поэтому ей всего лишь нужно выбраться из-под надзора — оказывается, её родители уехали ещё до начала учебного года, оставив её одну в захваченной волнениями Магической Британии. Том будет отвратительно зол на то, что ни один змей не явится к нему на поклон.              С близкими она говорила отдельно. Дафна долго думала над ответом. Вглядывалась в лицо, что-то вспоминала, будто бы сравнивала. Василиса не любила оценивающие взгляды, но это же Дафна — которая никогда не делала ей ничего плохого.              — Я горжусь своим родом, своей чистой кровью, своим наследием — но я не собираюсь поддерживать истребление простецов. Лаванда, — она взяла её руку и прижала к своей груди, — мы дружим, Мерлин не даст соврать, пять долгих лет. Я знаю тебя лучше, чем родную сестру. И я поступлю так, как поступишь ты. Я сбегу, если сбежишь ты. Лаванда, если ты вступишь в битву — я подниму палочку против твоих врагов.              — Я согласен, — сказал Блейз и повторил движение, сжав вторую руку Василисы. — Моя матушка в безопасности, и она доверяет моим решениям. Я пойду туда, куда пойдёшь ты.              И что-то внутри — дрогнуло.              — Но вы не должны идти за мной, — недоумённо возразила Василиса. — Зачем вам оставаться в Британии, пока я разбираюсь со своими делами? Вы хоть представляете, сколько работы мне предстоит? Выкупить землю в другой стране, перенести Сад и винодельню, уладить дела, пока я буду жить на отдалённом острове. Вы же можете просто сбежать со всеми и начать новую жизнь. Зачем торчать со мной в какой-то норе посреди океана?              — Лаванда, пожалуйста, не задавай глупых вопросов.              И, что ж. Василиса перестала спрашивать.              Её забота — спасение детей, а не их родителей, но иметь дела с несовершеннолетними действительно проблематично, когда речь заходила о законах. Поэтому Василиса составила список, кому необходимо доставить послания о том, что их дети в безопасности. Никаких адресов и дат — все встречи будут проходить под контролем правоохранительных органов МАКУСА. Василиса собиралась сделать свой максимум — и сделать это хорошо.              В тот момент, когда она обдумывала: бросит ли Драко отца под гнётом Лорда и сбежит с матерью или останется с семьёй, обрекая себя на страдания, — нагрелась фальшивая монетка. Василиса с удивлением рассматривала молнию и фразу «Мы готовы», гадая, что же это, чёрт возьми, могло бы значить и вдруг поняла — молния, шрам, бедов Гарри Поттер. Чёрт, Поттер в школе. Все планы, все кропотливо разработанные планы — в сраную печь.              Из-за поворота выскочила Алекто. Торжество и предвкушение уродовали её лицо — одержимая своей верой волшебница, опасная и непредсказуемая. Василиса сразу догадалась: она в курсе. Ждать было некогда.              Отвлекающий морок легко стёк, и Василиса, не давая никаких шансов противнице, моментально сбила её с ног связкой Конфундуса и Петрификус Тоталус, а после — наложила Круцио на ослабшее тело. Империо сверху других проклятий сделало разум Алекто податливей глины. Итак, теперь она была в её власти. Пожирательница, из-за которой Василиса подверглась невыносимым пыткам, лежала перед ней, покорная и тихая. Расслабленное лицо не кривилось от ярости, ненависти или брезгливости. Это… вызывало скуку, в какой-то мере. До банального просто — взмахнуть палочкой, наложить заклинания, решить чью-то судьбу. Василисе нравилось, когда ей сопротивлялись. Василисе нравилось, когда добыча, уверенная в неприкосновенности, загоняла себя в тупик.              — Ответь мне, куда ты шла. И почему.              — Я шла в гостиную умных крыс. Тёмный Лорд передал, что туда может наведаться Гарри Поттер.              — Ты уже вызвала Лорда? Или это сделал кто-то другой?              — Нет. Никто не осмелится вызвать Лорда прежде, чем поймает мальчишку. Все помнят ошибку Малфоев.              — Отдай мне палочку. — Василиса не глядя спрятала деревяшку в браслет. — Сейчас ты побежишь на Астрономическую башню. Игнорируй всех, кого встретишь на пути. Ты перелезешь через перила в том месте, где упал Дамблдор. Закроешь глаза. И спрыгнешь.              Это было бы слишком легко. Алекто заслуживала пыток: сломанных ногтей и стёртой до мяса кожи в слепом желании облегчить боль, выкрученных запястий, дрожащих пальцев, боли в груди и судорог мышц. Заслужила испытать то, чему подвергла других. Чтобы её навещали дементоры каждый чёртов день с десяток лет, а после — испили полностью, без шанса на выживание. Но у Василисы не было времени на игры.              — Это то, чего от тебя хочет Тёмный Лорд. Это его приказ.              — Да, да… — она поднялась, пошатываясь, и сорвалась с места. — Он будет доволен!…              Долгий год Василису злость брала за бездействие, за терпение ужаса, за потакание чужим желаниям — они поставили её на колени, они унизили её, видят боги, она так зла. И сейчас, сознательно обрекая на смерть Алекто, она чувствовала лёгкость. Правильность. И хотелось бы свалить на то, что Том разворошил ей голову, влез под кожу — но Василиса не могла его ненавидеть. И, по какой-то причине, не могла за это ненавидеть себя. Это не Том принимал решения — с самого начала это была она. Так с чего бы ей испытывать недовольство? С чего бы жалеть об устранении угрозы?              Возможно, все эти “Светлые” и якобы невинные были правы — Тёмные Искусства действительно развращали. Василиса смотрела Алекто Кэрроу вслед — и с поразительным облегчением улыбалась.              В кармашке завибрировало парное зеркало.              — Ты, Мерлин раздери, не поверишь, — Барти весело скалился, едва сдерживаясь от сочной шутки.              — Явился Святой из Троицы? — Василиса хохотнула, вмиг заразившись настроем.              Без лишних слов он повернул зеркало и открыл обзор на Избранного, Гермиону и рыжего невежду. Потрёпанные, отчаянно что-то доказывающие, но живые.              В Выручайке подростки кричали, пытаясь что-то спросить у Избранного, и Невилл гордо стоял рядом — очевидно, именно он привёл заблудших овечек в школу. Василиса, не желая пропускать всё самое интересное, перешла с шага на левитацию, маневрируя по коридорам и лестницам. Барти тихо комментировал происходящее, пока школьники на фоне переругивались и решали какие-то сомнительные вопросы.              Дверь возникла перед ней спонтанно — и в совершенно непритязательном месте. Василиса аккуратно проскользнула внутрь и оказалась посреди бедлама. Заметили её только вывалившаяся из картины Лавгуд и, очевидно, Барти, сунувший парное зеркальце во внутренний карман.              — Послушайте, — лепетал Поттер загоревшейся толпе, — мне очень жаль, но мы вернулись не за этим. Нам нужно сделать одно дело, а потом…              — Вы собираетесь бросить нас в этом бардаке? — не выдержал храбрый ворон. Корнер, может, и не писал больше за Василису эссе — да и кому они нужны-то в этой обстановке, — но смело перетягивал на себя внимание каждый раз, когда младшекурсники оказывались в опасности. После первой пытки от Амикуса он, кажется, перестал бояться за свою жизнь — и стал бояться исключительно за других.              Василиса с мрачным весельем наблюдала, как Поттер терял очки признательности от верных ему соратников. Из прохода появились младшая Уизли с близнецами, следом — несколько выпускников. И в комнате вмиг стало тесно, несмотря на зачарованное пространство. Барти молча с ней переглядывался и строил рожи, и никто из новоприбывших не задался вопросом, а что этот мужик среди них, сопляков, делает. Или она, к примеру, единственная змея. Беспечность поражала. А то, что они ни разу не упомянули план побега, ради которого она тут батрачила — выводило из себя.              Избранный плохо выглядел. В целом, вся Троица выглядела не очень: очевидно, пока они бегали от ищеек и псов, то ночевали не в отелях или, хотя бы, хостелах. Василисе не нравились скрытность и поспешность — вряд ли они проникли в школу ради того, чтобы поддержать дух школьников. Значит, причина в другом. В чём-то серьёзном.              — Нам нужно найти одну вещь, — сказал Поттер. — Одну вещь, которая поможет нам одержать победу над Сами-Знаете-Кем. Она находится здесь, в Хогвартсе, но мы не знаем где. Возможно, это принадлежало Рейвенкло. Слышал кто-нибудь о подобном предмете? Например, о вещи, отмеченной её орлом?              А вот и чёртова причина. Лавгуд, незаметно вставшая около Василисы, вдруг заговорила.              — Ну, есть ведь её потерянная диадема. Я рассказывала тебе о ней, Гарри, помнишь? Исчезнувшая диадема Ровены Рейвенкло. Мой отец пытался создать её копию.              И, прежде чем посыпались насмешливые замечания, она продолжила:              — Правда, диадема давно уже не потерянная. Лаванда нашла её и забрала себе. Я хотела попросить одолжить её для исследований отца, но меня похитили и ничего не вышло. Может, получится потом?              Вот тут-то все, наконец, и заметили её присутствие. Василиса, сидевшая на подлокотнике кресла, невольно выпрямилась от такого внимания. Барти тихо засмеялся, и она не глядя хлопнула его по лбу.              — Боже, Лаванда!              Василиса едва успела схватиться за спинку, как на неё налетела с объятиями Гермиона.              — Я так переживала, ты в порядке, ох, спасибо за корзинку, это спасло наши жизни!..              — Так это Змеиная Королева руководит восстанием, можешь поверить в это, Дред?              — Очень даже могу, Фордж.              Какой же кошмар, подумала Василиса, аккуратно обнимая Гермиону одной рукой. Рон Уизли подозрительно молчал. Избранный не сводил с неё глаз. Лавгуд сказала: «диадема», — и вдруг в голове щёлкнуло.              — Я думаю, Поттер, нам надо поговорить.              — У нас нет времени на…              — Я знаю, что вы ищете, — Василиса легко похлопала удивлённую Гермиону по плечу. — Невилл, готовь школьников к отходу и найди, кто пойдёт к воронам. Слизерин уже на чемоданах, ждут сигнала — их я заберу сама. Так что, Уизли… Нет, не вы. Рыжик. Нет, блять, не ты, чёрт возьми, Джинни, это не смешно.              — Ого, ты знаешь моё имя!              — Заткнись. Ты идёшь за барсуками, — Василиса встала с кресла, сделала несколько шагов и обернулась к Барти, — а ты остаёшься здесь и защищаешь проход от Пожирателей. В замке остались единицы, но мы не можем их игнорировать. Что-то произойдёт — сразу зови.              — Извините, я не понял, — откликнулся кто-то из новоприбывших, — а что сейчас происходит?              Василиса так громко вздохнула, что чуть не закашлялась. Слово сразу взял Невилл.              — Лаванда придумала, как эвакуировать школу. Мы уже предупредили факультеты, чтобы все готовились к побегу.              — Даже слизеринцев?              — Ещё одно слово против слизеринцев, — вспыхнула Василиса, — и твоя палочка окажется у тебя в заднице, Ривер.              От близнецов послышалось восторженное: «Она знает твой псевдоним, Ли!», — но Гермиона уже схватила Василису за локоть, обращая на себя внимание.              — Ты сказала, что…              — Точно, да. Пошли, я как раз… — Василиса сделала три шага к появившейся двери и застыла: — Боже, Сибилла. Я забыла про Сибиллу!              Всё распределение ролей резко полетело к чертям.              — Так, заново. Джинни, ты за барсуками. Лавгуд, за воронами. Невилл, найди добровольца, который приведёт грифов, сам контролируй вход. Барти, идёшь вместо меня за змеями. В подземельях, в нише напротив входа тебя встретит Харпер. Я предупредила его о форме твоего Защитника.              — Когда ты… Хорошо, — смирился он со своей участью. — Побегаю по школе, как в старые добрые.              Василиса не принимала возражений — времени не было. У всех были чётко поставленные задачи, и она требовала подчинения — иначе на кой чёрт вообще был придуман план.              — Без Дезиллюминационных чар из комнаты не выходить! — сказала он прежде, чем скрыться с Троицей за неприметной дверью.              Выход из Выручайки, в отличие от самопроизвольно появляющегося входа, был запутанным: длинная крутая лестница без освещения. Прежде чем подвесить над головой тусклые шарики Люмоса, Василиса прошлась по всей площади Ревелио, проверяя на ловушки и неожиданных гостей. Школа, конечно, прятала их следы от преследователей, но никогда нельзя полагаться на посторонние чудеса.              — Вы ищите крестражи, — сказала Василиса, мельком оглянувшись на Поттера.              — Откуда ты знаешь? Где он? — взволновался Избранный.              — Можно сказать, вам повезло, — отстранённо продолжила Василиса, не обращая внимания на обеспокоенный взгляд Гермионы. — Я нашла его первой. Случайно, между прочим, в Выручай-комнате. Я была… немного расстроена. А диадема — она была такой красивой. Вселяющей уверенность. Когда я снимала её на ночь, чувствовала, что лишаюсь сил.              — ОН летит сюда. ОН знает, что мы ищем, — торопил её Уизли, пока Поттер массировал глаза за стёклами очков. Его мигрень отдавалась гудением в ментальных щитах.              — Крестражи влияют на сознание. Вытягивают из человека всё самое худшее, — продолжила размеренно и покровительственно. — Я носила крестраж больше полугода.              — Полгода? Одна? — Гермиона испуганно схватила её за руку. Василиса вздрогнула, но не вырвалась. — Лаванда, это же очень опасно, он мог поглотить тебя! Мы носили медальон по очереди, сменяли друг друга каждый вечер, а ты…              — А я этого не делала. Я даже не знала о крестражах, пока мне о них не рассказал Том.              Они остановились на лестничной площадке. Троица жаждала ответов — но не так сильно, как саму диадему. И Василиса должна была отдать крестраж, но, даже осознавая последствия, намеренно тянула время.              — Не смотри на меня так, Поттер. Риддл хитрый, но очень хвастливый тип. Мы с ним змеи одного подземелья, — вздохнула, потирая виски. Нужно было сказать что-то, выплюнуть из себя, поделиться — что угодно, лишь бы урвать мгновения. — Вы не в курсе, конечно, но после пыток Кэрроу я провалялась в коме неделю. Тело и разум были ослаблены, но он уже не мог захватить контроль. Тогда, в моей голове, нам и довелось… поговорить. А потом, — Василиса достала диадему и понаблюдала, как искрятся её грани под шариками искусственного света, — я проснулась в своём теле. Одна.              Она недоговаривала. Василиса бы никогда не рассказала им, что наслаждалась его обществом. Никогда бы не рассказала, что получила столь тайные знания за просто так — потому что была достойна доверия. Или его эквивалента — быть важной шахматной фигурой в чужой игре.              — Я не знала, что это реликвия основательницы. Диадема хорошо на мне смотрелась. И все эти слухи про невероятный интеллект — обычная легенда. Пока я её носила, то совершила множество глупых поступков.              Заговаривать зубы легко — особенно потому, что она никогда не была многословной. Люди невольно прислушивались к скандальным и неоднозначным личностям, привыкшие получать от них безразличие и игнорирование.              Но не то чтобы Гарри Поттер, скривившийся от головной боли, или Рон Уизли, загоревшийся битвой и собственной надуманной важностью, хотели её выслушивать.              В их словах было что-то о долге, обязанностях перед магами и — насмешка судьбы! — о жертвенности. Василиса могла притворяться, лгать, закрывать глаза и отворачиваться, но она всё знала о жертвенности.              — … и откуда нам знать, что весь этот побег — не спланированная ловушка?              Это было завуалированное: «Я помню, на что ты способна, что ты сделала». Да, Василиса тоже прекрасно помнила — минут двадцать назад она приказала Алекто покончить с собой.              — Сколько раз ты подвергался Круцио, Поттер?              — Что?..              — Два или три? Что, может, разочек отмучился? — боги свидетели, Василиса устала. Из неё рвались горечь, злость и разочарование: — Меня пытали столько раз, что я сбилась со счёта. Вы могли бегать кругами и шнырять по болотам, пока у меня не было возможности даже спрятаться — первыми за моё малодушие пострадали бы дети. Понимаешь меня, самоуверенный засранец, или даже не пытаешься? Думаешь, я хотела возвращаться в школу, жить в этом аду? Думаешь, у меня не было возможности сбежать? Я вернулась, потому что у Драко не было выбора. Потому что Невилл, упёртый болван, не бросил бы друзей. Потому что мой факультет оставили бы на растерзание, и никто бы не стал разбираться в правых и виноватых. Я не могла попросить о помощи — тем более у тех, кто не защитил меня от пыток. А теперь засунь своё мнение себе в задницу. Я терпела пытки не для того, чтобы слушать о чьих-то моральных ценностях, плевать я на них хотела. И не тебе судить о моих поступках. Никто, блять, не вправе меня судить.              — Мы тебя не судим, Лаванда, — Гермиона аккуратно протянула руку и сделала медленный шаг вперёд. — Ты же отдашь нам крестраж?              Раздражение схлынуло. У неё не было времени на глупости.              — Чёрт возьми, дай мне минуту.              Игнорируя взгляды, Василиса до боли сжала острые грани диадемы, пытаясь снова почувствовать чужое присутствие. Она не знала, сколько в ней осталось от Тома. Показанные картинки, имитация жизни — попытка втереться в доверие, но разговоры казались искренними. «Прости, Том, — подумала Василиса громко и осознанно, стараясь донести до него — где бы он ни был — все смешанные чувства, всё понимание и принятие, прощение, — до следующей жизни».              Скрипя сердцем, она пихнула Гермионе диадему и отвернулась. Руку жгло.              — Уничтожайте, сколько вам влезет, но не пропустите побег. А мне нужно идти за Сибиллой, — она задержалась у двери и бросила Гермионе обезличенное: — Пошли мне Патронуса, если влипнешь в проблемы.              — Ты же знаешь, что делаешь слишком много для человека, которому плевать?              Василиса пожала плечами и пробормотала привычное:              — Заткнись.              Дезиллюминационные чары плохо работали вместе с той имитацией полёта, которым пользовалась Василиса, поэтому она приложила больше усилий для удержания себя в воздухе и перемещалась под потолком. Она не помнила, когда в последний раз навещала провидицу: конечно, Василиса не теряла памяти, но временные рамки смазались сильнее, чем когда-либо прежде. Несколько подручных Пожирателей даже не услышали, как она промчалась над их головами — пробраться в башню оказалось на удивление легко. Элементарно для префекта, которая патрулировала школу каждый грёбаный день.              У Василисы был маленький страх, опасение: вдруг с Сибиллой что-то не так, что-то случилось, пока она грязла в своих проблемах. Трелони входила в список персон, которых закон обязывал притаскивать на подстроенные суды. Это Лаванде Браун выдали сертификат о чистоте крови — она создала себе имя и репутацию. Сибилле же так повезти не могло.              — Билли, ты здесь?              — Дорогая, я же просила… — раздалось недовольное сонное ворчание из-под кучи пледов, — не называть меня так.              Василиса незаметно выдохнула. Сейчас удача на её стороне, но только пока.              — Я не пытаюсь тебя оскорбить, Сибилла, ты же знаешь, — Василиса внимательно осмотрела большую мягкую постель, принюхалась и, не почувствовав запаха немытого тела, удовлетворённо кивнула. — Я рассказывала, как ты похожа на мою знакомую. У вас обеих замечательные пышные волосы.              — Она из тех, кого ты больше никогда не увидишь? — спросила она высоким, срывающимся из-за долгого молчания голосом.              Василиса не стала отвечать на риторический вопрос. Её палочка расчертила круг — и личные вещи Трелони взлетели, чтобы рассортироваться и спрятаться в сундуке. На полу не валялись бутылки, в комнате слабо пахло травой. Прорицательница была на удивление трезва.              — Я всё подготовила. Ты сбежишь со всей школой сегодня ночью. На самом деле, прямо сейчас.              — Я знала, что ты решишься, — сказала она довольно и, неловко выбравшись из постели, поспешила трансфигурировать тонкую сорочку в домашний комбинезон. Не то чтобы Василису могло удивить что-то под шелковой тканью, но она из приличия отвела взгляд.              — Не представляю, чем это обернётся. Есть предсказания для меня?              — Ты вступишь в битву, — сказала Сибилла тем особым тоном, когда предрекала кому-то смерть. — И не побоишься завершить её, когда придёт время.              — Завершить как жизнь в целом или в смысле побега с поля боя? — она подхватила чемодан, будто тот весил меньше килограмма, и распахнула люк. — Ха, скорее первое, чем второе.              К удивлению, на пути им не встретились ни Пожиратели Смерти, ни их пособники. Но и это не было поводом для неспешной прогулки. Хогвартс привёл их в один из коридоров на пути к гостиной воронов, и Василиса вдруг поняла, что упустила детали.              — Я уже старая для таких забегов, — Сибилла поправила волосы и съехавшие очки.              Василиса не сдержала смеха:              — Тебе всего тридцать шесть. Не говори мне о возрасте, — она сунула уменьшенный чемодан Сибилле в карман и подтолкнула её в проход. — Давай, вперёд, у меня есть дела. Будь в безопасности.              Сибилла резко развернулась, и бусинки в её волосах хлестнули Василису по лицу.              — Будь верна тьме своей и неси врагам Свет Нергала. Да поднимут верные генералы клинки, отстаивая твои идеалы!              Хлопнула дверь. Василиса не двигалась, пытаясь понять: это предсказание такое заумное или Сибилла на свой манер пожелала ей удачи? Всё связанное с Марсом и Солнцем цеплялось к ней, как репейник — даже если речь шла о древнейшем месопотамском боге, повелевающим смертью.              Чёрт возьми, у неё были другие проблемы. Лорд послал Алекто в гостиную Рейвенкло — и Василиса, глупая, не подумала, что и Амикуса могли послать туда же. А ведь туда в одиночку пошла Лавгуд, чёрт, и она никого не предупредила, ЧЁРТ−              Должна ли Василиса действительно беспокоиться за школьницу, которую Поттер обучал драться на далёком пятом курсе? За школьницу, которая просидела в плену несколько месяцев? Которую, скорее всего, пытали, пока остальные радовались новогодним праздникам и воссоединению с семьёй? Василиса развернулась и взлетела по лестнице, ведущей в гостиную — пролёты мелькали под ногами, бюсты учёных ворчали вслед. Василиса отмахнулась от загадки и пробормотала универсальный пароль: «Знание затмевает разум», — некогда ей блистать интеллектом. Так и быть, решила для себя Василиса, пора Кэрроу платить по счетам.              Она успела. Амикус что-то злобно выговаривал Макгонагалл, пока держал под прицелом палочки Лавгуд, и вдруг плюнул старой волшебнице в лицо. Меткий проклятый Ступефай полностью обездвижил волшебника, и он завалился вперёд. Василиса довольно улыбнулась — послышался влажный хруст. Раз начала дуэль, не в её правилах довольствоваться малым: жгучее Инкарцеро сдавило тело, травмируя, Силенцио пресекло любую попытку взвыть, а чужая палочка исчезла в зачарованном кармашке.              Василиса пнула его в бок, заставив перевернуться лицом вверх — и выдохнула. Хотелось большего. Холодная древесина привычно запела в руке.              — Круцио, — произнесла она ласково и тихо, практически выдохнула — и, как десятки раз до этого, не почувствовала сожаления.              Она позволила Алекто умереть без мучений, но это — это было сильнее неё. Василиса не задумалась, что рядом с ней потенциальные свидетели, якобы Светлые маги. Заставить страдать человека, который заставил страдать её — было естественней, чем дышать. И он плюнул в Макгонагалл — какой ублюдок поступил бы так с женщиной? Пока официально действовал закон, дозволяющий применение Непростительных, присутствовала лишь угроза моральному облику, который Василису не волновал. Амикус, недвижимый и неслышимый, бессильно плакал от боли.              — Спасибо, — весело сказала Лавгуд. — Ты давно хотела это сделать.              Василиса, растерянная формулировкой, кивнула — жестокого засранца хотелось приструнить весь год. Из сиблингов только Алекто, как самая инициативная на наказания, получила от разъяренной старосты несколько особо сильных пыточных и грубых стираний памяти.              — Они пришли за Поттером, — страдания Пожирателя гипнотизировали, и речь казалась рубленной. — Все знают, что он в школе, занимается своими безумными делами. Лорд летит сюда закончить начатое. Лавгуд, расскажи преподавателям о путях отхода, я займусь воронами.              Круцио прервалось. Василиса тряхнула головой, прогоняя морок, и щёлкнула себя свободной рукой по горлу:              — Сонорус. Говорит старшая староста Браун. Всем представителям Дома Ровены приказываю спуститься в гостиную. Вы должны быть одеты, собраны и готовы к побегу. У вас есть пять минут — после этого я призову каждого опаздывающего бездельника с помощью Акцио и заставлю бежать по тайным ходам босиком. Отсчёт пошёл. Квиетус.              Василиса на несколько секунд встретилась взглядом с Макгонагалл, прежде чем Лавгуд утянула волшебницу к выходу. Дверь в гостиную захлопнулась до того, как улеглось эхо её голоса. Послышался шум в спальнях, и Василиса безжалостно трансфигурировала безвольное тело Амикуса в спичечный коробок. Полчаса чары преображение точно продержатся — и именно столько придётся терпеть Пожирателю, пока Василиса не выкроит время на его убийство.              Она наблюдала, как дети панически скатывались с лестниц, нагруженные вещами, и думала, как приятно иметь в своей власти человека — покорного и тихого. Если бы Амикус жил под её Империо и выполнял все её приказы, то… Именно это старший Крауч сделал с Барти, и холодная дрожь пробежала от копчика до макушки. Нет. Нет, Василиса не такая. Да и не смогла бы она держать при себе того, кому не доверяет — лишённые воли всегда могут отобрать поводок у своего пленителя и отомстить.              Василиса помогала уменьшать чемоданы младшим курсам, когда из пола появился патронус-выдра и заговорил голосом Гермионы: «Мы уничтожили их. Осталась змея».              «Что, во имя Господа, она имеет ввиду?», — подумала Василиса. Она отвлеклась на расплакавшуюся первокурсницу, которая не могла найти своего питомца и пообещала разобраться. А потом пазл в её голове сложился, и мир стал ещё менее безопасным, чем минуту назад. Василиса знала о дневнике, первом крестраже, который вызывал у Тома одновременно и стыд и гордость. Вторым, скорее всего, было кольцо Певереллов, с которым он никогда не расставался и за счёт которого самоутверждался среди чистых кровью аристократов. Сейчас Гермиона уничтожила минимум два — тот, что они принесли с собой, и диадему. Не было уверенности, сколько они нашли и уничтожили в своих глупых поисках, пока шлялись по стране — был упомянут медальон, но цел ли он до сих пор? А теперь, оказывается, есть ещё и змея. Змея, Нагайна, о которой слышали только худшее: магическая ядовитая тварь, пожирающая своих жертв заживо. Та, которая укусила Поттера в конце года. Та, из-за которой Драко приходилось отпаивать успокоительным после собраний. Та самая чёртова змея.              Не успела Василиса сориентироваться, как показались ещё два Патронуса. Кролик заговорил голосом Лавгуд и сообщил, что была драка и директор сбежал из школы, а кошка — голосом Макгонагалл, который приказывал старостам срочно явиться в Большой Зал для помощи в эвакуации школы.              Дети уже готовы к эвакуации, требовалось только провести их через тайный ход, зачем вообще тратить время на общий сбор, когда нельзя медлить, а Снейп — что вообще значит “сбежал”? Какая, Мерлиновы яйца, драка? Как им всем повезло, что она не умела в полноценный Патронус, иначе задала бы несколько неприятных вопросов.              — Я сейчас взорвусь, — пробормотала себе под нос Василиса. В гостиную вбежал староста воронов, и она указала на него пальцем. — Так, ты.              — Энтони, — промямлил мальчишка.              — Энтони, — протянула Василиса, понаблюдав, как он нервно сглатывает и поправляет одежду. Обычно собранный и теперь испугался, правда? — Все рейвенкловцы собраны и готовы к побегу. У тебя на сборы минута. А потом… хм-м.              — Мне отвести их в Выручай-комнату или в Большой Зал?              — В Зал, — она выдохнула зло и разочарованно. — Посмотрим, что нам скажут эти… великовозрастные идиоты.              Василиса оставила воронов, уверенная, что Голдстейн справится со своим факультетом, и поспешила в Большой Зал. Вызванный ею школьный эльф смешно семенил за ней маленькими ножками, спотыкаясь о длинную сорочку, но просьбу-требование о поимке всех домашних животных внимательно выслушал, покивал и пообещал от всей своей братии, что ни одно существо не пострадает, все будут пойманы и доставлены в безопасное место. А по пути, связавшись с Барти по зеркалу, она перехватила змей. Шараханья по школе теперь напоминали тараканьи бега — особенно, с учётом оживших статуй и доспехов.              — Скажи мне, что я хочу услышать.              — Ты больше не будешь платить налоги, — Барти посмеивался, ведя за собой недовольных, но тихих змеек. Большинство, увидев старосту, заметно успокоились. Панси фыркнула и отвернулась к младшекурсникам, Блейз деловито кивнул, Дафна посмотрела обеспокоенно, но отчего-то не подошла. Наверное, стоило заранее посвятить друзей в подробности о творящемся беспорядке, но она так измучилась, пытаясь учесть всё на свете. — Здесь все, кроме наследника Малфоя и двух сыновей Пожирателей.              — Я не удивлена, но насторожена, — она взглянула на его выражение лица: хитрость и предвкушение, как перед нежданным сглазом. В горле застрял тяжёлый вздох. Вот засранец. — Если тебя узнают преподаватели, я сдам тебя первой.              Конечно, она шутила — зло, недовольно, но шутила, — и он это знал. Но все переживания о том, что его поймают, потеряли смысл — Василиса не могла запретить Барти выходить в свет, не так ли? Взрослый человек, всё-таки, никто ему не указ. Она не контролировала его жизнь, она же не его отец.              — Не доставь мне проблем, — сказала Василиса, сбрасывая с себя вуаль беспокойства, и магией толкнула тяжёлые двери.              В Зале стоял шум. Столов не было. За окнами — переливался пузырь магического комплексного щита. Когда-то Флитвик научил её ставить такой над поместьем, а теперь им покрывали всю школу. Преподаватели готовились к обороне замка. Они готовились к битве.              Василиса оставила факультет у свободной стены, а сама спряталась в тени, за спинами сокурсников и чудом заглушила вспышку злости, болезненную и яркую. Барти стоял рядом, скрестив на груди руки, и усмехался, наблюдая за мельтешением школьников. Время утекало сквозь пальцы, а они…              — Дорогие мои друзья, ну что же вы, как же вы!.. Сейчас такое опасное время, а вы покинули гостиную, не дождавшись меня! Ужасные вещи творятся!…              Как чёрт из табакерки выпрыгнул Слизнорт, уже с чемоданчиком в руке. Вот кого уж Василиса точно не хотела видеть. Голос его, услужливый и паникующий, ни разу не вызвал хороших ассоциаций за весь курс, только тревогу — из страха, что сдаст Пожирателям, защищая свою шкуру.              — Ты останешься, да? — Дафна легко коснулась её локтя, отвлекая. Василиса молчала, не зная, как сказать: «Да, но вы не должны».              — Я тоже.              — Что?.. Нет! Ты не должна.              — А почему должна ты? — проницательная, смелая и коварная, Дафне так шёл змеиный факультет, как Василисе бы никогда не подошёл. Блейз, заинтересованный, но не вмешивающийся, молча встал рядом и прислонился к стене, закрыв глаза. Конечно, он был согласен с Дафной. Конечно, её друг не хотел оставаться в стороне, пока сама Василиса собиралась воевать. — Мы уже говорили об этом. Мы пойдём туда, куда пойдёшь ты.              На самом деле — на самом деле — Василиса хотела остаться потому, что Том придёт сюда лично. Он не был её Томом — её саркастичным амбициозным сокурсником, жадно увлечённым Тёмными Искусствами. Не был тем умным загадочным мужчиной, чьи идеи могли изменить мир. Василиса хотела взглянуть в лицо человека, в которого он превратился — и который угрожал уничтожить её семью. Ведь, на самом деле…              — Я не брошу Невилла. Я не брошу здесь Драко. Я…, — она вздохнула и провела по лицу рукой, — я просто не могу их оставить.              — Малфой бы пошутил про твою гриффиндорскую натуру.              — Заткнись.              Барсуки переговаривались паническим шепотом, вороны ждали рядом со змеями — пока Голдстейн успокаивал младшие курсы, Патил встретилась с ней взглядом и благодарно кивнула. Последними в Зал зашли грифы вместе с выпускниками и другими, сомнительно выглядящими незнакомцами — Василиса подозревала, что это прославленные члены Ордена Феникса. Не стесняясь и чувствуя себя, как дома, они встали за столом преподавателей. И среди них — грязный в своём естестве Люпин.              Мили подскочила на месте — к ней подбежала с крепкими объятиями Кэти Белл. Близнецы Уизли, Персиваль, Билл и Флёр помахали Василисе, прежде чем присоединиться к грифам — и она недоумённо помахала им в ответ. Вот уж неожиданность: из девяти Уизли с ней приятельски общались минимум пятеро. Удивительно, что ей вообще удалось построить такие связи.              — Гораций, вы собрали свой факультет?              — Конечно, конечно, Минерва, все здесь, даже раньше, чем нужно. Я всё подготовил, как вы и просили, и мы…              Василиса отвлеклась на прошедшего (процокавшего?) мимо Флоренца и упустила момент, когда Слизнорт начал принижать её заслуги и восхвалять себя. Слизеринцы косились, ворчали, но не вмешивались — не выносили сор из избы, не рисковали начать скандал, из-за которого могли потерять лицо — и не найти поддержки. Ей ничего не стоило тоже остаться в стороне, плевать на самомнение старого змея, но — он приписывал себе её заслуги, говорил её ртом, говорил за неё.              Василиса оттолкнулась от стены, и змеи перед ней расступились. Она зла, она сыта по горло несправедливостью. И сколько бы лет не прошло под цветами Салазара, она предпочитала честность уловкам; лучше горькая искренность, чем пережёванная ложь. Возможно, Драко был прав — факультет Годрика многое потерял, когда Василиса предпочла амбиции жажде жизни.              По привычке, высокопарную тираду она начала с оскорблений:              — Не думала, что такой жалкий трус, как ты, осмелится говорить за меня. Осмелится приписывать себе заслуги МОЕГО факультета.              Барти таился в толпе. Слизеринцы сделали шаг вперёд. Хитрые маленькие змейки, готовые влезть в драку только потому, что её начала их староста — и она ценила их инстинкт самосохранения.              — Сбавьте тон, юная леди! Не ожидал от вас такого…              — Юная? Я давно уже не юна, — Василиса рассмеялась, громко и неприятно. Палочка просилась в руку. — Не оперируй моим возрастом, как отговоркой. Ты не сделал для этого факультета ничего хорошего. Я говорила с ними, я позаботилась о том, чтобы каждый был одет, собран и готов — не только сегодня, а каждый грёбаный день. Я варила им успокаивающие и обезболивающие. Я занималась их успеваемостью, отстаивала их интересы, писала переживающим родителям, что их дети живы. Это я собрала их, убедила каждого, что побег необходим. Я! А ты — ты не заходил в гостиную с ноября.              — Сейчас неподходящее время для вашей показательной грубости и надуманных обвинений, — Слизнорт утёр потный лоб и внимательно посмотрел на неё своими маленькими глазками, предостерегая. — Ничего, ничего. Видимо, опять пригубили лишнего, вот и заговариваетесь. Молодая горячая кровь, я понимаю.              Послышались вздохи, нарастал гул. От гнева перехватило дыхание. Так открыто обвинить её в алкоголизме — ни один преподаватель за все годы не осмелился вынести это на общее суждение. Конечно, Василиса пила. Старалась соблюдать хоть какие-то приличия, не хлестала показательно, хоть и не всегда могла это контролировать. Но ни разу с пьяну она не натворила ничего плохого: не буянила, не портила чужие вещи, не уничтожала с концами школьное имущество. Она была неправа, распивая в учебном заведении для несовершеннолетних, но, чёрт, как он посмел?! Эта сцена была бе-зоб-раз-на. И её наблюдали все.              Как жаль для Слизнорта, что Василиса больше не собиралась терпеть.              — Что ты мне сделаешь, снимешь баллы? Порвёшь коллекционное колдофото с моим лицом? Расскажешь своим важным друзьям о моей грубости? О моих зависимостях? Вперёд, — она сбросила ему под ноги искры с рук. Показательно, требовательно. Практически угрожая. — А я, в свою очередь, расскажу всем, как ты отворачивался, когда на детей направляли палочку.              — Это просто нелепо!              — Ты сказал Кэрроу: «Делайте, что считаете нужным», — и сбежал, как трус, которым ты являешься. Тебя преследовали её крики? Так ты поступаешь с жемчужинами коллекции?              — Достаточно! — Макгонагалл вмешалась, когда Василиса была на грани драки. — Мы услышали достаточно. Гораций, — старая кошка смерила его взглядом, — вы первым покинете замок. И мы поговорим после этого. Серьёзно поговорим.              Слизнорт сбежал поближе к дверям — и подальше от взглядов. Макгонагалл поднялась за кафедру и начала вещать об эвакуации. Конечно, подростки собирались остаться и воевать — Василиса не сомневалась, что дойдёт до такого. Юным умам не нужно много уговоров, чтобы с палочкой наперевес броситься в битву. Пока все были отвлечены ободряющей речью, Василиса призвала Пенку и передала ей спичечный коробок. «Отдай Саду, — приказала она, и домовушка поклонилась, аккуратно взяв трансфигурированного Амикуса, — пускай разберётся с вредителем».              — Мы уже установили защиту вокруг замка, но едва ли она продержится долго, если её не закрепить. Следовательно, я должна вас попросить: выходите быстро и без паники, и делайте то, что вам скажут ваши…              Все шумы — от шёпота до шелеста мантий — неестественно стихли. От стен отразилось эхо едва знакомого, холодного и властного голоса, и Василиса дёрнулась, ощутив пробежавшие по всему телу мурашки.              — Я знаю, что вы готовитесь к битве.              Тёмный Лорд идеально подобрал момент — ужас быстро и цепко завладел детьми.              — Ваши усилия тщетны. Вы не можете противостоять мне. Я не хочу вас убивать. Я с большим уважением отношусь к преподавателям Хогвартса. Я не хочу проливать чистую кровь волшебников.              Василиса почувствовала руку Дафны и крепко сжала её в ответ. В нескольких шагах слева переживал очевидную паническую атаку Блейз — и он был слишком далеко, чтобы протянуть ей свою руку. Чёрт, у неё не хватит на всех рук.              — Отдайте мне Гарри Поттера, — сказал голос Тёмного Лорда, — и никто из вас не пострадает. Отдайте мне Гарри Поттера, и я оставлю школу в неприкосновенности. Отдайте мне Гарри Поттера, и вы получите награду. Даю вам на раздумье время до полуночи.              Он был здесь, здесь, он был уже здесь. Василиса предупреждала этих самонадеянных глупцов, что им нужно торопиться, а не собираться для каких-то пространственных речей. Все взгляды обратились на Избранного, который только и мог, что бестолку разевать рот. Пожертвовать одним мальчишкой, чтобы спасти несколько сотен — не самая плохая идея в нынешней ситуации. Василиса не разбиралась в искусстве войны, в тактиках и построениях, но знала про сопутствующий ущерб и необходимые жертвы. Как бы не были сильны честные разговоры, ими не так часто можно добиться мира. Не все люди слушали, не все этого действительно хотели. И проблема в том, что, когда ты даёшь безумному террористу то, что он хочет — он начинает хотеть большего. Магическая Британия уже была в полной жопе, а Василиса, после всего пережитого, надеялась на хорошую драку.              И тут, в тишине, раздался голос Панси:              — Поттер здесь! Хватайте его!              Школьники подняли палочки против Панси, и она, всегда гордая и невозмутимая, сделала два шага назад. Василиса же, не скрываясь, достала собственную палочку и направила её на толпу — это заставило некоторых отступить. От знания, что её боятся, внутри мягко заискрилось.              — Никаких грёбаных драк, — крикнула она с неприкрытой насмешкой, со злостью; приказывая. Настоящее безумство — идти против толпы, но Василиса чувствовала себя уверенно. Ни унции жидкой удачи — но она чувствовала себя всесильной. — На споры нет времени. Всем факультетам построиться для эвакуации. Слизерин идёт первым, следом — Рейвенкло, Хаффлпафф и Гриффиндор. Панси, я рассчитываю на тебя. Разрешаю применять Силенцио и Инкарцеро ко всем, кто будет возникать. Ко всем, кто будет мешать или попытается сбежать, применяй Империо и выводи в безопасное место. Построились!              Дети излишне суетились, но выстраивались парами. Слизеринцы, всегда собранные, развернулись на месте и проследовали через большие двери. Панси кивнула Василисе и повела за собой факультет — дорогу к секретному ходу ей показывал чей-то Патронус. Василиса обернулась лишь раз, чтобы убедиться — никого из змей не осталось, кроме Блейза и Дафны. Где-то по коридорам всё ещё бегали Драко, Кребб и Гойл. Наблюдая, как члены других факультетов остаются жертвовать своей жизнью, Василиса лишь радовалась, что её подопечным хватило ума сбежать.              Кто-то из детей пытался остаться — одержимые малолетние последователи, — но их тоже выгнали Жалящими в мягкое место. За кафедру встал чернокожий мужчина со знакомым голосом — Василиса узнала его как Равелина, одного из ведущих Поттеровского Дозора. Он всегда координировал пострадавших и чаще остальных зачитывал имена погибших — и его голос при этом не дрожал.              — И чего этот чертила раскомандовался? Его кто-то знает? Кто-то доверяет ему свою жизнь? — недоумённо задавалась вопросами Василиса — больше не из любопытства, а ради того, чтобы разбавить гнетущую тишину. Невилл, вырвавшийся из окружения грифов, споткнулся и громко, слегка истерично захихикал.              Оставшиеся бунтари растеклись по Большому Залу, заполняя свободное пространство. В углах постепенно появлялись припасы: коробки, тряпки, какие-то горшки, ящики с зельями — домовики помогали, как могли.              — Не думал, что тебя волнует цвет кожи, — усмехнулся Блейз.              — Заткнись, — и, зная, что не стоит оскорблять друзей лишний раз, даже с их терпимостью к её паршивому характеру, добавила: — У меня нет предубеждений. Почти.              — У тебя по поводу всех есть предубеждения, в глаза-то нам не лги.              Василиса возмущённо фыркнула, но отрицать не стала. Она вполуха слушала, как Равелин распределял оставшихся. Назвать их войском, Бога ради, это было бы смешно, если бы не звучало так ужасно.              — Прекрати оскорблять свою старосту, — она направилась к группе Спраут, желая оказаться как можно дальше от первой волны. Друзья последовали за ней, не переставая шутливо пререкаться. Барти легко смешался с толпой и встал за её плечом — ученики оглядывались на него, но, глупые да наивные, не паниковали. Вряд ли они знали всех членов Ордена в лицо. Или людей, их поддерживающих. Это успокаивало: мнимая безопасность; то, что близкие будут рядом, когда начнётся ад. Найти бы ещё Драко…              — А Равелин знает, что делать с толпой, — протянула, невольно восхищённая чужой сообразительностью. — Он бился на передовой?              — Это Кингсли, — поправил Невилл, не удивлённый незнанием Василисы. — Да, он аврор и член Ордена. Охранял магловского премьер-министра до того, как началось… всё это.              Школьники — бывшие и нынешние — кучковались около предводителей. Близнецы Уизли лично набрали себе в команду несколько человек, включая Персиваля и громкого мальчишку, с которым пришли — им выпала задача оборонять проходы в школу. Василиса поймала на себе чьё-то внимание и сдержала противную дрожь — это Люпин смотрел на неё через Зал.              Она всегда чувствовала его взгляд, его приближение. И неизвестна причина: то ли знание будущего, премерзкой жалкой кончины, сделало её более восприимчивой к оборотням, то ли причина в предрасположенности к прорицанию, то ли личная неприязнь подстёгивала магию отслеживать подобные вещи, то ли сами по себе оборотни имели ощутимый взгляд — Василиса не интересовалась подробностями. Главное, она знала, когда ожидать битвы, когда быть настороже, когда оглядываться и бежать, а остальное не так уж и важно.              Спраут предложила использовать для нападения дьявольские силки и мандрагоры, и Невилл яростно поддержал идею. В школьных теплицах было не так много растений, способных причинить реальный вред, но мандрагоры могли дезориентировать врага. Василиса представила, как они кидают визжащих исчадий с башни — и содрогнулась. Велик риск задеть своих, и она предложила их группе отправлять мандрагор целенаправленно в лесную зону, за пределы школы — в надежде задержать наступление врага. На этапе дуэлей мандрагоры положат больше испуганных школьников, чем взбешённых Пожирателей. Или, как вариант, добавила она, можно оставить несколько мандрагор на самой башне, чтобы не дать врагам проскочить сверху — но для этого придётся носить наушники, так что только на время первой волны. Тяжело получать приказы и ориентироваться в битве, когда ты ничего не слышишь.              План признали пригодным, и они поспешили наверх. Спраут доверила Невиллу быть своим заместителем по части растений и атаки, а Василисе, немного посомневавшись, доверила защищающую роль. Она не стала обижаться на недоверие или возникать из-за расстановки сил: битва покажет, кто в чём хорош. Невилл объединил за собой остальных участников Ордена, а Василиса оставила друзьям защищать свою спину. Пока все крутились на месте и собирались с силами, она раздала близким по пузырьку с удачей, в приказном порядке настояв выпить их прямо сейчас.              — Мне кажется, Помона меня узнала, — Василиса бросила на Барти недовольный взгляд и приготовилась достать палочку — и это на него так удача подействовала, серьёзно? — Что? Я часто пересдавал Травологию. И она пока ничего не сказала, верно?              — Помни, что для всех ты мёртв с восемьдесят второго. Ей могло показаться, как и всем остальным. Но, пожалуйста, аккуратнее. Ты недостаточно хорошо выглядишь, чтобы притвориться сыном самого себя.              Барти показательно оглядел себя и усмехнулся: его стиль менялся так же быстро, как мнение масс. В начале года он отказался от кашемира и заплутал между минимализмом и гранжем, цепляя на себя то неоновые ветровки, то рубашки нейтральных цветов. Сейчас он носил клетчатую рубашку, цветастую майку, джинсы и кроссовки. Шлейф тоже стоял далеко не слабый: Василиса прекрасно чувствовала духи из собственной коллекции — яркие пряные Пуазон от Диор. Ну, прям начало анекдота: оставила как-то Василиса чистокровного волшебника в одиночестве, и её гардероб вдруг оказался ему как раз.              — Чего ты красуешься? Выглядишь как человек, ограбивший магазин Кельвин Кляйн. Не считай это комплиментом.              Пока атакующая группа раскладывала ящики с растительной живностью, Василиса плела небольшой щит, не пропускающий внутрь заклинания уровня СОВ и физические объекты, вроде небольших булыжников и ножей — на первое время, как падёт основная защита. Не хотелось бы умереть от стали в магической войне.              — И посмотри на себя: ты омаглился. Невилл, подтверди!              Невилл сделал испуганное лицо — будто застал семейную ссору, участником которой быть не хотел — и отвернулся к горшкам.              — Ты придираешься, — заявил Барти. — Посмотри на себя.              Василиса перевела взгляд с его красных джордансов на свои зелёные мартинсы и — да, она придиралась, но это не значит, что…              Первые заклятья посыпались градом. Сферы света громко и гулко взрывались о щит. Воздух вибрировал от магии, и стены школы сотрясались. Пол ходил ходуном. Василиса потратила несколько мучительных секунд на то, чтобы встать ровно и заставить себя действовать.              С башни открывался отличный вид на Запретный лес и хижину Хагрида. И деревья, освещённые вспышками, неестественно сильно качались. Показались огромные, видные даже с такого расстояния уродливые морды и…              — Бросайте их в лес! Великаны идут! — крикнула что есть сил Василиса, вмиг забыв про привычный магам Сонорус, и натянула наушники.              Мандрагоры предварительно вынимали из горшков, чтобы их не могли так легко перехватить в воздухе. Кто-то из учеников использовал Левиосу, кто-то — Депульсо, чтобы закинуть кричащие бомбы подальше. Вряд ли для великанов их импровизация будет большой помехой, но тупую рабочую силу точно использовали, чтобы расчистить путь и безопасно пройти за их спинами. Если здоровая безмозглая тварь случайно раздавит несколько егерей или оборотней, совесть Василисы не дрогнет.              Крики и шум заглушались наушниками, сливались в одно. Астролябия над головой опасно качалась. Великаны вышли из леса и приближались к школе, бросали вырванные деревья, стучали кулаками по стенам. Щит накрывал не всю территорию, только основное строение — и враг подступал непозволительно близко.              Нельзя было растрачивать силы перед битвой с Пожирателями. Мандрагоры приводили в ярость тварей, но сдерживали чувствительных к громким крикам оборотней. Чтобы попасть с такого расстояния заклинанием, пришлось бы вложить в него слишком много магии, иначе оно либо рассеется, либо не долетит, либо отклонится от курса. Глупо и не рационально, но внутри всё кипело от возможности раскрошить с десяток оборотней. Вот когда они подберутся ближе…              Василиса вздрогнула и интуитивно посмотрела вверх: над башней, прямо на идущем волнами щите, стоял Пожиратель Смерти и из его палочки методично бил жёлтый луч, ослабляющий защиту. Он прорвётся — и нападёт на них первыми, он наблюдал, он видел, чем они занимались, нужно быть готовой отбиться, напасть первой и…              Её тронули за локоть, и Василиса не атаковала лишь чудом — но она знала этот хват. Невилл показал на пустые ящики и снял с неё наушники — мандрагоры закончились. Осталось несколько связок дьявольских силков и пучки ядовитых растений, выпускающие парализующий дым при поджоге. Но щит же ещё не рухнул, почему они выкинули их все, это же не по плану, о чём только думала Помона…              И тут щит над школой покрылся трещинами. Василиса посмотрела вверх — там, где стоял один Пожиратель, теперь стояли шестеро, и все они были готовы…              — Вниз! — закричала она, надрываясь. — Все вниз, быстро!              Барти среагировал первым: притянул Акцио несколько детей и развернул в сторону лестницы. Невилл подталкивал остальных, левитируя за собой ядовитые растения. Они не спрашивали — доверяли решениям Василисы, и она бы подумала об этом чуть дольше, но. Сначала показалось, что с неба посыпались осколки стекла — тонкий хрустящий звук разбившегося фужера. Такой знакомый, привычный звук, сопровождающий каждую её истерику.              Мимо пролетело несколько вырванных с корнем деревьев. Щит, поставленный Василисой, не выдерживал столько прямых ударов. Она призвала пузырёк с жидкой удачей, моментально выпила его и оглянулась — Барти стоял у лестницы, держал Протего и ждал.              Множество Бомбард полетели в их сторону, что-то крупное стремительно приближалось со стороны леса — Василиса на мгновение оторвалась от земли, левитируя, и пол под ней пугающе просел. Не было времени спуститься, и она направила тело вбок и вперёд, врезалась в Барти, обхватив его руками, крикнула ему держаться крепче и, уклонившись от падающей астролябии, спрыгнула с Астрономической башни.              Дыхание перехватило. Сердце ухнуло. Это не первый раз — Василиса уже делала подобное, когда прыгнула вслед за Трейси. Но это не значит, что стало приятнее. Это не страх высоты, не страх падения — а страх неудачного приземления. Страх последствий. Барти извернулся и послал несколько заклинаний за её спиной. Вспышки слепили, проклятия сыпались со всех сторон. На открытой местности было опаснее, чем внутри, и Василиса, разбив ближайшее окно, забросила их внутрь.              В коридорах уже шла бойня. Василиса почувствовала зуд и прежде, чем успела направить палочку, Барти закрыл их щитом. Жар опалил щёки, и она непроизвольно дёрнулась в сторону, стараясь уйти от огня. Василиса не любила огонь, панически избегала его. Василиса не хотела снова сгореть.              — А вот и ещё одна предательница! — послышался знакомый голос, и она обернулась к битве.              Святая Троица отбивалась от заклинаний Кребба и Гойла, пока в стороне стоял укутанный щитами Драко. Он не участвовал — только смотрел, но, главное, был жив.              Кребб применил ещё одно Инсендио, целясь именно в Василису, и она, разозлённая, отмахнулась от его слабых чар. Как неразумно с его стороны отвлекаться на новых, сильных противников.              — Какого чёрта, Кребб?! Не хочешь объясниться перед старостой?              — Я не собираюсь объясняться предательнице! Что ты, Браун, что Драко — конченые люди.              — Мы слизеринцы, — поддакнул Гойл, — мы должны служить Лорду, а не выступать против него. Круцио!              Василиса уклонилась. Троица выглядела потрёпанной, но никто не казался раненым. Возможно, их застали врасплох.              — Я за спиной, — сказал ей Барти и обратил палочку против Пожирателей, прибежавших из другого коридора. А ей предстояло разобраться с сокурсниками.              У них был численный перевес. Драко не вступал в битву, возможно, не доверяя Троице. Возможно, всё ещё считая Кребба и Гойла друзьями. Она не собиралась заставлять его сражаться. Сначала Василиса приглядывалась: никто, кроме змей, не применял опасных заклинаний. Ни одного пыточного со стороны Троицы — будто и не в войне участвовали, а в дружеской дуэли. Видели бы они их дружеские дуэли с Барти — сошли бы с ума.              Не многое поменялось с момента, когда Василиса вела своему курсу кружок Защиты. Не так много заклинаний прибавилось с их дуэлей. Да, намерения навредить и даже убить присутствовали, но — Василиса не могла поверить, что два мальчика, танцевавшие вместе на балу, разглядывающие комиксы и журналы в поезде, дерущиеся за последний кекс за обедом — собирались убить её и Драко. Они были готовы к этому, сомнений не было. Лучшие ученики Кэрроу, как никак, Василиса знала об их индивидуальных занятиях. Знала об инициативе, которую они проявляли в коридорах — не жалели даже детей. Проблема была в том, что Василиса знала силу заклятий, дробящих кости, и не боялась ими воспользоваться. Проблема была в том, что Василиса помнила двух неловких мальчиков, стоящих за спиной Драко, их улыбки, шутки за столом в Большом Зале, совместные проекты, попойки на четвёртом и пятом курсах — и не хотела их убивать.              Барти смеялся — мелькали зелёные вспышки и ощутимые пласты чужой воли, заключённые в Империо. Кребб бросался Круцио и Инсендио — ему не хватало сил на Конфринго, — и Василиса, выждав момент, связала его не укрытые щитом ноги проклятым Инкарцеро. Гойл послал Аваду в сторону Драко, Василиса отвлеклась, трансфигурируя на пути Непростительного стену, и тут…              — Пестис Инсендиум.              Кребб, извернувшись, применил Адский огонь. Жар разрастался мгновенно, цепляясь за гобелены и картины. Василиса бросилась вперёд, вытолкнула из огненной ловушки Уизли и — чужой огонь не подчинялся. Агрессивный и всё сжирающий, он больше не находился во власти Кребба. Тот, не в силах выпутаться из проклятых цепей, пытался стряхнуть с одежды языки пламени. Гойл, попытавшийся ему помочь, загорелся следом. От криков зазвенело в голове. Они сгорали заживо — и быстро.              Раны, причиненные магией, практически не заживали. Они бы никогда не оправились от этого — даже если бы выбрались. Призванная вода не помогала, огонь не утихал, и Василиса — у них не было сил, не было времени, а он мучился, мучился, Господи, какая страшная смерть, — не выдержала и направила палочку на Кребба.              — Авада Кедавра.              Вспышка задвоилась. Крики оборвались. Василиса подняла слезящиеся глаза и увидела заплаканное лицо Драко. Они убили своих сокурсников.              — Щит! — крикнул Барти, и Василиса на автомате выставила Протего. Некогда горевать, некогда, не сейчас.              Пожиратели прибывали. Огонь распространялся, и им нужно было бежать, а не тратить силы на то, чтобы его утихомирить. Проще завалить проходы, чем разбираться с распространяющимся пламенем.              — Гермиона, ставь стену! Закроем участок!              Стены зашуршали. Василиса обернулась к противникам, пробивая им путь. Просвистело несколько Экспеллиармусов от Поттера, но обезоруживающее плохо работало с опытными противниками. Если бы Василису лишили палочки, она бы начала убивать голыми руками — или достала запасную палочку, она ведь не так глупа.              Они продвигались вперёд. Драко держал за её спиной щит, защищая от пламени и позволяя не отвлекаться. Когда Василиса услышала, как воздвигается вторая стена, закрывающая огонь внутри, она смогла облегчённо выдохнуть — и перейти в наступление. Шестеро против четверых — без шансов для их противников. Не все Пожиратели носили маски, и Василиса, не видя знакомых лиц — как было бы неловко убить Люциуса Малфоя, — выпустила два Конфринго, скрытых за оглушительным Бомбардо. В этой суматохе Барти успешно подчинил Империо оставшегося ублюдка и принудил его заавадить себя.              — Вы были на башне? — вопрос Гермионы звучал как констатация факта, и Василиса сделала несколько глубоких вдохов, прежде чем ответить.              — Башни больше нет. Остальные успели уйти, — по крайней мере, она на это надеялась. Если она задумается, что случилось с Блейзом, Дафной и Невиллом, то потеряет рассудок. — Никто не ранен?              Василиса не стала тратить магию на диагностическое, раз никто не жаловался. Впервые она переживала, что её бездонного озера не хватит — и она останется обессилевшей посреди бойни, вынужденная полагаться на других. Мелькнуло едва оформленное желание, и Василиса достала несколько пузырьков.              — Выпейте.              — Я думал, ты не предложишь, — Барти без возражений взял пузырёк и выпил — этот дурак не хотел тратить свою заначку. Драко, хмыкнув, повторил за ним.              — Что это? — Уизли пытался вглядеться в жидкость, но Василиса сомневалась, что он способен отличить Фелицис от простого зелья мыльных пузырей.              — Жидкая Удача! — воскликнула сразу догадавшаяся Гермиона. — Откуда?              — Сварила. Да-да, сама, — Василиса заметила, что Поттер припрятал пузырёк в карман. Его дело. — Пейте, пока я не передумала.              Они продвинулись по коридорам. Чуть дальше близнецы и Персиваль сражались с Пожирателями, но с подмогой быстро одержали победу. Они обменялись приветствиями, и Василиса приблизилась, заметив у одного из рыжих опасно рассечённый висок, как вдруг — неестественная дрожь охватила всё тело. Зуд забился под кожей. Тело развернуло на месте, палочка повела руку и…              — Протего Максима!              Мир взорвался на куски. Поднялась пыль, послышались крики. Тёплое и плотное сдавило со всех сторон: кто-то обхватил её со спины и боков, кто-то вцепился в руки, кто-то — уткнулся холодным носом в щёку. От резкого выброса магии затошнило: рот наполнился горькой слюной, голова пошла кругом. Дрожащие ноги едва упирались в пол, но Василиса всё ещё стояла. И это больно, и нормально ли — столько сил потратить на защиту? Василиса всегда была слаба в полноценном Протего, она никогда раньше не применяла его бездумно — и от чар такой силы болезненно перехватило дыхание.              Она едва видела. Внутренности — будто сдавило. Тошнота, как в самый плохой день, не проходила. Голоса вокруг смешались в сплошной гул, и она не понимала — свои ли вокруг или враги. Когда рядом пролетел горячий пульсирующий сгусток, характерный для Конфринго, Василиса интуитивно дёрнулась в бок. Но руки, всё ещё цепляющиеся за неё, не давали уйти.              Магия перед ней причудливо щёлкала — кто-то трансфигурировал неживые объекты, меняя их форму и массу. Постепенно с этим хватка на её теле ослабла — осталась лишь пара рук, поддерживающих её за талию и плечи. Несколько десятков заклинаний лечения впитались в её тело, как в губку, и постепенно с этим шум в голове пропал.              — …−анда! Лаванда! — пробился сквозь вату звонкий голос Грейнджер. — Лаванда, опусти щит!              Василиса медленно подняла голову и сфокусировала зрение: Драко бормотал заклинания лечения, пытаясь вылечить — что бы с ней не было; Барти не давал ей завалиться, поддерживая, и пытался залатать пробитую стену; Поттер и Уизли отбивались от огромных пауков, лезущих через все щели; Гермиона швырялась заклинаниями, защищая их от егерей; кто-то из близнецов Уизли пытался расцепить её хватку на палочке, но постоянно обжигался и отдёргивал руку.              — Ты себя истощаешь, хватит!              Чтобы почувствовать протекающую для чар магию — пришлось приложить усилие. Щит, видимый и физически ощутимый, замерцал и, с громким хлопком, пропал.              — Что случилось? — спросила Василиса, стараясь обрести равновесие и встать самостоятельно.              — Ты идиотка, — честно заявил Барти, впрочем, без возмущения и упрёка.              — Ты спасла наши жизни, — Уизли перед ней выдохнул, драматично встал на колено и протянул руку: — О, Ваше слизеринское Величество, возьмите меня в мужья!              — Я… что?              — Малфой, будь лаской, подлечи моего братца, кажется, его контузило.              — Отстань, Джордж, у нас тут момент! Не мешай мне строить личную жизнь.              Василиса недоумённо уставилась на это представление, пытаясь уложить в голове произошедшее. Видимо, зелье удачи сработало: она интуитивно применила ко всем Акцио и выставила щит, закрыв их от взрыва — и как только сил хватило укрыть девять человек. Но некогда обдумывать произошедшее — Пожиратели не собирались давать такой роскоши, как передышка.              Они двинулись дальше, защищая друг друга. Гермиона приговаривала, что Протего вышло потрясающим, таким сильным, что закрыло даже от поднявшейся пыли. Василиса едва ли прислушивалась к восхищениям — всё её внимание занимали звуки раздающейся впереди битвы.              В вестибюле творился сущий кошмар: ожившая мебель отражала Авады, пока школьники защищались от атак егерей и оборотней. Сибилла, почему-то не сбежавшая, бросала гадальные шары с лестницы, а Пивз скидывал навозные бомбы и ядовитые связки кустарников.              — Я знаю, где!.. — воскликнул Поттер, и Василиса только успела защититься от нескольких Конфундусов, как поняла, что Троицы нигде нет. Близнецы и Персиваль исчезли следом, преследуя какого-то Руквуда, и она выдохнула, зная, что может сосредоточиться на битве. Легче сражаться, когда не нужно защищать.              И тут, совсем близко, раздалось рычащее: «Ты-ы-ы-ы».              Только опыт в грязных дуэлях — как и долгие ночи патрулирования, безжалостные нападения исподтишка, ожидание боли — уберёгли её от разодранного горла.              — Я вспомнил твой запах, чер-р-ртовка, — Грейбек, частично обращённый, прожигал её острым взглядом и по-животному истекал слюной. — Ты была там, на башне.              Василиса дёрнулась, как от удара. Магия поднялась горячей волной — агрессивная и защищающая. Барти теснили Пожиратели, Драко помогал барсукам отбиваться от пауков — а она осталась одна. Она осталась одна.              — Ты пахла страхом, как сейчас.              Всё в ней кричало, разум вопил: «БЕГИ». Перед глазами — сотни бессонных ночей из-за кошмаров, где её раздирали на части. Где ей вгрызались в глотку, швыряли в стены, неестественно сильными лапами выворачивали суставы, разрывали сухожилия, крошили кости. Где ей съедали нутро. Запах мокрой шерсти и свежей крови преследовал по пятам. Дни, недели, годы, когда ей чудились тени за углами, тревога грызла изнутри, а магия выплёскивалась наружу.              — Я сожру тебя целиком, — Грейбек облизнулся, медленно и показательно, и что-то внутри Василисы — щёлкнуло.              Она не часто размышляла, для чего оказалась здесь: в мире, наполненном магией, в теле одинокой светлой девочки, которой были открыты все пути. В теле девочки, которая искренне просила о защите от ужасного будущего, но отчего-то получила Василису, не способную удержать себя в руках и не напиться в тяжёлый день. Уставшую, разбитую и грубую. Лаванда получила Василису, которая только и делала, что ошибалась — так часто, непозволительно много ошибалась. Василиса не хотела такого конца — она не хотела умереть от лап мерзкого, не способного себя контролировать животного. Но новая жизнь вела её к этому моменту. Оборвавшаяся жизнь Лаванды — привела её сюда. Наверное, это чьё-то причудливое пророчество — судьба встретиться с монстром, в силах которого оборвать её жизнь во второй раз.              Но, не смотря на всё, была у Василисы особенность — жадность до недозволенных вещей. И сейчас, со всем эгоизмом, который у неё был, она желала пережить битву — даже если ей предначертано не пережить ночь.              Василиса устала играть в догонялки — она убегала всю жизнь. Потом, если боги будут милосердны, и она выживет, Василиса собиралась рыдать днями и опустошать винные запасы, пока не впадёт в алкогольную кому. Но сейчас — в ней проснулась злость: на мягкость, на нерешительность, на судьбу. Злость на жизнь, которую она не просила, злость на иррациональный страх, которого она не хотела. Которого не должна была иметь. Злость за маленькую, испугавшуюся грядущего Лаванду. Злость за себя. И, ох, это была не бессильная злость. Это была чётко направленная ярость. Желание уничтожить угрозу; увидеть, почувствовать чужую смерть. Густота магии — острота приставленного к горлу клинка.              И разве какое-то обезумевшее животное сравнится с настоящим монстром — человеком, искренне жаждущим причинить боль?              Её сознание было ясным. Чувства и эмоции — понятными и послушными. Старшая палочка послала первое Круцио из множества — логичней было бы убить сразу, без шанса на выживание, но Василиса не могла отказать себе в пытке. Не могла забыть все те дни ужаса, что мучилась неизвестностью. Не могла примириться и простить. Она никогда не будет хорошей, доброй и праведной настолько, чтобы отказаться от наслаждения, которое ей дарили страдания её мучителей.              — Ах ты тварь! — пыточное прошло по касательной, и Грейбек на какие-то мгновения потерял равновесие. — Я сожру тебя живьём!              Оборотень был быстрым, пугающе быстрым — не уследить обычному человеку. Чудовищно сильным, искусным в атакующих и защитных заклинаниях, способным отмахнуться от прицельного Остолбеней и не пошатнуться — её самый опасный противник. Василиса напитывала магией глаза и каждую мышцу, чтобы успевать реагировать на выпады и атаковать в ответ. Феликс ещё действовал, не мог не действовать — она приняла неприлично большую дозу, которой хватило бы на четыре часа. Даже с учётом привыкания — в запасе оставалось время. Но удача не равнялась неуязвимости.              Василиса смешивала проклятия, оскорбления и пыточные — из неё лилась грязь, такая же отвратительная, как естество её противника. Не озабоченная, что о ней подумают светлые маги — не обременённая чьим-то суждением, — Василиса обличала магию в самые мерзкие заклинания, узнанные за годы жизни среди чистокровных волшебников.              Что магловская драка один на один, что магическая дуэль — никогда не длились долго, если в ход шло оружие, а противник не мог уйти в глухую оборону. Школьники, Пожиратели, пауки и трансфигурированные защитники мешали развернуться на полную и использовать левитацию, из-за чего приходилось уклоняться от чужих заклинаний и переступать через павших, более неудачных магов. Василиса не приглядывалась — не хотела посреди сражения узнать, что кто-то из её близких мёртв.              Шальное Депульсо сбило с ног, и Василиса не успела защититься — Грейбек дважды полоснул когтями, разрывая кожу на правой руке и, частично, на лбу, чудом избежав шеи и глаз. Она успела только отбросить себя в сторону, чтобы не оказаться обездвиженной под тушей оборотня, в критической близости от его зубов.              — Я люблю, когда мне сопротивляются, девочка. Мясо становится только слаще на вкус.              Лицо заливала кровь, мешая видеть. Раненая рука дрожала, но мёртвой хваткой держала палочку. Как же он злил своей живучестью. Как же он восхищал своей силой. Как же он вывел её из себя.              — Сектумсемпра!              Василиса не знала контрзаклятия — только помнила, как страдал, умирая на её руках, Драко. Какие бы воспоминания её не преследовали — не осталось времени на сожаления. Чем больше тёмных заклинаний она использовала, чем больше злости и ненависти в них вливала, тем спокойнее становился разум. Меньше жалости, меньше человечности — холодный расчёт и абстрагирование от происходящего.              Грейбек истекал кровью из-за появляющихся на его теле порезов. Это не остановило оборотня, но достаточно замедлило, чтобы Василиса могла продумывать связки тщательнее, готовить заклинания более сильными.              Лечить раны было некогда, и Василиса поддерживала себя, укутавшись в магию, как в кокон. Множество дуэлей с Барти раскачали её ядро — Василиса знала, что была сильной волшебницей. Её труды не могли не окупиться. Она была способна на большее.              Проблема её противника в том, что он применял калечащие и обездвиживающие, но не убивающие заклинания. Он хотел разорвать её собственными зубами, вкусить плоти и крови — заставить её помучиться прежде, чем умертвить. Возможно, обратить и поработить, сделав ему подобной. Это было ещё хуже.              Проклятие, которое она собиралась применить, изменяло человеческое тело на глубинном уровне. Мучительно и неизбежно, если не знать контрзаклятие. Известное лишь среди тёмных семей и могущественных волшебников, среди изыскателей и личных палачей. Василиса, ведомая удачей и жаждой мщения, применила Трансмогрифианскую Пытку.              Движения палочкой — острые и рубленые. Результат проступил не мгновенно — но непредсказуемо и болезненно. Рваные штанины оборотня сначала слились с его шерстяным покровом, а после — с кожей и мясом. Василиса чувствовала, как рвутся его мышцы и завязываются в узлы вены — так Грейбек лишился подвижности обеих ног. Следом — подвели руки, изогнувшись в неправильную сторону и закоченев. Интересно, что сказала бы на это Макгонагалл, подумалось ей отчуждённое. Уж вряд ли бы наградила баллами за технику.              Грейбек выл. Испытывая невыносимую боль, он едва мог двигаться, но упорно поворачивался в сторону Василисы, пытаясь достать её зубами. Истекающий кровью из-за Сектумсемпры и терпящий калечащую трансфигурацию тела, оборотень доживал последние минуты своей жизни — и Василиса, наслаждаясь каждым мгновением, торжествовала.              Звуки битвы вернулись для неё в полную силу — теперь, когда она не была сосредоточена на одном противнике, то слышала, как кричали дети. Через разрушенные стены в школу лезли пауки, пытался протиснуться внутрь великан, а в проходах члены Ордена сдерживали дементоров. Её ждало ещё множество драк.              — Лаванда, ты в порядке?! — голос Невилла раздался совсем рядом. Грейбек всё ещё корчился, захлёбываясь воплями и кровью — от его предсмертных агоний оказалось тяжело отвести взгляд. Из оцепенения её вывело прикосновение к руке — той, что целее.              Василиса посмотрела на своего живого друга и вдруг поняла, что чувствует себя во множество раз счастливее, чем час назад. Нет, лучше, счастливее, чем за последние десять лет.              — Да, а ты? — уголки губ отчего-то подрагивали, стремясь разойтись вверх и в стороны. Какой-то егерь застыл на месте, ошарашенный воплями, встретился с ней взглядом и, крупно вздрогнув, развернулся, выбрав в противники орденовца. Бесхребетный трус.              Невилл переводил взгляд с неё на Грейбека, хотел сказать что-то — по лицу заметно, что не восторженное, — но тут послышалось: «Дементоры прорываются», — и стало не до разговоров. Василиса чувствовала, что может справиться с чем угодно. Тело её врага превращалось в окаменевший кусок мяса, и дальше — она не страшилась ничего, что осмелилось бы против неё выступить.              Барти уже был в самой гуще, и его Защитник, беззвучно рыча, кидался на дементоров, пытаясь разорвать их на куски. Сразу к нему присоединился кабанчик Невилла, тараном врезаясь в чернильные фигуры и откидывая их подальше. Но твари неумолимо наступали, превосходя количеством. Моральных дух падал.              Василиса выдохнула и вскинула палочку — обычно, её устроило бы любое проявление Патронуса, но сейчас — она победила своего врага. Она дожила до этого момента. Она добилась небывалых высот. И, сфокусировавшись на своём могуществе, она вспомнила: чувство единения, жар битвы, скрещённые в дуэли палочки — доверие и открытая спина; раскиданные заколки и резинки по всему дому, светлые нити волос на её кресле, тихий смех, заведомо проигранная партия в шахматы и распитая на двоих бутылка; первый Новый Год, проведённый не в одиночестве, шум магического радио, пьяные танцы и хруст снега под голыми пятками; тёплая забота Невилла, аккуратная улыбка Драко, успокаивающее присутствие Дафны, внимательный взгляд Блейза — чувство общности и близости; они держатся за руки, эта сила, уверенность, когда они стоят за её плечами, как стражники покоя, родные и понятные, её семья. А Василиса разорвёт каждого, кто причинит им боль и, если потребуется, ради них умрёт. Лаванда Браун сделает для них всё.              Наверное, это было глупо — пытаться применить такое сложное и энергозатратное заклинание, с маленьким шансом на успех и с огромной вероятностью магического истощения. Василиса постоянно стремилась к контролю, и этот порыв — до непривычного искренний — пошёл наперекор её принципам. Она отбросила логику, отбросила безопасность, отбросила здравый смысл — и действовала. Не знала, что всё получится — но верила.              На какой-то момент её ослепила вспышка, и Василиса подумала, что щит получился достаточно сильный, чтобы перекрыть коридор, но потом — яркая юркая саламандра пробежала по её руке и взмыла к потолку, оставляя за собой бледные иллюзорные вспышки пламени. Такие же саламандры, подаренные Барти на их первое Рождество, жили в камине её кабинета. Наконец, ей покорилось концентрированное счастье — едва ли подвластное, оно жгло изнутри, грозя перерасти в истерику. Она сделала это, она сделала это. Василиса была все-силь-на.              Позади ревел великан, разлетались крошевом стены. Громыхнула Бомбарда Максима, и чей-то щит укрыл Василису от камней и разбитых доспехов. Она не оборачивалась, не собираясь отводить взгляд от дементоров, но услышала знакомые голоса и облегченно выдохнула — это Блейз и Дафна присоединились к их битве.              На периферии мелькнули рыжие волосы, и Василиса, ведомая интуицией и надрывающимся изнутри чувством, вскинула левую руку, сжала кулак и потянула на себя — Пожиратель, пытавшийся напасть со спины на Джинни, навернулся с лестницы и сломал шею.              Ещё немного — и пауки заполонили бы школу. Оборотни с окровавленными мордами загоняли ослабших детей в угол. Те немногие взрослые, что не пали в первой волне, чудом успевали отбиваться, что уж говорить про защиту и лечение других.              И вдруг всё внутри — замерло от ужаса. Все вокруг — замерли. Голос разносился отовсюду, но будто бы из-за плеча, вызывая ощущение, что Лорд стоит прямо за спиной.              — Вы храбро сражались, — Василиса слышала, но не слушала. Призрачный Защитник исчез. Она чувствовала, как неприятно засохла на лице кровь, как подрагивала разодранная рука, как заходилось в страхе сердце. Она видела, как отшатнулись дементоры от ослабшего Драко. Как втянулись когти оборотня, занёсшего лапу над Дафной. Как опустил палочку Пожиратель, целящийся в спину Невилла. — Каждая пролитая капля волшебной крови — утрата и расточительство. Лорд Волдеморт милостив. Я приказываю своим войскам немедленно отступить. Я даю вам час. Достойно проститесь с вашими мертвецами. Окажите помощь вашим раненым.              Расточительство. Милость. Раненые. Плевать Василисе было на требования — она наблюдала, как Пожиратели, егери и разномастные твари медленно покидали школу и отступали в лес. Желание послать им в спину несколько Авад пришлось подавить — ей, как и остальным, требовалась передышка. Угроза расправы лично от Лорда не удивляла — было бы странно, не явись он под конец поглумиться. Василиса могла признаться, что сама не чуралась подобного — приятно видеть, как побеждённый враг, доживающий отмеренные ему минуты, видит лишь довольство и торжество победителя.              Много ли можно успеть за один час? В тишине, ковыляя меж разрушенных стен, защитники Хогвартса потянулись в Большой Зал. Иллюзия неба над головой рябила — просвечивали в потолке дыры. Мадам Помфри взмахнула палочкой одной из первых, освобождая себе пространство для лечения раненых. Макгонагалл, потрёпанная и заметно хромающая, трансфигурировала разрушенные колонны в лавки и койки. Василиса же, завороженная моментом, наблюдала, как вносят первые тела.              — Пойдём, — потянул её Блейз в сторону, подальше от горюющих людей и прохода. Там для них школьный эльф расстелил на каменном полу одеяло.              Василиса натыкалась взглядом на знакомые и не очень лица: преподаватели, орденовцы, ученики, лавочники Хогсмида — она и не думала, что так много людей участвовало в битве. Она неловко уселась в центре, облегчённо вытянула ноги и достала несколько зелий для своей руки. Раны, нанесённые оборотнем, слабо поддавались лечению. Пришлось очистить, продезинфицировать и перевязать, медленно стимулируя клетки к росту и заживлению. Блейз помог с раной на лбу — как же ей повезло, что не задело глаз.              Тишину разбавляли только рыдания. От толпы отделились Барти с Дафной и присоединились к ним на полу. Через ещё пару минут Драко дотащил Невилла, помог тому сесть и, недовольно шикнув, начал лечить его рассечённое бедро. Комок внутри Василисы потихоньку ослабевал.              — Пенка, Винки, Паприка, — появившиеся домовушки хлопнулись перед ней, огляделись и молча затряслись в рыданиях. Как же они испереживались за последний год. — Не надо. Я жива. Мои друзья живы. Отыщите раненых и погибших и доставьте к медведьме Помфри.              У Василисы не было сил искать самой, да и долго это, муторно, ненадёжно, а так — хоть какая-то помощь.              — Я должна поговорить с ней! Нет, милая, я хочу только… Так вот же! — раздался женский голос совсем близко, и Василиса, подняв взгляд, увидела Молли Уизли.              Узнала она её больше по голосу и по рыжим макушкам за спиной. За бытие старостой несколько вопиллёров уходили в обязательном порядке по теме поведения каждого из её детей, но что понадобилось волшебнице теперь — идей не было. Вряд ли узнать про успеваемость младшенькой.              — Встань-ка, дай я посмотрю на тебя, — сказала миссис Уизли, которую совсем не смутили ни слизеринцы, ни Барти, ни сидящий среди всех них Невилл.              Джинни бросала какие-то неловкие взгляды в их сторону, но не вмешивалась. Близнецы переругивались шёпотом. Персиваль и Рон притворялись, что не с ними. Василиса, не дождавшись объяснений или намёка, вздохнула.              — Хотелось бы поберечь силы, — она кивнула на раненую руку. — В чём-то нужна моя помощь?              — Ох, Мерлин, тогда не вставай, сиди-сиди, всё в порядке, — миссис Уизли наклонилась, встала коленями на одеяло и взяла целую руку Василисы в свои ладони, мозолистые и тёплые. — Эти оболтусы прожужжали мне все уши про некую отважную девушку, спасшую их жизни, милая моя, и я сразу поняла, что они говорили о тебе.              — Что? Как поняли? — растерялась Василиса, не улавливая, к чему весь разговор. Барти за её спиной расслабился и незаметно убрал палочку.              Один из близнецов — Фред, кажется, — протянул недовольное: «Ма-а-ам».              — Ну-ка тихо, молодой человек. Научитесь отвечать за свои слова, — её тон, одновременно грозный и ласковый, сменился на просто ласковый, и Василиса окончательно растерялась. — Ты рисковала жизнью ради моих детей.              — Миссис Уизли, я не думаю, что…              — Дорогая, даже не противься! — её аккуратно, но настойчиво притянули ближе, и Василиса оказалась в крепких объятиях.              Это длилось до странного долго: Молли благодарила за живых сыновей, за пережившую учебный год дочь и даже за вино, подаренное на свадьбу Билла и Флёр. Сквозь слёзы пошутила про храбрость поступка и его несвойственность змеиному факультету, пока Василиса от неловкости не могла пошевелиться.              — Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, знай, что мы будем рядом, Лаванда, хорошо? — миссис Уизли отстранилась, и Василиса — Василиса, которая за десятилетия впервые почувствовала материнское объятие, — не вымолвила ни слова. — А теперь набирайся сил, дорогая. У нас впереди ещё много дел.              «Вы бы любили меня, — вдруг встало у неё в глотке жадное и жалкое, — вы бы всё равно любили меня, если бы узнали, что я…»              Момент слабости удалось подавить, хоть и пришлось приложить усилие. Семейство Уизли, попеременно оглядываясь в её сторону, отошли к другому углу.              — Я ставлю на рыжего старосту.              — На Рона?              — Нет, на Перси.              — А я на Рона.              — Спорим, что это Джинни?              — А вы о чём? — спросила выпавшая из прострации Василиса.              — Решаем, кто первый от тебя голову потерял, — отмахнулся Драко, их главный змеиный сплетник, и разговор сразу пошёл ни о чём.              Всего лишь короткая передышка перед ещё одной бойней. Василиса лениво вслушивалась, позволяя друзьям обсуждать свою личную жизнь и неслучившиеся романы — темы такого рода всегда поднимали настроение в плохой день. Блейз лежал на её коленях и упрямо щурил глаза, отбиваясь от чужих догадок. Дафна цеплялась за её левую руку, сдерживая слёзы усталости, и опровергала все доказательства. Невилл держал свободную ладонь Василисы в своей — он только фыркал и улыбался, пока на него опирался Драко, взъерошенный и мертвенно-бледный, успешно залечивший его бедро. Барти же, будто окаменевший, подпирал ей спину, и Василиса откинула голову, съехав на его плечо. Закрыла глаза. Выдохнула.              Когда в Большой Зал внесли тело Люпина — она не почувствовала ничего.              Они посидели в тишине ещё немного — час, обозначенный Лордом, подходил к концу. Оставалось пятнадцать минут от силы, когда Невилл вдруг дёрнулся и приглушённым голосом сказал:              — Мерлин! Что ж ты так… Гарри, ты можешь сказать при них.              Драко, задремавший на плече Невилла, сонно моргнул, но даже не пошевелился. За их фигурами, из-под мантии-невидимки, виднелась голова Поттера. Василиса оценила его заплаканное лицо и, вздохнув, навесила хоть и слабенькие, но отводящие внимание чары.              — У меня есть к тебе важная просьба.              — Куда это ты идёшь? — спросил с подозрением Невилл.              — Что, собрался сдаться, Поттер? — протянул Драко, не удержавшись от поддразнивания.              — Не дождёшься, Малфой, — ответил тот с лёгкостью, с которой Василиса врала, что у неё всё хорошо. — Нет, конечно, Невилл, я иду не за этим, мне нужно кое-что сделать. Ты знаешь змею Волдеморта? Огромная змея, он зовёт её Нагайна…              — Блять, я забыла про змею, — Поттер недоумённо замолк. — Гермиона сказала, что осталась только змея. Если мы её не прикончим, то… закончить войну у нас нет шансов.              — Да, Гермиона и Рон знают об этом, но если вдруг… если они не смогут, а случай представится…              — Убить змею?              — Убить змею, — повторил Поттер.              — Не переживайте, Поттер, убьём, — без стеснения подхватил Барти. Обещать тот горазд, конечно, но Василиса даже не помнила, предупреждала ли его об уничтоженных крестражах. Да и вряд ли сейчас это имело значение.              Избранный смерил их уставшим взглядом и снова спрятался за мантией. Василиса не верила, что он оставил пустое напутствие — Тёмный Лорд любил символизмы и не просто так назначил ему явиться на смерть в час волка. Лёгкий гул пропал — рассеялось отвлекающее вместе с тем, на кого оно было завязано. Если не прислушиваться, можно было притвориться, что никто не рыдал — никто не утопал в горе, оплакивая погибших. Сколько их полегло — не сосчитать с первого взгляда. Будто они собрались в Большом Зале, как на третьем курсе, расстелили спальники и выбрали провести ночь так, в мнимой безопасности, чтобы защититься от нападений сбежавшего убийцы Сириуса Блэка. Тогдашние проблемы вдруг показались элементарными и незначительными.              — Жалеете о чём-нибудь? — вопрос Барти врезался в образовавшуюся тишину, на секунду заглушив эхо чьего-то плача.              — Родилась не в той семье, — поспешно начала Дафна, не давая себе развалиться. — Проводила мало времени с сестрой, ещё и поссорилась с ней из-за клятого брачного контракта. Он же ни одной из нас счастья не принесёт. Как же так, Мерлин, я даже волосы не решилась покрасить, — всхлипнула, не сдержавшись. — Не избежала судьбы. Не сказала “нет”. Не призналась в чувствах. Я никогда таких людей не встречала, а она…              — И я, — вырвалось у Блейза, — и я не признался. Морганов трус.              Он сжал руки в кулаки, цепляя пальцами штанину Василисы, и она предложила ему, глупое и немного наивное:              — Признайся сейчас.              — А ты бы призналась? — проговорил Блейз, быстро-быстро, давясь словами. — Выплеснула всё, что копила годами? Когда знаешь, что твои слова, твои чувства, они…              Он оборвал себя на полуслове.              — Мои слова ничего не изменят, — и продолжил наигранно сухо, будто ничего не произошло: — Ещё я так давно не видел матушку. Не успел отправить ей подарок на юбилей. На ней сильно сказались мои поступки. Я никогда не оправдывал её ожиданий, но последние два года веду себя, как неблагодарный бастард. Чистокровный Блейз Забини кровью грязнее, чем магловский выродок! Родственники, будь живы, поумирали бы со смеху.              Блейз отвернулся, скрыв лицо в джемпере Василисы.              — Я бы хотел изучать медицину, — прошептал Драко, дотрагиваясь до свежего шрама Невилла. — Лечить людей, спасать жизни, создавать контрзаклятия для старых проклятий. Жаль, понял только сейчас, каким был… недальновидным. Многих подверг опасности. Не решился — да ни на что не решился. Столько натворил, что не могу себя простить.              Невилл проследил за рукой Драко, за его аккуратным касанием к коже, где недавно зияла глубокая рана, и сказал:              — У тебя всё получится, я уверен. Ты упёртый, Драко, и наглый, как гриффиндорец, — Невилл улыбнулся на слабый тычок в бок. — А я… я часто жалею, что не попал на Слизерин. Даже если мне на нём не место, даже если во мне нет ни одного змеиного качества, — Невилл улыбнулся так широко, что Василиса чудом сдержала слёзы, — я бы провёл с вами больше времени. Больше разговоров. Больше шуток и совместных посиделок. Больше времени вместе. Спасибо, что не отвернулись от меня до конца.              Невилл всхлипнул, и Василиса сильнее сжала его ладонь в своей.              — Ты же наш шпион, — поддержал его Драко хриплым голосом. — Мы бы без тебя не справились.              — Раз уж я это начал, то… Я должен был чаще общаться с Регом, — прервал молчание Барти. — До сих пор помню его смех. И помню, каким загнанным он выглядел перед тем, как… Не важно это уже. Я зачем-то сдал двенадцать СОВу, которые мне не понадобились. Всё пытался доказать свою значимость, добивался признания человека, который меня ни во что не ставил. Из-за этого столько лет жизни пролетели мимо меня. Но даже так, я всё равно жалею, что… что нормально не похоронил отца.              — Ты бы мог…              — Я никогда не жалел, что оказался на твоём пороге, — перебил он Василису, и, в противовес сердитому тону, прижался к её виску своим. Жест поддержки, пропитанный отчаянием. — Я давно так не наслаждался жизнью. Спасибо.              Василиса почувствовала, как громко забилось в груди сердце, и прикрыла глаза в попытке успокоиться. Узнать, что всё было не зря, оказалось неожиданно приятно.              — А ты?              — Что? — не поняла Василиса.              — О чём ты жалеешь?              — Я ни о чём не жалею, — ответила по привычке, с уверенностью, которой не чувствовала.              Барти громко фыркнул. Драко закатил глаза. Пальцы Дафны, стискивающие руку Василисы, дрогнули.              — Будешь уклоняться до последнего? — поддел её Невилл.              Василиса сглотнула. Волосы Барти щекотно легли ей на шею, Блейз тяжело дышал в живот, руки крепко держали Дафна и Невилл, Драко не отрывал от неё насмешливый взгляд. Сегодня она за них умрёт.              — Обычно, я не признаю своих ошибок вслух, но… Ладно, Бог с вами. Дайте минутку.              Они прошли долгий путь. Невилл, добрый и самоотверженный, стал ей настоящей, желанной семьёй. Драко же, как своевольный племянник или кузен, притворялся, что не подпустит близко, но всё равно доверился и с проблемами пришёл к ней — и Василиса сделала для него так много, сколько ни для кого никогда не делала. И, будь всё проклято, не пожалела об этом. Дафна, аккуратная в словах и чуткая к настроению, помогала Василисе выплыть из кошмаров и возвращала её в реальность — и слушала, и советовала, и делилась информацией, доступной лишь истинно чистокровным. Блейз составлял компанию в плохие дни, когда из рук валились ингредиенты для зелий и в котле получалась бурда — помогал исправлять ошибки и прикрывать недочеты, не обязательно связанные с зельями. Барти, не озабоченный теми же моральными принципами, помог ей увидеть простое, научил перенаправлять гнев, а не сдерживаться, вредя себе — его участливость и грубая поддержка не дали ей сломить спину под тяжестью мыслей и горестей, когда мир кренился и горел.              — Я не уделяла вам достаточно времени. Я никогда не делилась, что у меня на душе; что я переживаю или подозреваю о чём-то, что на нас сказывается. Я была глупой, недальновидной и злой. Ранила словами, отмахивалась, кричала. Никогда не говорила, как дорожу вами.               Василиса помнила страх и злость, отвращение и пренебрежение, зависть и боль. Она помнила, как вера её надрывалась, как неприятно было слышать чужой смех, как паранойя кричала на каждый взгляд — но, вместе с тем, помнила тёплые посиделки, разговоры ни о чём, поддержку, жесты заботы, о которых не просила, но получала вопреки. Василиса не пожалела, что впустила их в свой мир. Не пожалела, что позволила оплести себя корнями привязанностей, переплелась с ними, намертво вросла. Обрела ту опору, которую искала всю жизнь.              — Я притворялась, когда внутри всё рвалось на части. Я не рассказывала о себе. Не знаю, буду ли я когда-нибудь готова рассказать больше. И будет ли это иметь значение.              Обрывки жизни, неподходящие друг к другу кусочки мозаики — сцеживала личное по капле. Василиса была в окружении людей, которые дорожили ей и которыми дорожила она. Они всегда называли её Лавандой, иногда ласково — Лавой, заглядывали в глаза и чего-то ждали — может быть, чуда. Василиса была не способна на чудеса и магию — на настоящую, ту, в которую верят дети. Но она была готова свернуть горы, осушить моря, разгромить вражескую армию — ради своих близких.              «Не знаю, — подумала смиренное, — переживу ли эту долгую ночь».              Василиса похоронила себя много лет назад, она жалела, жалела и жалела о множестве вещей, раз за разом повторяя себе: «Не смей». Бесконечные, состоящие из тоски и разочарований дни. Так много лет — прахом.              Но, кем бы не была раньше маленькая Лаванда, все решения приняла Василиса. Именно она построила отношения с людьми, которые её окружают, она добилась признания, сама развила силы, наполняющие её тело, обрела место в мире, спасла десятки, может, сотни жизней — всё это Василиса сделала сама.              Пора было свыкнуться с тем, что она изменилась. Василиса больше не та — её прошлая жизнь закончилась, она её прожила, не на что опираться, не к чему возвращаться. Нечего воскрешать. Всё, что она имела — здесь и сейчас.              — Я жалею, что осталась для вас просто Лавандой.              — Ты можешь раскрыться сейчас, — послышалось от Блейза, глупое и немного наивное.              Боже, она не могла их не любить. Не после всего. Они заново научили её жить. И теперь — она ни о чём не жалела.              Василиса улыбнулась искренне и легко.              — В этом больше нет смысла.              Ведь, если потребуется, она — вступит в проигрышную битву; преступит множество законов неисчислимое количество раз; отбросит оковы человечности; пойдёт на всё то, что люди называют зверской жестокостью — и умрёт за них, бесславной. Василиса, гордая и эгоцентричная, была готова на всё. Сегодня — здесь и сейчас — за свою семью сражалась и будет сражаться Лаванда Браун.              — Гарри Поттер мёртв! — обрушилось на них голосом Тёмного Лорда.              «Мёртв, да?» — подумала она обезличенное. Василиса прислушалась к себе: тело после битвы расслабилось, всё болело и ломило, руку неприятно тянуло, но магический резерв восстановился. Она раздала друзьям по последнему пузырьку Фелициса и выпила сама — приятная искрящаяся жидкость прошлась по горлу, лёгкие газы поднялись к носу. Никто не высказался против лишней порции — не время беспокоиться о передозировке удачей. Сейчас, в их положении, удачи не могло быть много.              — Воевать дальше не имеет смысла. Всякий, кто продолжит сопротивление, будь то мужчина, женщина или ребенок, будет убит, и то же случится с членами его семьи.              Невилл не остановится. Рыжее семейство не остановится. Гермиона, милая умная Гермиона, будет сражаться до последнего. Василиса и представлять не хотела, что будет ждать Драко за неповиновение — как и других слизеринцев. Слава богам, её факультет эвакуировали одним из первых. Как же жаль, что её друзья — упрямые идиоты, идущие с ней на смерть.              — Выходите из замка, преклоните предо мной колени, и я пощажу вас. Ваши родители и дети, ваши братья и сестры будут жить, все будет прощено, и вместе мы приступим к строительству нового мира.              И она бы поверила его словам — словам, сказанных Томом, — но вот обещаниям Волдеморта веры у Василисы не было. Даже если бы она пала на одно колено и поклялась в верности, они бы никогда уже не были в безопасности.              Маги медленно собирались, помогали друг другу подняться и брели к выходу. Думать о последствиях неповиновения не хотелось никому.              — А ведь это наш последний год, — подметил Блейз, поддерживая Дафну под руку.              — В школе или вообще? — со смехом спросил Невилл, и вот уже грядущая казнь не казалась такой тоскливой.              Василиса улыбнулась им, как смогла. Не давила из себя оскал и не кривила губы. Нет сил притворяться, уверять, что они справятся. Единственное, за что могла отвечать Василиса, это за её желание не допустить чужих смертей.              Она не дала им пройти в первые ряды и спрятала за собой. Только Невилл встал рядом, не стесняясь смотреть Пожирателям в глаза. Барти за её плечом смешливо фыркнул, перехватил палочку покрепче и дотронулся до её запястья, показывая, говоря бессловно «я здесь».              Люди кричали. Гарри Поттер был мёртв. Эхом раздавался безумный смех Беллатрисы Лестрейндж. Не велика потеря, сказала бы Василиса, но многие так верили в него, так надеялись — люди разбиты, в гневе и отчаянии. Мальчик, из которого сделали идола, умер, некому вести за собой стадо. Будто сражаться за собственные идеалы теперь не имело смысла. Будто все жертвы — бессмысленны.              — Молчать! — Силенцио прошлось по толпе, но даже Блейз, уязвимый для глушащих чар, сбросил его с себя, как свободную, не по размеру пошитую мантию. Что уж говорить об остальных, жаждущих крови и правды. — Он был всего лишь мальчишкой, требовавшим от других, чтобы они жертвовали жизнью ради него!              — Он уже столько раз тебя бил! — выкрикнул Рон Уизли, и их снова накрыла волна Силенцио, сильнее и гуще первой.              Василиса не собиралась признавать поражения, но могла смириться с грядущим. Могла попытаться выкрутиться — всего лишь добраться до дома, не дав никаких клятв, и сбежать. Или притвориться, что подчинилась, и выжить. Она не могла оставить друзей, но ядовитая мысль — «Брось их, к чёрту, любого можно заменить», — цеплялась острыми коготками за нутро. Действенный способ, множество раз спасавший Василису от беды и разочарований — отвернуться первой и оборвать с концами связи. Её самая эгоистичная часть, не желающая блага никому, кроме себя, боролась за контроль над ситуацией.              — Он был убит при попытке сбежать с территории замка, — сказал Волдеморт, явно наслаждаясь этой ложью. — Убит при попытке спасти свою жизнь…              Но тут Невилл бросился вперёд. Отважный и глупый, не выдержал оскорблений в сторону Избранного — в сторону своего предводителя, в сторону символа, в сторону друга, и все едва обдуманные планы полетели к чёрту. Волдеморт колдовал эффектно — и невербально. Скорость его обезоруживающего пугала — сила заклинания чуть не вывихнула Невиллу руку, сбила его с ног, придавив к земле. Василиса дёрнулась только, но её удержали, не давая нырнуть в заведомо проигрышную битву.              — Это Невилл Лонгботтом, повелитель! — счастливо смеялась Лестрейндж. — Мальчишка, который приносил Кэрроу столько неприятностей! Сын мракоборцев, помните?              Погрязшая в безумстве Лестрейндж крутилась рядом, обводя палочкой всех присутствующих. Поддакивала, улыбалась, заискивалась — преклонялась, даже когда того не требовали. Животная верность ужасала.              Изнутри поднимался гнев. Затихшая после убийства Грейбека, снова разгоралась ярость. И дикая жажда битвы. В узде держала лишь жидкая удача, заставляя выжидать.              Рёв великанов, треск огня, шуршание мантий. Невилл подбадривал Армию Дамблдора. Тёмный Лорд призвал из замка Распределяющую шляпу. Василиса заставила себя открыть глаза.              За спиной кучковались школьники, страшащиеся неизвестности и смерти, или, наоборот, от отчаяния готовые броситься в бой, прямо в ноги тварям, и погибнуть первыми. Когда ты в толпе, принимать решения легче. Потому что толпа тобой управляет, как многоликий хищный организм: подчиняет себе, ведёт за собой, приказывает. Василиса приняла собственное решение — и вырвалась вперёд.              — Не трогай его.              Кто-то закричал, поднялся ропот. Василиса не боялась последствий. Она приказывала Тёмному Лорду, но страха — не было.              — Смелая, — вдруг сказал Лорд. Его змееподобное лицо не дрогнуло — ни гнева, ни промелькнувшего ранее раздражения. Он легко переключил на неё внимание — или сделал вид, — покачивая шляпу в руке. И это было ужаснее, чем показательный гнев. — Но очень глупая. Назови своё имя, дитя.              — Лаванда Браун, — голос, громкий и твёрдый, разрезал неестественную тишину. — Префект школы, носящая цвета Салазара Слизерина. И я больше года защищала детей от твоих псов.              Кто-то со стороны Пожирателей закричал о неуважении — к себе и повелителю. Лорд лениво взмахнул палочкой, дозволяя продолжить — и заставляя других замолчать. Змея, лежащая на его плечах, подняла голову.              — Алекто и Амикус Кэрроу мертвы, — Василиса сделала ещё шаг и легко наклонила голову вбок, словно оценивая реакцию. Слова срывались с языка без раздумий, зло и уверенно. За неё говорили гордость, усталость и презрение. — Грейбек мёртв. Все убиты мной.              В ядовитых красных глазах мелькнула искра интереса, животного любопытства — и ни грамма жалости к павшим соратникам. Сильнейший маг смотрел прямо на неё, препарировал, оценивал важность и полезность — Василиса не переживала о дальнейшем. Она не унизится больше, не склонит голову, не позволит вытирать об себя ноги. Не даст себя пытать — лучше прикажет магии, текущей по её телу, разорвать на куски сердце — подобную рану не залечить, не восстановить насильно. Не вернуть из мёртвых. Василиса сжала плечо Невилла и, проигнорировав взгляды, сделала к Пожирателям ещё два шага, закрывая друга собой. Внутри всё зудело, магическое ядро пекло — она всё равно не рассчитывала выжить.              — Ты говоришь, что надежда мертва вместе с мальчишкой. Но где он был, когда твои бешеные псы срывались на детях? Где он, чёрт возьми, был, когда их пытали? — Палочка просилась в руку, но она сдерживалась, зная, что нельзя нападать, нельзя показаться опасной. Ещё рано. Ещё немного. Терпение. — Поттер за них не страдал. Не вытаскивал их из запертых комнат, не укладывал спать после кошмаров, не отпаивал успокаивающими, не искал после отбоя, брошенных, истекающих кровью в пустых коридорах.              Конечно, она думала, что они похожи. Что мыслят одинаково, что поступки — понятны и очевидны. Василиса оценивала себя с трезвым высокомерием — и она бы побоялась иметь себя во врагах. Враг, который может сохранять мысли холодными. Враг, что бездумно, машинально реагирует на угрозу. Враг, который может сорваться и наплевать на мораль, на договорённости, на привычные устои. Если Василиса — девчонка, погрязшая в заботах, взрослении и сожалениях, то Том — мальчишка, выросший на собственных страхах, зависти и нереализованных возможностях.              — И всё это — по твоему приказу. Где был ты, когда чистая кровь неповинных проливалась в карцере? Это твоё новое благо?              Но Том бы не тронул детей, не без причины. Том, знавший войну и лишения, подчинял, а не уничтожал слабых. Пользовался пешками, умасливал вышестоящих — но не желал бессмысленной смерти детям. Волдеморт же не ограничивал себя ни в чём, и Василиса захлёбывалась от злости. Они убьют змею, а потом — ЕГО.              — Поттер не помогал нам выживать, — Василиса медленно подняла руку, показывая на стоящую за ней толпу. — Мы помогли себе сами.              В ушах звенело, лихорадочно билось сердце. Ведущая рука, без успокаивающей хватки на палочке, мелко подрагивала. Никогда ещё Василиса не была в такой опасности. Перед ней не бестолковый Министр, что и терпеливо выслушал бы, и стерпел оскорбления. Не завышающий цены лавочник, не глупый, качающий права клиент, не родитель провинившегося школьника. Перед ней Волдеморт — умный, чудовищно сильный и жестокий психопат, не терпящий неуважения. Самое время молить о лёгкой смерти, но так совпало — не страшно ей стало больше волдемортово нутро.              — Как интересно… — Лорд сделал паузу, смакуя. — У тебя был шанс присоединиться ко мне, Лаванда. Обрести величие, раскрыть свой потенциал. Столько возможностей. Столько загубленных амбиций, — он покачал головой, будто сокрушался о потере. — Стоишь передо мной, Лордом Судеб. Пытаешься защитить тех, кто не в состоянии защитить себя. Но как далеко ты готова зайти ради своих убеждений?              Треск от выпитого Фелициса оглушал. Всё подходило к кульминации — не зря же она говорила столько, рисковала, тянула время.              Василиса думала о готовом завещании, своём подорванном здоровье и непроходящей усталости. О других странах, глубине океана и завораживающих пейзажах. О магловском бизнесе и грядущей новой эпохе. О силе, напитавшей её кости, об искрящихся руках, о победах и проигрышах. Думала о готовности умереть. Думала о нежелании смерти.              Время замерло — и тут же побежало вперёд.              Невилла дёрнуло Акцио, и она вскинула руку, пытаясь оградить его — от чего угодно, — но рефлексы сработали против, защищая от невербального обезоруживающего. Собственный чернильный туман от левитации на секунду заслонил обзор, проскользило по выставленному щиту порализующее. Василиса, не давая себе завалиться, обернулась на Невилла: на его голову нахлобучили распределяющую шляпу и — вспыхнуло пламя.              Крик ввинтился в голову. В глазах потемнело. И будто события повторялись: Сад, взращенный любящими руками, горел. Кора — кожа — лопалась и бурлила. Пахло мясом и отчаянием. Догорала с зубами вырванная свобода.              «Трус! — билось в голове громкое и жалящее. — Чёртов трус! Я прямо перед тобой, ты, ублюдок!».              Когда-то Василиса размышляла: что она сделает, если Тёмный Лорд поднимет палочку на Невилла или Драко; если он будет угрожать единственным ценным для неё людям, но теперь — Боже, теперь она знала.              Василиса подняла палочку в ответ — шум отовсюду едва перекрыл крик, грохот сотряс землю, раздались рыки великанов, — и послала первую Аваду Кедавру. Пожиратели бросились в стороны, Волдеморт отвлёкся, чем воспользовался Невилл и вырвался из-под парализующего, мелькнула вспышка, резкий взмах — голова треклятой змеи отлетела в сторону. И Волдеморт впал в ярость.              Он был смертен, смертен. Василиса почувствовала, как от восторга отнимаются от земли ноги — она петляла меж лучей, уклонялась от проклятий и безжалостно убивала. Стрелы кентавров закрыли пути к отступлению, фестралы нападали на великанов, которые в панике размахивали стволами деревьев и топтали всех на своём пути, зажимая сражающихся в стенах школы.              Зелёные вспышки слепили. Пропущенный Экспеллиармус отскочил от кем-то выставленного щита — это Барти, громкий и живой, прорвался к ней сквозь толпу.              — Ты сумасшедшая! — закричал он, радостный и свободный. — Мы с тобой здесь подохнем!              Спина к спине, против всего мира. Никто из них не умрёт.              Что Василиса заметила — совершенно невольно, переступая через очередное тело, — так это то, что защитники Хогвартса, что нынешние, что только пришедшие, старались не убивать — лишь брали в плен. Всячески проклинали, лишали подвижности, но не убивали. И, помня о прошлых переживаниях, Василиса не сожалела.              На самом деле, не нужно знать сотни заклинаний, чтобы причинить вред. Чтобы заставить кого-то страдать. Чтобы нанести увечья, несовместимые с жизнью. Инкарцеро надёжно обездвиживало врага, усиленное же — ломало рёбра за секунды. Инсендио и Конфринго — жар огня, опаляющий и сжигающий заживо. Бомбарда — разрывающее на куски. Удачное Депульсо или Флиппендо — и у противника сломана шея. Сильным Глациусом можно заморозить и разбить врага, точным же — нанести такой вред, что сражение прекратится само собой. Например, заморозить глазные яблоки. А сколько возможностей предоставляла простая Левиоса! Режущее на куски Диффиндо!              Пытки, гонения, издевательства — целый год в аду. Когда испытываешь столько боли — невольно пересматриваешь собственную жизнь. Это милосердие, думала Василиса, применяя очередное убивающее. Жалкие твари, что в посмертии лишены пожизненного в тюрьме и соседства с дементорами. Да и рисковать, уповая на справедливый суд, не хотелось. Лучше взять всё в свои руки и свершить правосудие. Василиса считала, что теперь каждому воздастся по заслугам — и тогда, возможно, это примирит её гнев.              Под ногами метались школьные домовики, подрезающие Пожирателям сухожилия и вонзающие им в икры топоры, ножи да вилки. Василиса несдержанно посмеивалась, наблюдая, как шавки Лорда спотыкались и не успевали защититься от заклинаний. Она упорно продвигалась в Большой Зал, туда, где крики становились громче — туда, где зверствовал Волдеморт и безумно смеялась Лестрейндж.              Врагов становилось всё меньше — на стороне защитников было численное превосходство. Василиса применила несколько Конфундусов, с удовольствием слушая песню Империо, филигранно наложенного Барти поверх её чар. Ублюдки убивали друг друга, выживших — они добивали. Друзья, танцующие в своих дуэлях, помогали щитами, заботливо оберегая от шальных проклятий. Василиса не успевала утереть пот и кровь, заливавшие лицо — битва, последняя, грандиозная, захватила её с головой. Никогда она не чувствовала себя такой свободной, такой всесильной. И не чувствовалась усталость, не болели раны, не сводило судорогой тело — она сражалась, упиваясь собственной силой, как в последний раз.              Семейство Малфоев не участвовало в битве — они, воссоединившись, бежали, укрывшись щитами. Василиса переживала только, что среди сражающихся нет Снейпа — но знала, что не спутает его с другими Пожирателями из-за знакомой манеры дуэли. Не зря, всё-таки, декан учил их сражаться — тратил своё личное время, поправлял стойки, помогал отрабатывать связки. Боже, Василиса и правда скучала по его язвительной роже и завуалированной заботе. Надо вытащить его после заварушки, собраться да посидеть где-нибудь, вина выпить, пожаловаться друг другу на жизнь… Привлекательное «после» чуть не завело её под чужую Аваду — это Беллатриса сражалась с Гермионой и Лавгуд.              Василиса бросилась вперёд, на ходу трансфигурируя и цепляя вокруг Левиосой собственные украшения, пуговицы, ремешки — те служили физической преградой, такой необходимой против Авады Кедавры. Лестрейндж, одна из немногих, кто открыто плевалась во всех убивающими, была очень опасной противницей. И, чёрт возьми, желанной. Мало кому хватало столько сил, жажды убийства на непрерывные мощные Непростительные — азарт битвы манил Василису, вёл вперёд так же сильно, как и желание увидеть мёртвой ту, кто обрёк Невилла на одинокое, пропитанное горем и сожалениями детство. А это — ох, это уже личное.              — В сторону! — крикнула Василиса, магией отодвигая девочек подальше. Сквозь толпу к ним пробиралась Джинни, но, не смотря на опыт в ДА, её роль теперь — наблюдать. И учиться. — Любишь же ты, безумная Блэк, сражаться с детьми!              Лестрейндж захохотала, и они сцепились. Дуэль — град проклятых вспышек. Василиса видела краем глаза — тех, оставшихся псов, добивали школьники и разошедшийся Барти, стремящийся присоединиться к её веселью. Волдеморт сражался с Макгонагалл и предводителем орденовцем, швыряя их, как непослушных котят. Ментальные щиты едва сдерживали эмоциональный фон извне — так много людей вокруг, столько желаний, надежд, страхов. Перед глазами расходились круги, зелёные лучи рассыпались, врезаясь в преграды.              Как Василиса использовала привычные связки заклинаний, допустимые в дружеских дуэлях, так без страха экспериментировала посреди боя, переплетая меж собой проклятия и сглазы. Непростительные идеально сочетались друг с другом: выбивающее из строя Круцио, ложащееся на ослабленый разум Империо, секунды до сброшенного подчиняющего на безжалостную Аваду. Василиса помнила — не могла забыть — вкус собственной крови, тошноту и блики из-за разбитой головы, горящие рваные раны и треск изломанных пальцев. Её пытали — и что ей какая-то безумица, не способная удержать себя в руках?              Вопреки желанию, Барти в её бой не вмешивался. Ждал, палочку не выпускал из рук, верно расхаживал рядом, готовый подхватить, укрыть щитами — но не вмешивался. Уважал желание битвы, желание расплаты, желание победной крови. И Василиса — взмокшая, сражающаяся на адреналине и удаче — выгрызала своё зубами.              Лестрейндж больше не смеялась — отбивалась отчаянно и свирепо. Искры падали с рук и прожигали пол, Василиса не следила, куда ступала — левитация удерживала её в воздухе, защищая от нагретого камня и пакостных подножек. Шум крови в ушах, грохот сердца, предугаданные заклинания и контратаки — и было что-то знакомое в их смертельной дуэли. Знакомые выпады, связки, уловки — Василиса чувствовала то же самое, что и в дуэлях с Томом, в её далёких от реальности, пропитанных фальшью воспоминаниях. И это — только подстегнуло нападать жёстче, чем взмах палочки назад.              И тут — как учил её Барти, как учил Снейп, как Василиса сама, озабоченная совершенствованием и силой, отрабатывала в дуэльных залах — она спрятала заклинание под другими, переплела вместе, что в пылу битвы не различить опасность — так легко отмахнуться или выставить щит. Дерзкое Акцио, чтобы сбить с толку. Такое же насмешливое Депульсо. Брошенные на уровне головы горящие цепи, вызванные проклятым Инкарцеро. Разлитая, но лишь частично замороженная Грациусом вода. Посланный под ноги Баубиллиус, аккурат на мокрый пол. Но и это была обманка. Сразу за ними, скрытая вспышками и огненными всполохами, следовала Авада Кедавра.              Ничего более искусного Василиса ещё не проворачивала — потом, через время, она обязательно посмотрит эту битву в Омуте Памяти, поделится зрелищем с Гилом, чтобы тот, восхищённый, написал о ней пару бахвальных строк, а лучше — посвятил целую главу. Сейчас же — наблюдала, полная гордости и довольства, как Беллатриса Лестрейндж, бездыханная, откидывалась назад.              Волдеморт взвыл от ярости. Барти выскочил совсем рядом, выставляя щит, подняли палочки Гермиона и Джинни, но тут —               — Протего! — крикнул Поттер.              Сбросив мантию-невидимку, в центре Большого Зала стоял живой Избранный. Волдеморт сосредоточился лишь на нём — и Василиса почувствовала, как её аккуратно, но настойчиво утягивают назад, к стенам замка, подальше от предстоящей битвы. Она уже прыгнула выше головы, отвоевала своё — нечего лезть под смертельные проклятия, предназначенные для кого-то другого. Люди в страхе следили, как Гарри Поттер, местная надежда на лучшее, бросал вызов Волдеморту в очередной раз.              Пока Избранный провоцировал и бесил Лорда, Василиса вдруг почувствовала, как слабеют ноги — магии в ней почти не осталось. Барти перекинул её целую руку через плечо, не давая завалиться в бок. Как-то невольно пришла в голову мысль, что каждая дуэль у Василисы в этом году была чуть ли не смертельной — как же повезло, что нашлись на её стороне люди, готовые подхватить.              Учителя, школьники и их родственники, жители Хогсмида, Запретного леса и ближайших деревень, — все, кто решился выступить против террора, — затаив дыхание, наблюдали, как семнадцатилетний мальчишка своими силами вознамерился убить ослабшего, но не утратившего могущества Тёмного Лорда.              И стоило бы в этот момент взмолиться о хорошем исходе, но голова оказалась пуста. Толпа — замершая и монолитная — не издавала ни звука.              Выветривался Феликс Фелицис. Ныли раны. Надрывно тянуло магическое ядро. Убивающее проклятие Волдеморта встретилось с обезоруживающим заклинанием Гарри Поттера.              «Теперь уж точно конец, — подумала Василиса, когда лишённое жизни тело завалилось на пыльный пол. — Удачного тебе перерождения, Том».              Зал утонул в криках выживших. Каждый посчитал своим долгом поздравить Избранного с победой. Невилл, вытирая окровавленный нос, сжал её плечо и тоже рванул вперёд, выкрикивая имя Поттера — в одной руке он всё ещё держал массивный, украшенный драгоценностями меч. Василиса слегка обернулась, ища взглядом друзей: Блейз прислонился к колонне с закрытыми глазами, в рваной одежде, но живой, Дафна, запрокинув голову к разрушенному потолку, бездумно переплетала косу, а Драко, нашедший во время бойни родителей, обнимался с ними в дальнем углу.              И это — это было самое главное. Её близкие живы. Она — жива. Взгляд поплыл, и Василиса поняла, что плачет — от облегчения, от боли, от осознания пережитого. Она дёрнула Барти за рукав, и тот, понятливый, видящий её переживающую суть насквозь, помог доковылять к Малфоям.              Драко, не покидая крепких объятий матери, протянул к Василисе руку и их пальцы — в крови, грязи и саже, — аккуратно переплелись. Нарцисса что-то сказала о благодарности и пожизненном долге, Люциус, отчаянно хватающийся за сына и жену, кивнул, но Василиса лишь улыбалась, довольная, что достигла всего. Добилась, чего хотела: защитила Драко от Лорда, отомстила за Невилла, эвакуировала детей из школы, хоть и план пришлось менять в процессе, уничтожила — истребила — Грейбека и Кэрроу. Конечно, остались ещё ублюдки, представляющие опасность — оппозиционеры, фанатики, политики. Те, кто затаил обиду на неё лично. Нельзя ослаблять бдительность, когда…              — Даже не верится, что всё получилось, — раздался удивлённый голос Дафны, и любые тревоги испарились из головы Василисы. — Уже представляю, как тяжело будет после празднования.              — Матушка точно пол-Визенгамота перетравит, — хохотнул подошедший с ней Блейз. — С законами такое твориться будет, лучше переждать в Ницце или Сан-Ремо.              — Как думаете, получится домик снять? Или сразу землю купить? Нет, вилла — это одно, а вот чтобы жить…              — Сейчас обстановка неспокойная, ты права.              — На пляж хочется, к солнышку. Подальше от всего этого.              — Я так устал от британских заморочек, как насчёт…              Знакомая и уютная болтовня убаюкивала. Чувство опасности отошло на второй план. Начало клонить в сон.              — Вы как магниты, — невпопад ответила Василиса, — всегда вместе появляетесь. Это окклюменция или артефакт, я так и не поняла, как вы…              Наконец, догнала усталость. Тело, работавшее на износ, не выдержало.              — Лаванда?.. — пальцы онемели, ноги разъехались. Голова, тяжёлая и гулкая, клонилась вперёд. Кончилась на сегодня её удача. — Лаванда! Эй!              Голоса затихали. Пропал фоновый шум. Тело, неподъёмное и постороннее, не откликалось. Василиса закрыла глаза и — бесконечная беготня, сражения, травмы; бессмысленные битвы, насилие и жестокость; изматывающее ожидание смерти; дозволение жизни; счастье в радости и любви — позволила себе раствориться в густой тишине.              Василиса отключилась с лёгким сердцем, зная — она в надёжных руках. Рядом — её семья.              

***

             Когда погибшие были оплаканы, а герои восчествованы, люди поняли, что нужно как-то двигаться дальше. Кто-то жаждал мести, кто-то сходил с ума от горя, а кто-то не знал, как жить в новом мире без тени Волдеморта. Невилл относил себя больше к последним: мстить некому, а бабушка и друзья пережили битву. Он не был из тех, кто строил долгоиграющие планы — это Лаванда, помешанная на планировании и контроле, могла прописать и свою и чужую жизни на следующие несколько лет. Близкая дорогая подруга, ставшая ему опорой с первого курса, могла, на взгляд Невилла, практически всё. Единственным минусом, существенным недостатком Лаванды была её неспособность остановиться — и позаботиться о себе.              На территории поместья Браун всегда пахло сладостью и петрикором, а внутри дома — выпечкой, пряностями и чем-то по-мягкому древесным, дымным, характерным для винных бочек. Невилл любил этот запах всем сердцем — приятный, обволакивающий и запоминающийся, он был намного лучше, чем пропитанная лекарствами и болезнью палата в Мунго.              Поместье Лаванды принимало Невилла, как родного: домовушка Карри заботливо готовила для него телячий стейк и подкладывала в тарелку овощи — свежие, прямо с огорода; растения ластились к рукам, а хищные редкие виды, живущие в оранжерее, позволяли собирать отмирающие листочки — ценные ингредиенты в зельеварении; даже Барти, всё время проводящий в хозяйском кабинете, звал его на совместные трапезы, тренировки и — с лёгкой руки — на очередную долгую, заранее проигрышную партию в шахматы.              В середине мая приехал Гилдерой Локхарт, который хоть и не остался в поместье погостить, но бывал в нём практически ежедневно — доступ к камину у него стоял свободный, без временных рамок и условий на вход. Гил, как его всегда ласково называла Лаванда, расспрашивал про треклятый седьмой курс, заставлял делиться воспоминаниями, даже написал другим участникам битвы, собирая информацию для своей новой книги, работа над которой шла ещё с прошлого лета. Невилл постоянно натыкался на него в разных местах и в разное время суток, обложенным черновиками, самопишущими перьями, письмами и вырезками из газет. Бывший учитель Защиты не вызывал неприязни или дискомфорта — только лёгкую диссоциацию. Время, проведённое без памяти и в дружбе с Лавандой, вылепило из него другого человека, и Невилл, видя знакомое лицо, совсем не знал, кто за ним находится.              «Я делаю это ради Лавы», — мягко сказал Гилдерой, и Невиллу хватило этого, чтобы закрыть глаза на чудачества, бесконечные уточняющие вопросы и беспорядок, свойственный каждому творцу.              Они даже разговорились как-то, обсуждая сам процесс написания истории. Писатель, будучи за границей, узнавал о происходящем в магической Британии по письмам Лаванды и некоторых доверенных лиц. В частности, Лаванда присылала ему записанные на волшебную камеру моменты и собственные воспоминания — по его просьбе или по собственной инициативе, если считала что-то достаточно интересным для прыткого ума творца. С подобными доказательствами ужасов, творящимися в Британии, и оригиналами Пророка, подконтрольного и отвергающего происходящее, будущая книга наполнялась вырезками, фактами, разгромными опровержениями и, самое главное, сопровождающими всё это колдофото и откровениями очевидцев.              Итак, пока Гилдерой писал книгу, а Барти проводил всё свободное время в кабинете, занимаясь приходящей корреспонденцией и пытаясь как-то повлиять на увеличение земельной налоговой ставки Министерством, Невилл предпринимал попытки подружиться с местной фауной.              Сад не пропускал никого. Угрожающе шелестел, бил по ногам хлёсткими ветками и даже выплюнул обглоданные кости — Гилдерой тогда, замахнувшийся палочкой, здорово перепугался и больше не пытался помочь. Кричать оказалось бесполезно — Сад, даже если и бесился с воплей, терпеливо не вредил глупым упрямым людям.              Два месяца понадобилось Невиллу, чтобы пройти дальше кромки Сада. Два месяца, чтобы поразительное, обретшее сознание существо посчитало его безопасным и достойным. Далеко, в места дикие и труднопроходимые, его не пустили, но Невиллу и не нужно было вглубь — его интересовала только упрятанная в листве беседка.              В этом укромном, по-своему уютном убежище он коротал дни, скрываясь от сов журналистов и назойливых поклонников. Древесина дышала магией, треск отдавался в костях и резонировал с магическим ядром — измотанный перебежками по школе, Невилл восстанавливался душой и телом. Наконец, нашлось время на себя — на хобби, на отложенные книги и минуты в тишине. Находясь в месте, где Лаванда планировала свою жизнь, Невилл мог часами рассматривать огромную доску, куда она выписывала заметки по высадке культур, даты посадки и адреса поставщиков. Магический календарь шелестел страницами, оповещая, что какие-то дела оказались просрочены. Многочисленные блокноты хлопали корешками и выпускали искры, которые рассеивались в воздухе. Стопки пособий и справочников, названия которых ввергали в ужас, а за ними — художественная магловская литература на нескольких языках. Лаванда знала поразительное количество вещей, о которых никто из них, чистокровных, никогда не подозревал.              Иногда Невилл пытался представить, какой бы она была, попади на Гриффиндор — какой бы была Лаванда Браун, бойкая, яркая и счастливая, не обременённая взваленными на плечи трудностями и тяготами собственных амбиций — и никогда не мог увидеть фантазию целиком. Лаванда — без хищного блеска в глазах; без злобной решительности, граничащей с безумием; без волевых жадных решений, сделанных во имя; без громких заявлений и тихой поддержки — уже не была бы самой собой.              Гилдерою понадобились три с половиной месяца, чтобы полностью закончить книгу и пустить её в печать. Поздравляли скромно, вино пили в больших количествах, жадно давясь глотками. Невилл, получивший коллекционный экземпляр лично от гордого автора, отчего-то не мог спокойно смотреть на книгу. Читать, переживая ещё свежие в памяти события, не хотелось, но — он был должен. Обязан.              Под влиянием Драко, нашедшим повод пошутить над популярностью Лаванды, Невилл уже читал нашумевшую автобиографию. И если «Рассвет моей жизни» был о преодолении трудностей, то его новое творение — «Патронус одинокой волшебницы» — больше напоминал исповедь.              Читать действительно было тяжело: многочисленные фотографии и картинки, запечатленные в чужих воспоминаниях, напоминали ему о том, как прошёл год. Финальную главу под названием «Последняя искренность обездоленных» начинало одно из колдофото Лаванды, от которого отчего-то бросало в дрожь. Взгляд гордый, наклон головы, лёгкая провоцирующая улыбка, превращающаяся в оскал; палочка изящно, ловко вертится меж пальцев; поза волшебницы, готовой сражаться. А за её спиной, скрываясь в складках мантии, дрожала от ужаса первокурсница в цветах Гриффиндора. По ржавым цепям и массивным кандалам легко узнавались неприветливые стены карцера.              «Даже неполноценный Патронус, — писал Гил в эпилоге, — может принести немного света в нашу тёмную, полную несовершенства и мрака жизнь. На моём пути — как и, без сомнения, вашем — было много трудностей. Иногда казалось, что моя жизнь — порванный бурдюк, а я, буду честен, так плохо управляюсь с ниткой и иголкой, что попытками исправить делал только хуже. Но это не могло длиться вечно. Плохое никогда не может быть вечным. Мать Магия послала свою вестницу, благодетельницу с ясным твёрдым взглядом и грустной улыбкой. Нежные руки забрали из моих исколотых пальцев иголку и сделали первый верный стежок. (Простите мне мои магловские сравнения, дорогие друзья, но после потери памяти даже чары шитья пришлось изучать заново). Мне показали возможность, подтолкнули к выходу — и, хоть и не взяли под руку, как немощного, но помогли незримым присутствием, уберегая мою покалеченную гордость и израненную душу.              Я веками буду нести поклон изумительной, внимательной к чужим горестям волшебнице, моей драгоценной чуткой подруге Лаванде Браун. Милая моя Лава, если ты читаешь это — а ты прочитаешь, рано или поздно, когда болезнь отпустит тебя, когда раны, полученные в бессмысленной жестокой бойне, затянутся; когда взор твой снова обратится к нам, спасённым твоей робкой добротой, — я говорю от всего сердца сейчас и скажу бесчисленное множество раз после: спасибо».              Десятки патронусов сдерживали дементоров. Они, раненные и отчаявшиеся, все там были: Джинни, Луна, Гарри, Рон и Гермиона, его друзья и товарищи из Ордена, Лаванда. Как и множество других колдофото, оно показывало, как маги перебарывали страх, сражались, отстаивая свою свободу, и — в конце концов — побеждали.              «Как я когда-то стремился к вершинам, так и вы, мои дорогие читатели, способны преодолеть любые трудности. И даже если на вашем пути встанут горы, если великаны обнажат против вас свои дубины и с кожи их плотной все заклинания стекут наземь — не бойтесь. Если страх накроет вас с головой — продолжайте идти вперёд. Не отмахивайтесь от рук помощи, от знаков вселенной, от неясных туманных образов, рождённых в магических благовониях. Смотрите вперёд гордо и — если жизнь не милостива — никогда не оглядывайтесь назад».              Невилл аккуратно отложил прочитанную книгу, прикрыл глаза и выдохнул. Лианы успокаивающе обвивали щиколотки, упругие ветки обнимали за плечи, стол ломился от свежих фруктов и ягод. Под деревянной крышей глухо пульсировал напитанный магией кокон. Уже скоро, он уверен, уже совсем скоро. Нужно лишь немного подождать.              

***

             Спустя четыре месяца и семь дней после победы над Тёмным Лордом в яблоневом саду проснулась Лаванда Браун.