Осколки прошлого

      Осколки прошлого, как снег,       Закрутит ураган времён,       В ушедший день для нас навек,       Обрушив мост.       Оставив в наших душах след,       Тьма уплывёт за горизонт       И в чистом небе вспыхнет свет,       Свет новых звёзд.       (с) Эпидемия              ***              Pov Энтиор              Шпили острых башен дворца почти врезались в низкое грозовое небо. Территория императорских садов вся замерла в ожидании грозы. Но насыщенная придворная жизнь во дворце столицы Темной империи замирать не спешила. На большой поляне играли музыканты, сестра с придворными дамами и своей новой рыжей подругой из другого мира пили шампанское, отмечая, видимо, четверг.       Я вздохнул и, не выходя из тени деревьев, распахнул крылья и взлетел ближе к нависшим грозой облакам. Окно покоев в восточной башне, как обычно, было предусмотрительно распахнуто.              Возвращение домой в этот раз сопровождалось странными чувствами. Необычное спокойствие, расслабленность, странное тепло. Вид счастливой сестры так повлиял? Вряд ли. С чего бы? Но такого хорошего настроения давно не было.       Давно… Но всегда было в детстве. Когда знал, что встречу дома маму, ждущую из училища. Отца, скрывающего гордость во взгляде. И при этом всегда во взгляде сурового императора была любовь, адресованная самой прекрасной женщине в мире, которая слишком долго обнимала меня. Я не знал куда смотреть и смотрел на отца. А он смотрел на неё.       Со смертью матери любовь исчезла из их семьи, обнажив грани жестокости, присущие всем Темным. Конечно, все понимали, что без сомнения пожертвуют ради друг друга жизнями. Но вот такие проявления любви. Они исчезли на долгие десятилетия. А, может, и навсегда. Так было между отцом и нами тремя. И Бернард, — старший брат, и я в двадцать два, и Дан, которому тогда было всего двенадцать чувствовали, что потеряли самое дорогое в своей жизни. Понимали, что больше не найдем подобного никогда.       Прошло почти пол века. Отец женился вновь. Но мама была его шаэри — предначертанной судьбой. Все прекрасно понимали, что эту связь не заменить никем и никогда. Новой жене — Патрисии было очень сложно… Стать частью семьи ей удалось очень нескоро. Для всех она так и осталось чужой. Но Алексиса и Натаэль и я, и братья, считали неотъемлемой частью семьи, не делая различий. Семья и кровные узы для Темных очень цены.              За столетия жизни я привык думать, что любовь, как у отца и матери я больше не увижу. Но стоило Бернарду, а теперь, похоже, и Дану найти своих шаэри, мнение изменилось. Теперь я надеялся, что никогда и никаким образом не найду нечто похожее для себя. Быть настолько крепко связанным с другим человеком… Нет, спасибо. Остается надеется, что в душе достаточно равнодушия, эгоизма и жестокости ко всему этому миру, чтобы даже шанса не представилось никогда.       Монстрам не предлагается влюбленность и романтичная картинка жизни с семьей на побережье. А в зеркале в глазах всегда отражался монстр, с окровавленной и довольной усмешкой. И его, и меня все устраивало. И так было уже очень долгое время. Иногда я радовался, что мама не увидела меня таким. Не видела жестокости и почти победившей Тьмы. Этого могло бы и не быть, но история не терпит сослагательного наклонения. Это было.              Я влетел в открытое окно и упал на диван. Черные крылья исчезли. Все-таки сегодня было слишком спокойное и философское настроение. Давно такого не было. Это все море. Жизнь отшельника дяди, его пропитанные покоем, морем и познанием вселенной будни. Корабли и долгое плаванье. Полный штиль и море...       Нет, такое умиротворение было слишком странным и удивительным. Я отключил мешающий фонтан из кровушки невинно убиенных. Сейчас звук переливающейся жидкости и статуи переплетенных тел раздражали. Это рассмешило. Но спокойствие и счастье никуда не исчезли.              Звон колокольчика, и через несколько секунд перед диваном на коленях стоит рабыня, смотрит в пол. Она чувствует страх... Так много страха и горечи. Душераздирающая тоска, грусть и ненависть. На вкус коктейль был слишком горьким. Довольно неприятные эмоции кольнули сознание, потревожили такой ценный странный покой. И с чего бы ей испытывать весь этот удручающий спектр эмоций?       — Чай, с розариндом, — растение с берегов моря. Море снова встало перед глазами.       Повесить, что ли, картину? Выкинуть одну из коллекции «позы страсти» и на ее место повесить морской пейзаж. Такая нелепость всех наверняка рассмешит. Морские пейзажи в царстве разврата признак старения...       — Да, господин, — она скрылась за дверью.       Молчаливая. Абсолютно покорная. Такие нравились. Таких я делал из любых других.              Рабыня появилась снова через несколько минут с подносом. Я все так же неподвижно лежал и лениво думал насчёт картин. Где бы взять красивый морской пейзаж? Надо не забыть наутро спросить у Алекса. Художниками я не интересовался от слова совсем, в отличие от младшего брата.       Девушка начала расставлять посуду, её руки дрожали. Я сел, и она задела чашку, половина чая пролилась.       — Простите... Я случайно, — в голосе нескрываемый ужас, она быстро вытерла всё салфеткой с подноса и сжалась, сидя на коленях, ожидая наказания. Алые губы дрожали, руки тряслись ещё больше, и красивое лицо было слишком бледным.       Конечно. В другой раз, я бы наверняка ударил покрасневшую щеку, дрожащие губы. Порвал платье, и на нежной коже появился бы первый опечаток хлыста.       Но волны и фьорды действовали отменно. Умиротворение никуда не исчезло, хотя по всем законам моего характера, который почти за триста лет был изучен досконально, давно должно было меня покинуть, затмеваемое Тьмой и жаждой крови. Надо бы почаще бывать у дяди. Сегодня он был на удивление благодушен и разговорчив. И он тоже много вспоминал о маме...              Я протянул руку и взял девичье лицо за скулы, приподнимая, вглядываясь в глаза и впитывая эмоции. Сегодня даже пробовать страх и ужас близкого наказания и долгой беспощадной боли не было так приятно, как обычно… Я провёл большим пальцем по горячим подрагивающим губам, почувствовал упавшую на ладонь горячую слезу. Она ждала удара, боли, прикрыла глаза…       Это возбуждало, но не сегодня.       — Свободна, — в голосе нет никаких эмоций. Не интересно. Сегодня хотелось другого.       Она вздрогнула и неверяще поднялась. Почти рефлекторно потянулась рукой к щеке, но поняла, что я не ударил.       — Спасибо, господин... — голос все еще дрожит.       Она была уже почти у двери, когда я остановил её. Зажмурился от всплеска эмоций — такая обречённость и циничная насмешка над собой. «Поверила, что сегодня ничего не будет, что монстр правда оставит в покое. Глупая. Не оставит. Никогда». Её мысли были почти отчётливо слышны сквозь бурю эмоций.       — Принеси ещё фруктов, — проговорил, взяв в руки чашку чая.       — Да, господин, — тихий голос и робкая надежда, что всё-таки сегодня все обойдётся. И все такая же обречённость.              Вскоре она вернулась с вазой, наполненной фруктами. Поставила на столик перед диваном.       — Съешь.       Девушка замерла. Так и не посмела поднять взгляд, оставаясь сидеть на коленях, рядом со мной. Ожидая нового приказа.       Потянулась к вазе и не глядя взяла виноград. Съела. Но эмоции не изменились. Все такой же сильный страх, боязнь боли и дикое нежелание подчиняться... О, я помнил, как приятно было ломать эту куколку.       Она все так же не хотела меня. Никогда не хотела, но я всегда брал, не обращая на такие мелочи внимания. Раньше она ненавидела меня. Такой жгучей всепоглощающей ненавистью. А сейчас в ее душе были всего лишь горечь и остатки того неистового костра.       — Медленно съешь. Так чтобы понравилось мне. И тебе.       Прерывистый вздох. И выполненное безукоризненно задание. Провела по ягоде языком, покатала во рту, облизнулась. Быстрый и ничего не выражающий взгляд исподлобья.       — Плохо, Глория. Мне не понравилось.       Она вздрогнула всем телом. Не сдержала тихий всхлип-вскрик. Сжала кулаки. Когда-то я запретил ей произносить её имя. Ещё при знакомстве.              ***              На рабском рынке в какой-то южной стране, куда она попала после войны двух человеческих государств, как выигрыш, как товар. Смуглая, высокая, с красивыми формами, некогда свободная и непокорная девушка.       Слишком непокорная. Её продавец сделал мне скидку, сказал, что боится повредить товарный вид, пока всему научит. Да и не хочет с ней возиться.       — Такая скорее сдохнет, чем встанет на колени. Дикие степные кошки. Что с них взять, — причитал толстый продавец, утирая пот со лба. — Но вам понравится, господин. Такая горячая. Такую только трахать.       В этот момент мы подошли к ней ближе, и она подняла голову. Плюнула в лицо продавцу. Тот зарычал, замахнулся кнутом в лицо гордячке. В последний момент я перехватил руку.       Лица мне всегда нравились чистыми.       — Не стоит портить товар. Я куплю её.       Он ещё долго ругался, возмущался и хвалил, но сделку оформил быстро.              Вскоре я вел Глорию за цепь на ошейнике по шумному рынку под палящим солнцем, где пахло специями и грязными телами людей. В какой-то момент она попыталась вырваться, сбежать. И упала, не удержавшись на ногах от пощечины. Разбила колени. И перстни расцарапали нежную кожу. По запаху кровь была вкусной.       — Поднимайся, киса, — я дёрнул цепь наверх, и она закашлялась. Встала и расправила плечи.       — Моё имя Глория, — в голосе кипящей коктейль из злости и ненависти.       — Мне плевать. Будешь кисой.       Снова попытка вырваться, выхватить цепь из моей руки, плюнуть уже в меня. В этот раз она удержалась на ногах после удара наотмашь. Я испачкал палец в крови с оцарапанной губы. Ее кровь оказалась очень вкусной.       — Забудь своё имя, киса. И свою гордость забудь. Ты теперь просто вещь, принадлежащая мне.       Человеческие государства воют так часто. И на рабских рынках всегда полно качественного товара после очередной войны.              ***              Прошло семь лет, и от костра ненависти и ярости остались только крошечные тлеющие угольки.       Она забыла гордость и научилась быть покорной. Научилась бояться боли. Далеко не сразу, но научилась. Хотя сначала ни капли страха в ней не было.       А теперь боится. Вздрагивает от пристального взгляда, от резких движений, никогда не поднимает головы. Идеальная рабыня. Как и все остальные.       Она держалась дольше всех. И даже не сломалась. Нет. Просто подчинилась. Многие путают эти понятия, но это не одно и тоже. Она это прекрасно понимала. И иногда в её эмоциях проскальзывала почти незаметная благодарность мне. За то, что гордость степячки была лишь забыта. А не вырвана с корнем, как у многих других девочек и мальчиков, принадлежащих сильным мира сего.       Прошло три месяца с момента её покупки. Рекордный срок.       Она сама в какой-то момент пришла и встала на колени, произнесла: «господин», не поднимая взгляда. Перед этим на несколько дней я забыл о ней, были другие интересные дела, помимо укрощения строптивых степных девиц.       До этого она кричала, срывая голос и захлебывалась слезами от боли. На теле не заживали красные следы и ссадины. И кричала, стонала от болезненного удовольствия и бессилия, не в силах изменить реакцию своего тела на секс.       Она ненавидела, проклинала и боялась меня. А потом просто подчинилась.       Боли стало чуть меньше. Удовольствие стало добровольным и обоюдным. И жить ей стало гораздо проще.              Но она не сломалась. Ещё долго я чувствовал все эти эмоции, упивался ими, как дорогим алкоголем и разжигал их ещё больше.       Я не был чересчур жесток. По крайней мере, со своей точки зрения.       Мне не нравится, когда человек на грани, кричит, почти умирает от боли, умоляет и теряет сознание. Нет, такое не доставляет удовольствия, хоть и является моей работой. Должность главного дознавателя и палача Темной империи обязывает. Но страх, причинение боли, практически насилие — определённо нравились. Можно ли сказать, что я не садист? Нет, нельзя. Но хотя бы не полный псих. Это радует.                     И вот сейчас Глория практически не испытывала всех этих эмоций, которые так нравились мне в ней. Сейчас я чувствовал лишь один негатив. Беспросветный мрак, тоску и душевные страдания. Такие колючие и царапающие что-то изнутри.       Интересно. И почему она так резко изменилась? Хотя... Мы не виделись больше двух месяцев. У меня были другие развлечения и проблемы… Киса была предоставлена сама себе. Но что такого могло случиться? Кто доставил ей настолько негативные переживания, кроме меня? Это уже вправду интересно.              Я взял в руки виноградину. Провёл пальцем по алым губам и вложил ей в рот ягоду. Оттянул нижнюю губу.       — Мне совсем не понравилось, киса. Постарайся ещё.       Во взгляде на долю секунды вспыхнул костёр, но тут же на него как будто плеснули кислотой. Такие горькие эмоции. Обреченность, отчаяние. Как будто бы я ударил её ногой. Хотя я как раз не причинил ей сегодня ни капли боли.       Она сглотнула и попыталась что-то сделать с виноградом. Но я не стал смотреть.       — Так. — Слово, словно удар. Она вздрогнула. Опустила голову и сжала руки. — Я, кажется, не причинил тебе сегодня боли. И не собираюсь пока. Что не так?       — Все в порядке, господин. Мне… Просто грустно, — взгляд опущен в пол. — Я сделаю всё, что вы прикажете.       Я поддался к ней ближе.       — Мне совсем не хочется сегодня быть жестоким, не хочется причинять тебе боль, — я скользнул в ласке по её щеке.              Настолько это было невероятное действие, что она замерла. Прерывисто вздохнула, как будто задыхалась. Эмоции девушки беспорядочно запрыгали, на грани истерики...       Интересно... Очень интересная реакция.       — Что не так? — ещё одно медленное и, наверное, нежное поглаживание по щеке и шее.       И опять она задыхается. Хм... Да, это не типично с моей стороны. Но не невозможно. Почему же она так реагирует, как будто бы её гладит призрак? В огромных, расширенных от страха глазах плескались именно такие чувства.       — Отвечай. На вопрос. — Я сжал ее подбородок. Перстень чуть царапнул кожу на щеке.       Она с обречённость закрыла глаза. Медлила и молчала. И с каждой секундой ожидала удара. Ну пусть подождет. Я отпустил ее лицо.              Меньше чем через минуту она вздохнула, захлебываясь дрожью и страхом.       — Пожалуйста, господин... Отпустите меня сегодня, мне... Не хорошо. Прошу…       — Интересно, — я удивлённо поднял брови.       Она прекрасно знала, что я не выполню такую просьбу. Что она просто увеличивает себе наказание, прося о чем-то.       Я допил чай. Взглянул на полку с мини-баром, но отвернулся. Даже алкоголем затуманивать ясный и приятный покой не хотелось.       — Я последний раз спрашиваю, что у тебя случилось, — ленивый тон, искусственные нотки недовольства. — Отвечай, или я просто отдам тебя стражникам на эту ночь. Сегодня не хочется никого пытать и насиловать, пусть это сделают другие.       Девушка вздрогнула и сильно сжала дрожащие руки. По щекам покатились слезы, она была почти на грани истерики.       — Я.. не знаю, что вам сказать... — тихий голос, слёзы в горле, мешающие говорить. — Разве я что-то делаю не так? В чем-то провинилась? Просто накажите меня... Как всегда. Как делаете уже семь лет, господин.       В последнем слове насмешка. Она поняла это спустя секунду, дернулась от ужаса и истерически рассмеялась.              В её душе такая горечь, безнадежность и готовность на всё. Она ждала боли, уже даже хотела, чтобы я ударил. Чтобы она могла расплакаться не просто так.       Я откинулся на спинку дивана и лениво осматривал её, скользил взглядом по телу. Очень короткий и вызывающий наряд служанки почти ничего не скрывал. Остановился на её ладонях и взял одну в свою руку. Она почти задохнулась от прикосновения, попыталась вырвать ладонь, но застыла.       Эмоции плеснули горечью и обречённостью. Да, сегодня она нарушила слишком много правил, из-за чего наутро могла бы страдать, мечась в полубреду от боли и жара, кусая губы и захлебываясь слезами.       Но, пожалуй, все же не сегодня.       — Откуда это? — На ее ладони были пятна краски, синие, зелёные, старательно отмытые, но не до конца.       — Я... рисовала. Купила краски... — бесцветный голос и паника, захлестывающая через край.       — Врёшь. — Она дернулась, как от удара. Я больно притянул её за волосы обратно. — Ты забыла, что бывает за вранье?       Она мотнула головой и расплакалась. Беззвучно и очень-очень горько. Я почти чувствовал эту горечь на языке. Как будто бы пьёшь кислоту.              Спустя пару минут она все же заговорила. На этот раз эмоций не было абсолютно никаких, лишь обречённость и покорность.       — Это краски одного знакомого художника. Я рисовала, когда была в городе... Я очень люблю рисовать.       — Что за художник?       — Сержио Аринтсель. Он почти неизвестный, работает помощником кондитера. Ему нравится творить красивые вещи из теста и на бумаге, — она плакала, а в ее душе появлялись новые, совершенно противоположные недавним эмоции. Теплота, радость от воспоминаний... И что-то ещё. Она хотела сказать еще что-то, но потом взглянула на меня и замерла. Поняла, кому это говорит.       Никогда за семь лет не было ничего подобного.       Никогда мне не хотелось слушать переживания и рассказы рабов. Если я чувствовал, что им очень плохо, просто оставлял в покое, если в эмоциях было притворство, устраивал им персональный ад. Но почти никогда не интересовался их мыслями.       — И? Продолжай. Я так и не понял, откуда в тебе такая обречённость и горечь? Даже привычной ненависти нет.       Девушка испуганно задержала дыхание, взглянула удивлённо на меня. Мы встретились взглядами, и в душе у неё взорвался страх. И удивление от моего спокойного взгляда. Она поспешила опустить голову, сдерживая дыхание.       — Ненависть... Я не чувствую её уже давно. Я не ненавижу вас.       — Не сказал бы, что мне приятно это слышать, — в голосе намёк на смешок. — Лучше обжигающий костёр ненависти, чем пустота.       Она всхлипнула и вытерла слезы.       — Я не знала, что вы обращаете внимания на чувства, господин... — Кажется, она решила, что ей уже нечего терять. Говорит она сегодня так много, что я мог бы давно убить её, медленно и жестоко. — Я... Не могу испытывать ненависть. Потому что, чувствую любовь, — произнесла это тихо. Плечи опустились. Состояние её стало полностью подавленным.       Она взглянула на меня, прочла что-то в моих глазах и наконец-то стала говорить, не останавливаясь, не обращая внимания на слова.       — Я знаю, что не имею права чувствовать. Что просто рабыня, бесправная вещь. Но я не могу заглушить в себе это чувство. Я встретила Сержио несколько месяцев назад. И не смогла ничего сделать. Просто с первого взгляда, мы поняли, что созданы друг для друга. Что не важно кто мы, что нас окружает. Просто почувствовали это. Невозможно, просто невозможно противиться такому сильному чувству. Оно неотвратимо, как гром после молний. Оно беспощадно и так прекрасно. Я смогу не чувствовать, только если полностью сломаюсь и потеряю себя. Только, если вырвать с корнем способность испытывать чувства и эмоции. Только, если я умру.              Она замолчала. Молчание продолжалось долго. Очень долго.       Я налил себе чаю. Неспешно выпил его, размышляя о картинах. Слушая размеренное тиканье часов. Интересно, рисует ли этот её художник море?       Рабыня сидела на коленях, не двигаясь, почти не дыша. Только слёзы непрерывно катились по щекам, но она не смела их вытереть, да и это было бессмысленно.       Когда время полностью потерялось, растворилось во второй чашке чая, она, всё-таки, пошевелилась, — тело затекло. Не дождалась от меня никакого ответа, прерывисто вздохнула и вновь заговорила. Голос звучал тихо и безнадёжно.       — Простите, господин. Я забылась… Не имела права всё это говорить.       И ей стало все равно.       В комнате даже похолодало. Надо бы приказать разжечь камин, но одна моя служанка прямо сейчас практически умерла. Осталась пустая оболочка, которая будет идеально послушной и покорной. Она даже не будет винить в своей внутренней смерти меня. Нет. Смирится, поймёт, что такова её судьба. Быть бесправной вещью. Игрушкой.       Абсолютно не нужной мне сломанной игрушкой.              Мне не нравился такой расклад.       Какой смысл оставлять себе игрушку, которая вот-вот сломается? Я редко задумывался о таких вещах. Моё. И будет моим до конца своей короткой жизни. А до и после неё было и будет ещё сотни таких же.       Но сегодня, видимо, какой-то особенный день. Рефлексивное настроение, приступ необъяснимой любви к природе, к миру и морю. Почему бы в кои-то веке не сделать что-то похожее на добро?       Нет, я не был принципиально против добрых дел, человеколюбия и тому подобного. Просто никогда не задумывался об этом. Мне было все равно. Наплевать на жизни ничего не значащих людей.       Но эта куколка была сильная. Не пустышка. Вполне можно сделать ей подарок.              Она не первая.       Я уже освобождал рабынь. По разным причинам. Некоторые были похожи на нее, некоторые совсем нет. Сейчас я даже не вспомню их всех. Эта информация была абсолютно не важной. Но такое случалось очень и очень редко. В большинстве случаев мне было все равно. Кисе повезло несказанно.       Я поднялся, подошёл к камину и запустил искру в дрова. Огонь мгновенно вспыхнул, разбуженный магией, разгорелся.       Я взял тонкий прут и опустил кончик в рыжее пламя.       Девушка, сидящая на коленях и наблюдающая за всеми моими действиями, резко побледнела. Так сильно, что оказалась практически на грани обморока. Обескровленные губы дрожали, и я даже отсюда слышал бешеный беспорядочный стук сердца.       Поманил её к себе, и она заторможено встала, зажмурилась от того, что ноги затекли и медленно подошла.       — Господин... зачем? — в глазах беспросветная бездна ужаса.       Она настолько сильно боялась. Представляла все самые ужасные вещи одновременно. Мне стало смешно и интересно, и я положил пальцы свободной руки ей на висок, ловя обрывки панических мыслей.       «Клеймо.. Ещё одно клеймо. Это же невыносимая боль. Просто невыносимая... Он чудовище. Играет... Ему плевать, плевать на жизни...»       «Зачем... Все демоны преисподней... Зачем рассказала. Надо молчать. Надо всегда молчать, дура. Идиотка...»       И на грани понимания металась безумная, испуганная надежда. Как раненая птица, которой вот-вот готовились отрезать крылья.       Она даже подумать боялась, что на самом деле можно было сделать раскаленным прутом и магией. Хотя прекрасно знала что.              Она в шоке смотрела на меня пару секунд, а потом отпрянула. Поняла, что я сделал. И практически упала в обморок от страха.       — Ты права, Глория, я чудовище, — усмехнулся. Бледное лицо и расширенные от ужаса глаза. Я снова погладил ее щеку, чувствуя мокрые дорожки от слёз. Она дрожала и уже в панике не отрываясь смотрела на меня.       «Только не лицо!!.. Только не это...»       Я не сдержал смешок от мысленного панического крика, который был слышен так отчётливо.       Такой страх уже стал доставлять удовольствие. Если бы при этом она не готовилась, после ухода из моих покоев, пойти и умереть, просто не справившись со своими чувствами, можно было бы поиграть.       А так...              Я разорвал проявившемся когтем левый рукав её платья, обнажая плечо, на котором было рабское клеймо. И вынул раскаленный прут из огня.       Уровень страха у девушки достигнул критического, ещё чуть-чуть, и она потеряет сознание. Но вовсе не из-за страха. Из-за осознания того, что я хочу её освободить...              В её эмоциях был такой ураган от страха и паники до неверящей радости и надежды, что даже дышать стало сложно. И это было приятно. Я поглощал сильнейшие эмоции взахлеб, но ни на каплю меньше их не становилось.       — Господин… я... — она была практически в шоке, смотрела на меня не отрываясь. Я не стал медлить.       — Я, как твой полноправный владелец, освобождаю тебя от рабского клейма, Глория. — стандартные слова и плетение знака свободы. Схватил девушку за плечо, зафиксировал сзади свободную руку. Клеймо на другой руке засияло голубым, и я приложил прут к нему, перечеркивая пополам.       Душераздирающий крик и слёзы, она вырывалась, а я не отпускал, держал крепко и не отводил прут, наблюдая как медленно гаснет клеймо. Процедуру освобождения рабов когда-то придумал настоящий садист.       Девушка кричала от боли, уже почти теряла сознание. Я зафиксировал ее руки магией и сжал шею и скулы.       — Смотри на меня. — Это приказ, и она не может ослушаться. Привычка подчиняться моим приказам действует даже в предобморочном состоянии.       — Больно... — Из прокушенной губы течёт кровь, глаза замутненные из-за невыносимой боли и слёз.       — Ещё немного.       Она всхлипнула и сползла вниз. Я подхватил за талию, удерживая и через пару секунд отнял прут от потухшего клейма. Теперь это не магический рабский ошейник, а всего лишь ужасающего вида шрам. Кожа пригорела, обуглилась, видно мясо. Девушка взглянула на эту ужасную картину и потеряла сознание.              Перенес её на диван, а сам все же налил себе алкоголя. Лёгкий эль, крепкого не хотелось.       Покой в душе не был потревожен, но к нему теперь прибавились лёгкое удовлетворение и понимание того, что все сделал правильно.       Иногда, если судьба дает шанс, не стоит отвергать его. Сегодня так сложились все карты. И, даже люди, даже бесправные рабыни, могут по мнению Судьбы обрести счастье.       Я любил противиться судьбе, разворачивать игровое поле в свою сторону и играть по своим правилам. Но сегодня мне этого не хотелось. Воспоминания о маме, её беззаветной любви к Императору, море и спокойствие в душе настроили на фаталистичный лад.       Через пару минут бывшая рабыня, застонав от боли, открыла глаза и неверяще огляделась.       — Я думала, что это бред, горячечный сон, а на самом деле я умираю от боли и жара...       Я поднялся и приложил руку ко лбу девушки. Она правда была очень горячая. И еле сдерживалась, чтобы не стонать от боли в плече.       — Лекаря я позвать не могу. Придётся потерпеть. Лежи смирно.       Исцеления мне давалось хуже всего, как и всем Тёмным, и это требовало больших затрат резерва. Я смог немного ускорить регенерацию, убрать начавшееся воспаление с раны на плече, снизить жар.       Девушка следила за моими руками, касающимися её тела. Сердце её билось часто, а в эмоциях был шок, страх и болезненные радость и неверие.              Я положил руки ей на живот и послал простейший импульс магии жизни. Почувствовал в ответ биение маленького сердца и усмехнулся.       Нетипичное умение для Темного — использование магии жизни, но я научился этому в детстве. Всегда нравилось чувствовать будущего брата в животе мамы... Данчик отвечал на импульсы, так как был магом. Будущий ребенок рабыни не отозвался.       Сел в кресло напротив, смотря на неё.              Через несколько минут девушка полностью пришла в себя, боль отступила, и она смогла подумать о чём-то другом.       — Господин, — слёзы продолжали катиться из глаз, но теперь она плакала от облегчения и радости. — Я не верю... Спасибо Вам... Я не знаю, как благодарить.       Она попыталась встать на колени, но я знаком приказал сидеть на месте.       — Теперь можешь обращаться ко мне «Ваше Высочество». И да, ты действительно должна быть благодарна. Обычно с рабынями, которые посмели изменять своему господину расправляются гораздо более жестоко, — я не менял тон, но девушка побледнела. В сознании взорвались эмоции ужаса, и она снова оказалась на грани обморока. Я продолжил. — Как минимум — это публичная порка, как максимум — клеймо на лице и продажа в дешевые придорожные бордели.              Она побледнела еще больше, хотя, казалось бы, дальше некуда. Открыла рот, но не смогла сказать ничего. Эмоции бились ураганом, ей было безумно страшно и просто не верилось, что я узнал и ничего не сделал.       Она ждала моей реакции, не могла поверить, что я правда не трону ее. Я и сам в это не верил. Поморщился и допил алкоголь. Поднялся, а она вжалась в кресло, с обреченностью смертника смотря на меня.       — Скажи спасибо маленькому человеку, который скоро родится. Он спас тебя. — Обхватил и дернул ее руку, вынуждая подняться.       Она дрожала, плакала и уже не могла сдержать счастливой неверящей улыбки.       — Ребенок?.. — ее голос дрожит. Я зажмурился от эмоций, плескающих, как фонтан. — Это правда?.. Я.. боюсь поверить...       — Не сопротивляйся, — сжал жестко ее скулы, смотря в глаза. Она вскрикнула от боли при вторжении в сознание, но через мгновение расслабилась, продолжая плакать от счастья. Я быстро считал координаты, отпустил ее и открыл портал.       Девушка часто дышала, прижимала руки к животу и уже не могла реагировать ни на что. Но все-таки заметила мой взгляд и приглашающе протянутую руку. Осторожно шагнула ближе. Я обхватил ее запястье, и мы вышли из покоев. В молчании дошли до сада. И уже там я открыл портал, иначе не позволяла защита дворца. Девушка испуганно и неуверенно приблизилась к порталу. Застыла, слишком боясь магической воронки. Я обхватил ее за руку выше локтя, и мы шагнули в портал вместе.                     Вышли в светлой комнате, отделанной деревом, теплой и уютной, но видно, что холостяцкой. Это была мастерская совмещенная с гостиной и спальней. Или все вместе, не понятно. Но повсюду были краски, мольберты и картины, — очень даже красивые, на мой взгляд.       Хозяин комнаты поднялся из-за стола, уронив стул, в шоке уставился на нас. А потом воскликнул что-то, подбежал к девушке, заметив ее слезы, заключил в объятия. Они о чем-то коротко переговаривались и не замечали ничего вокруг.       А я прислонился к дверному косяку, тоже не особо обращал внимания на них, думая о своем. И ловя эмоции. Почти забытые, но такие знакомые эмоции из детства... Такие были у родителей. Такой была на вкус любовь.       Усмехнулся, прикрыв глаза, вспоминая. Картинки из детства вставали перед глазами. Слишком банальные, но искренние. Родители, семейный ужин, смех, уже взрослый Бернард и совсем маленький Дан, и атмосфера любви. Все это в прошлом.       Но в принципе и так не плохо. Очень даже хорошо. Учитывая, что влюбленные похожи на идиотов. Их могли бы уже сто раз ограбить и убить, а они бы и не заметили.              Я взглянул на парочку и встретился с ошарашенным взглядом художника. Шатен, худощавый, с восторженными глазами и обаятельным лицом. Мне бы такой тоже понравился, у рабыни неплохой вкус.       — Извините... — он смотрел с узнаванием, но не верил. — Ваше Высочество... — запнулся, под конец совсем шепот. Он опустился на одно колено. Я сделал жест рукой, и он поднялся. — Если то, что говорит Глория правда, я ваш вечный должник.       Он смотрел настороженно, стараясь скрыть сильный страх, и совершенно неверяще. Но при этом заслонил собой девушку, чем развеселил. Смелый. Насколько мне известно, репутация у меня и других принцев в городе была примерно раз в десять ужаснее, чем было на самом деле. По крайней мере, младенцев я каждый день на ужин не ел. Предпочитал девушек.              — Она свободна. Так что можешь забирать, — я лениво усмехнулся. — Но ты же читал в детстве сказки?       Он был слишком напряжен, ожидал абсолютно чего угодно. И, наверняка, думал, что я убью их обоих. Медленно и с удовольствием.       — Какие, Ваше Высочество?       — Народные. Скажите спасибо за ваше безоблачное семейное счастье своему будущему ребенку. Если бы не он, я бы убил рабыню за измену. — Он побледнел, но остался стоять так же непреклонно. Готовый драться, хоть и проиграть. Но умереть в бою. Смешной. Странно, что художник, а не воин.       — Я могу просить прощения, но нужно ли это? — он лишь на секунду отвел взгляд, но потом снова вернул зрительный контакт. Хотя, наверняка, ему было физически больно от Темной магии принца.       Я усмехнулся и качнул головой.       — Ты же художник? Подари мне картину, морской пейзаж.       Он опешил, но, помедлив отошел к картинам. Достал одну с полки, скрытую полотном. Протянул мне, глядя с неверящей радостью.       — Я всегда считал ее своей лучшей работой.       — Да, неплохо. — Мне тоже очень понравилось. Синее-синее море, черное вдали, ясная морская ночь и черное звездное небо, полумесяц и лунный свет на воде, белый парусник на волнах и горящий маяк на горизонте. От картины так и тянуло морским воздухом, казалось, что можно услышать плеск волн и шум прибоя. — Красиво. Мне нравится. Что ж, надеюсь, ты сможешь жить нормальной жизнью, — я взглянул на бывшую рабыню. Она плакала и радостно улыбалась мне. Кажется, она была благодарна. Монстру. Угу, конечно. — Удачи, — я открыл портал.              — Спасибо Вам... — художник тоже смотрел на меня так, будто бы я был посланником Богини. Это раздражало, но не особо. Все же, я далеко не посланник богини. И даже не просто добрый человек. Скорее, совсем наоборот...       — Когда вашему сыну исполнится восемнадцать, пусть он придет ко мне, – проговорил лениво, но чувствуя, как переворачиваю жизнь и судьбы двух людей, оцепеневших под моим взглядом. Снова ураган эмоций, от которого хочется зажмуриться и выпустить истинную сущность, чтобы впитать их все. Парень резко побледнел, смотрел на меня огромными глазами, в которых было всё: от злости и ненависти до радости и благодарности. Так бывает вообще? — Почитай народные сказки, Сержио Аринтсель.       Я шагнул в портал. Успел услышать всхлип-вскрик девушки, но уже через пару секунд оказался в своей гостиной.                     Усмехнулся своему отражению в зеркале, выражение умиротворения и странного покоя на лице никуда не ушло, а стало только сильнее.       Подошел к стене, снял и бросил в огонь картину с позой "на коленях" и повесил на ее место подаренную. Смотрелось очень странно. Но мне нравилось.       Упал на диван, сдерживая смех, смотря на звезды за окном, проявляющиеся на закатном небе. Туча ушла, и гроза миновала. Настроение стало совсем нетипично хорошее. Может быть, почаще делать что-то похожее на добрые дела? Я рассмеялся, и позвонил в колокольчик несколько раз. И пришли сразу трое девушек.       — Виски, рома и шампанское для всех, — обратился к одной, блондинке, стоящей ближе всех. Сначала все трое выглядели испуганными, но после такого тона расслабились. Рыженькая рабыня улыбнулась мне, и я поманил ее к себе.              ***       А в небольшом, но уютном доме художника безудержно плакала бывшая рабыня. От радости, счастья и неверия, и при этом от страха и горечи.       «Что будет дальше?» — читалось где-то между всхлипов.       Художник успокаивал ее, обнимал и покрывал лицо поцелуями. Сжимал кулаки и чувствовал, как сильно болит сердце при взгляде на ужасающее перечеркнутое новым шрамом клеймо на плече любимой. Свободной. Он никогда даже не надеялся на это. Знал, что надежда глупое чувство.       Но все же... молился. И его молитвы были услышаны.       — Пожалуйста, любовь моя, не плачь. — Она только сильнее прижималась к нему, за окном была ночь, а в мастерской было тепло и пахло деревом. — Все будет хорошо. — Всхлипнула и взглянула на него. — Все правда будет хорошо. — Он осторожно взял ее ладонь и поднес к губам, поцеловал. Разжал свободную руку, и, глядя в глаза любимой девушки, надел на палец давно лежащее у сердца кольцо.       Она замерла, не в силах вдохнуть. А на выдохе снова слезы, уже полностью от счастья, от осознания нереальности дарованного им Богиней шанса. Шанса жить и быть любимыми. Свободными...              Звезды светили с небес. И богиня Судьбы благосклонно смотрела на двух людей, стоящих перед алтарем, смотрящих друг на друга с истинной любовью. Казалось, что статуя даже улыбалась, чувствуя царящую любовь между этими двумя.              И все так же светили звезды через восемь месяцев. Второй принц, после очередной бурной оргии стоял у открытого окна и смотрел на них. Чувствуя что-то такое, что не получалось даже сформировать в слова.       И так же на звезды этой ночью смотрела бывшая рабыня, пережидая остатки невыносимой боли, стирая пот, но улыбаясь настолько счастливо, как может улыбаться только мать. Мать новорожденного ребенка. Девочки. С яркими голубыми глазами. Девочка не смотрела на звезды, она тихо сопела и пила молоко. А ее отец, стоя на пороге комнаты, отчего-то смотрел на нее глазами полными слез, и шептал: «Прости нас...»