Исповедь убийцы

Рыхлая мокрая земля гадко липнет к подошве целыми комьями, пачкая тканевое покрытие белых довольно лёгких, несмотря на дождливую осеннюю погоду, кроссовок. Инко Мидория медленно идёт, опираясь на трость, при каждом шаге слабым рывком выдёргивая её увязший в глинистой грязи конец. Недовольно хмурясь, когда, сделав очередной шаг, её нога снова проваливается в мягкую толщу, она в очередной раз сетует на то, что на кладбище злодеев отсутствуют какие-либо дорожки или что-нибудь для облегчения хождения по этим местам. Видимо, местные власти, впрочем, небезосновательно считают, что никто, ни один человек в Токио или даже во всём мире, не захочет навестить злодейские могилы, поэтому-то в северной, самой отдалённой и скрытой, части городского кладбища и творится откровенная разруха. Грязные заросшие плющом и репейником надтреснувшие надгробные плиты с выцветшей на солнце краской и заржавевшими до основания табличками с именами и двумя главными датами или вовсе без каких-либо надписей. Таких там довольно много, безымянных могил, кое-как вколоченных в землю, неустойчиво стоящих и наклонившихся под собственным весом или из-за размывания почвы осадками. Впрочем, наличие какого-либо надгробия вообще уже можно считать ненужной и поздней удачей для покойника, так как некоторые могилы не имеют их вовсе. Всего лишь только небольшой холмик, отвратительно пахнущий сырой землёй. Запахом, ставшим в последнее время сродни запаху самой смерти. К везению Инко, она его совсем не чувствует. Грабителей, убийц, или, проще говоря, злодеев, хоронят именно здесь, тихо, без всяких погребальных церемоний, священников и облачённых в чёрные одежды плачущих лиц, пришедших проститься с умершим или же после почтить его память молитвой за упокоение души. Нет, ничего из этого здесь не бывало доселе и не будет уже никогда. Злодеев хоронят без прощаний, без приготовлений, без обрядов, без чести, как беспризорных собак после отстрела. Иной раз к Мидории закрадывалась в голову шальная мысль, что с тем же успехом трупы могли бы просто сбрасывать огромную выгребную яму, а после массово сжигать в крематории. Жестоко и бесчеловечно? Да, но зато менее лицемерно, чем фальшивая попытка уравнять жизни преступников с жизнями обыкновенных токийцев, представителей светлой стороны мира, или даже жизнями символов этого света — героями. Для погибших героев нет отдельного кладбища, да в этом и нет необходимости. Каждое геройское надгробие со временем само собой превращается в некое подобие памятника, всегда украшенного живыми цветами и свечами, которые, кажется, никогда не гаснут, а семейные склепы особо прославившихся находятся под особой охраной правительства как культурные объекты. Любовь к определённому герою не исчезает, не забывается даже после его смерти, а со временем, совсем как любовь к умершему дорогому человеку, перерастает, перерождается в светлую волнующую скорбь, вызывающую на лице лишь полную грусти улыбку, с годами становящуюся всё светлее. Люди не забывают своих героев. Инко судорожно вздрагивает всем телом, когда слышит вороний крик. Стайка чёрных птиц с пронзительно громким кличем, очевидно, напуганная неожиданной и незваной гостьей, разом взметнулась в серое ненастное небо, совсем как в средневековых готических романах. Женщина прослеживает за ней взглядом и думает, что если этим птицам где-то на свете и есть место, то именно здесь и нигде больше. Чёрная земля, грязно-серые надгробия, сизое небо и чёрные птицы — всё выглядит совсем как чёрно-белая винтажная фотография, в силу технологий того времени не разбавленная ни единой краской. Кладбище — это, действительно, в какой-то мере место безвременья, где стираются минуты, часы, месяцы, года, целые жизни. Где понимаешь, как же всё-таки коротка человеческая жизнь, сколько бы земных лет она не продлилась. Как же она хрупка и ничтожна перед таким явлением, бросившим в своё время в дрёму небытия величайших королей, успешных завоевателей и творцов мировой истории, целые народы и нации, — перед смертью, дорогой в один конец, перед которым разом гаснет всё мирское, всё становится неважным и ненужным. Смерть — единственная болезнь, от которой человечество так и не смогло изобрести лекарства. Болезнь, поражающая всех без разбора, выкашивающая тысячи людей ежедневно. Болезнь, зачатки которой с рождения есть в теле каждого новорождённого ребёнка, и они, эти зачатки, дремлют, набираются сил, чтобы в один ужасный момент дать свои ядовитые плоды. Болезнь, не щадящая никого. Мидория, крепче обхватив ручку трости, медленно опускается вниз, но, не удержавшись, падает, болезненно ударившись коленями о край могильной плиты, пачкая ткань свободных брюк. Уже ненужная трость беззвучно падает рядом. Лёгкий вязаный шарф, всё это время прикрывающий её лицо, мягко слетает, скользнув по коже и плечам. Это единственное место, где она может быть самой собой. Перед могилой своего сына.  — Изуку, — говорит механическим, безэмоциональным и нечеловеческим, голосом женщина, опуская на землю букет мелких хризантем. Действие получается довольно неуклюжим, и охапка цветов просто падает, но женщина не делает попытки поймать её. Знает, что не сможет. Она не здоровается, не пытается разговаривать, а её обращение звучит более как констатация факта: здесь похоронен парень, которого звали Изуку. Как Мидория не будет стараться, она не сможет вложить в искусственную речь ни единой капли эмоций или чувств, хотя и мечтает сделать это. Взгляд глаз цвета темнейшего изумруда в очередной, неизвестно, который раз, пробегается по до боли знакомым иероглифам и двум таким же знакомым датам, показывающим, как мало времени ей удалось побыть матерью. Невнимательной, трусливой, недостойной и эгоистичной, но всё-таки матерью, пусть и полностью неудавшейся в своём материнстве. Она всё же счастлива и благодарна жизни, за то, что ей была предоставлена такая возможность. Могила сына значительно отличается ото всех соседствующих. Белоснежная мраморная плита смотрится здесь совершенно неуместно, будто что-то единственно и нечестно уцелевшее после бури. Она была против, чтобы Изуку хоронили вместе с остальными злодеями, и всеми силами старалась добиться разрешения на нормальную процессию и хорошее место на общественном кладбище, но ни один её иск даже не получил отклика. Да и общественность никак не хотела принимать тот факт, что злодей даже в теории может быть захоронен среди нормальных людей. Злодеев хоронят только среди им подобным, таких же злодеев. Но, даже если это и так, Инко никак не могла позволить, чтобы мёртвое тело Изуку покоилось под безымянным камнем. Она не плачет. Удушающая боль уже прошла, испарилась, но не забылась, затянулась, как старая кровоточащая рана, постепенно сменилась естественной скорбью, неотъемлемой частичкой любой потери и горя. Осталось только постоянное, не прекращающееся ни на секунду чувство опустошения, ненужности и неприкаянности, будто из её жизни разом исчез весь смысл, вся суть, мечты и планы на будущее, которое она целиком и полностью хотела посвятить благополучию своего единственного ребёнка. Будто весь окружающий её мир обратился во что-то чужое, инородное, где Инко уже нет места. Будто Изуку был одной единственной ниточкой, позволяющей её давно угасшей душе держаться в живом теле, в этом мире. Осталось только давящее бремя вины. Остались только вопросы и недосказанности. Вопросы, ни один из которых она так и не успела задать сыну и теперь навсегда потеряла возможность сделать это. Печальный взгляд, как бы нехотя, как бы из необходимости, отрывается от золотистой надписи и скользит вправо, пробежавшись по очень неровному ряду грязных надгробий. Взгляд совершенно равнодушный, что уже хорошо, ведь ранее в воспалённых покрасневших от слёз и бессонных ночей глазах при взгляде в ту сторону зажигалась ненависть, злость. Немного подумав, женщина с трудом отрывает от букета небольшую веточку и, накрепко ухватившись за трость, неловко поднимается, прижав ладонь к горлу, даже не ощутив потерявшими всякую чувствительность пальцами холодный металл или шеей ненатуральную шероховатость кожаной перчатки. Мидория медленно проходит вдоль ряда, слегка наклонившись, бросая на каждую могилу по небольшому белому цветочку. О погребённых под ними людях она не знает совершенно ничего, но в то же время намного больше чем даже их семьи, если они у них, конечно, были. Знает, что каждый из них был при жизни злодеем, убийцей, чьи руки по локоть в крови невинных людей, что каждый из них свято ненавидел героев и общество, которое они построили вокруг себя — эта информация известна абсолютно всем жителям Токио. Но в то же время она знает, что ненависть каждого из них жестоко обоснована, что они все имели свои мечты и видения лучшего мира, пусть и значительно отличающегося от ныне существующего, что все они, как один, были дороги для Изуку. Поначалу Инко испытывала к ним только лишь презрение и ненависть, хотя лично не была знакома ни с кем их них. Ненавидела так сильно, что, придя навестить сына, не могла даже повернуть головы. Она обвиняла их в смерти Изуку, будто это по их вине тот из высокого стройного, но довольно сильного, юноши превратился в безжизненный кусок плоти, изуродованный настолько, что ей даже не позволили в последний раз взглянуть на него. Теперь же она чувствует, что законный гнев постепенно сменяется равнодушием и некоторой благодарностью. Судя по письму, одному из очень немногих писем сына, похороненные здесь были важными людьми для Изуку, с которыми он провёл последние годы своей короткой жизни, и которые были его единственной опорой в последние дни. Только благодаря им Мидория-младший не был одинок, после того как остался совершенно одним при живой матери. Мидория знает имена, даты рождения и даты смерти каждого из них, хоть никогда и не видела их лиц. Знает, память обо всех их останется увековеченной только лишь в некоторых статьях на страницах прошлогодних газет, где о них сказано лишь пару ничего не значащих слов. Прошло время, и теперь никого из них будто бы и не существовало никогда. О них забыли, закопали и забыли. Закопали в хлипких деревянных гробах, скорее всего уже проломившихся под давящей толщей земли, засыпавшей начавшие разлагаться тела, без прощаний, без приготовлений, без обрядов. Некоторых не удостоили чести даже покоиться под своими собственными именами. Инко лишь на секунду останавливается через два надгробия от сына и точно так же опускает белый цветок с слегка подвявшими коричневой коркой лепестками. Об этом человеке ей также известно совсем немного, но куда больше, чем многим. Одной из немногих она знает, что выдолбленное на камне имя ненастоящее, только потому, что та же самая общественность не захотела как-либо связывать фамилию великой героини с лидером Альянса злодеев, не захотела чернить честь Шимуры Наны её внуком, который был злодеем. Но также он был дорог сыну, и его смерть в своё время причинила Изуку боль, как он сказал в своём последнем письме, поэтому она никак не может игнорировать даже его. Ряд надгробий и знакомых имён. Мидория снова присаживается перед той самой единственной могилой, в которой покоится родной ей человек.  — Изуку, — снова проговаривает она. «Как же так получилось? Почему ты выбрал именно этот путь? Почему стал злодеем? Как я могла это допустить? Как я не уследила?..» Вопросы. Так много вопросов, ответов на которые ей уже никто не сможет предоставить, и факт их наличия уже является отличным доказательством того, что Мидория совершенно не справилась со своими обязанностями матери. Она по-прежнему чувствует себя виноватой. Груз вины по-прежнему давит на грудь с такой силой, кости будто бы вот-вот готовы проломиться вовнутрь, пронзив своими обломками бьющееся сердце. Чувство вины — также неотделимая часть потери. После смерти близкого люди в полном праве винить себя перед ним абсолютно за всё: за то, что проводили рядом мало времени, за то, что были грубы и отталкивали его из-за плохого настроения, за то, что причиняли боль и заставляли плакать, за то, что заставляли чувствовать себя одиноким, за то, что не оправдали ожиданий или поступали не так, как должны были… Зачастую, люди признают свою вину только после того, как уже не могут что-либо изменить, а их поступки приобретают статусы необратимых. Вина — своеобразное наказание для человека, добровольное и тяжёлое, как железная цепь, привязывающее его к прошлому. Тяжёлое, но также подавляющее в своей необходимости. Порыв холодного ветра приносит с собой сухой покрасневший листок, упавший на землю, но под напором движения воздуха продолживший передвигаться дальше. Снова каркает ворон. Инко оборачивается на услышанные сзади звуки. Небольшой одноместный кран с машинным шумом едет по широкой дорожке, своими огромными рельефными колёсами разбрызгивая грязные лужи. За ним неотступно следую пешком трое, небрежно неся в руках большой деревянный плохо и неровно сколоченный ящик. Хоронят ещё одного злодея, а эти четверо — единственные, кто провожает его или её в последний путь. Без приготовлений, без обрядов, без прощаний. Женщина с темными волосами с зеленоватым отливом, уже начавшими седеть во многих местах, неотрывно наблюдает за процессией, пока рабочие не покидают кладбище, становясь негласным свидетелем чьего-то несчастливого конца: вот кран сворачивает направо, проезжает ещё немного и останавливается, вот начинает работать, образуя заметно высокую горку мокрой холодной земли, вот трое опускают, хотя, скорее всего, сбрасывают гроб в яму, вот огромный железный монстр ссыпает кучу обратно, на её законное и теперь уже вечное место. Инко снова опускает взгляд, в очередной раз читая собственную фамилию на надгробии и короткую лаконичную эпитафию — единственную, которую ей позволили сделать. «Мой герой. Человек, а не звание». Инко вздыхает. Ей было позволено выбрать не более двух слов, и она выбрала первые два, хоть при этом и теряется главный смысл послания. Это совсем не важно. Сюда никто не ходит, чтобы случайно неправильно понять. «Изуку, почему всё так получилось?» — женщина в десятый, сотый, тысячный раз задаёт этот вопрос, хотя сама прекрасно знает ответ на него: им просто не повезло. Точно так же, как и ребёнку, появившемуся на свет с серьёзным неизлечимым заболеванием, или уличной кошке, оказавшейся под колёсами, перебегая дорогу, ей и сыну просто не повезло. Тот день она помнит, будто он был не десять с лишним лет назад, а всего пару часов, и никогда не сможет забыть, особенно после того, как он многие годы снился ей в самых ужасных кошмарах, заставляя просыпаться посреди ночи в липком холодном поту, из-за которого ночная рубашка отвратительно липнет к телу, с болезненно колотящимся сердцем и беззвучным криком, застрявшим где-то в глотке. Самыми яркими воспоминаниями для неё остались страх и боль. Страх за своего маленького четырёхлетнего сына и адская боль, причинённая ей не менее адской, чудовищной причудой. Причудой героя, который должен был защищать их. В то воскресное утро маленький Изуку, босой, растрёпанный и с заспанными ещё непроснувшимися глазами, разбудил её с утра пораньше, с мелким детским топотом пробравшись в спальню и запрыгнув прямо на кровать. «Мамочка, — с радостной таинственностью прошептал мальчик, обнимая маленькими ручонками материнскую шею, — ты знаешь, какой сегодня день? Я знаю, что ты знаешь, потому что забыть ты точно не могла! Ты ведь не забыла?» «Воскресенье? — сонно протерев лицо ладонями, Инко ответила на объятия недовольно ухнувшего сына. — И… день поступления в продажу новой фигурки Всемогущего!» Изуку радостно взвизгнул и, улыбаясь широко, улыбаясь так, как могут это делать только довольные счастливые дети, подскочил на кровати, принявшись подпрыгивать на ней, причудливо выбрасывая поочерёдно вверх руки при каждом отрыве тела от матраса, пытаясь сымитировать жест любимого героя. Мидория-старшая сама невольно улыбнулась, увидев этот яркий блеск жизни в зелёных глазах сына. «Ты не забыла!» «Как же я могу забыть, если ты мне напоминаешь об этом по несколько раз ежедневно?» «Значит, мы пойдём? — мальчик, совершив последний прыжок, приземлился на четвереньки, едва не ударившись лбом о стройное колено матери. Одеяло, конечно, смягчило бы удар, но заполучить шишку, которая, впрочем, ничуть не испортит ему настроение в этот день, всё же не желательно. — Да? Пойдём и купим Всемогущего?» «Даже не знаю. У тебя уже и так полно фигурок, — в притворной задумчивости отведя взгляд в сторону и приложив указательный палец к нижней губе, сказала тогда Мидория, наблюдая замешательство на маленьком веснушчатом лице. — Ну, только если ты сам умоешься, оденешься и позавтракаешь, как делают настоящие герои по утрам. А ты ведь у меня будущий герой?» Этот вопрос ей никогда не приходилось задавать дважды. «Мамочка, ты готова?» — весело спросил мальчик, прямо языком слизывая с краешков губ остатки зубной пасты, присохшей белым порошком на прозрачном детском пушке вокруг рта, как настоящий, но пока только будущий герой, дрожа от ожидания, неловко и неаккуратно, кое-как исполнивший мамины условия, нетерпеливо дёргая её за длинный подол платья. Инко одобрительно посмотрелась в зеркало, откуда на неё в ответ глядела красивая молодая женщина, невысокая и в меру худая, с большими нефритовыми глазами и тёмными волосами, схваченными в нехитрую причёску, пробежалась взглядом по своей опрятно выглаженной одежде и самому главному атрибуту каждой матери — ещё счастливому чаду, улыбающемуся во все свои мелкие молочные зубки. Она сама невольно улыбнулась. Тогда это был последний раз, когда стены их дома видели подобную идиллию. «Конечно. Идём». Купленная ими фигурка Всемогущего, по мнению Инко, совершенно ничем не отличалась от десятка тех, что уже заполонили полки их дома. Однако сын был счастлив и радовался ей ничуть не менее лучезарно, чем своей первой. Аккуратно раскрытую яркую коробочку он нёс под мышкой, осторожно, чтобы не помять. Коробки, упаковки от журналов, карточек и ещё каких-то мелких сувениров он тоже коллекционировал. Всё детское внимание было направленно тогда на один единственный предмет, который возбуждал в Изуку жизнерадостную полную счастья улыбку. Инко тоже улыбнулась. А почему бы и не сделать этого? Летняя погода тёплая и солнечная, солнце своими лучами мягко ласкает щёки и открытый лоб. Изуку в свободной, слегка великоватой по размеру, футболке с изображённым на ней лицом Символа Мира доволен своей долгожданной покупкой. Вокруг огромная оживлённая разнопёстрая толпа незнакомых людей, перед которыми она может хоть весь день щеголять в новом лёгком платье, так нравившемся ей. Всё вокруг ведь хорошо, и это вполне себе повод улыбаться. А дальше был только страх, и была боль. Единственное, чего она не помнит точно, так это того, в какой момент она почувствовала неладное. Толпа где-то впереди неё зашумела, задвигалась и заметно поредела, а когда Мидория присмотрелась, то заметила бегущего и расталкивающего по пути прохожих в её направлении человека.  — Изуку! Изуку! Сейчас же иди ко мне! — прокричала она, увидев обращённые к ней растерянные глаза отбившегося от неё, засмотревшись на новую игрушку, сына. Мальчик потерянно осматривался по сторонам, не понимая, почему оживлённая улица вдруг начала стремительно пустеть и почему мать так испуганно зовёт его. «Злодей, — догадалась женщина. — Лучше поскорее спрятаться, пока не придут герои».  — Изуку! — снова прокричала мать, но в этот раз её крик заглох в гвалте других голосов, криков и беготни. Резко сорвавшись с места, поджав подол до самых бёдер, чтобы не споткнуться об него, Мидория, пробираясь сквозь рассыпающуюся толпу, бросилась к нему. Скорее. Защитить самое дорогое, что только есть в её жизни. — Изуку! Изу!.. А со следующего момента началась боль, которую Инко ощутила не сразу. Сначала почувствовала нестерпимый сгущающийся жар, дышащий горячим ветром откуда-то сбоку, а затем сильный, сбивающий с ног непонятный толчок, окончившийся сильным ударом обо что-то твёрдое. И только тогда, полулежа на тротуаре, опираясь спиной о стену какого-то здания, она впервые почувствовала её. Ту самую боль, невыносимую и нестерпимую, сдирающую кожу с ещё живой плоти и прожигающую мышцы до самых костей. Острую и сводящую с ума боль, парализующую тело и наполняющую разум яркими вспышками, травмирующими нервы. В чёрно-нефритовых невидящих зрачках отчётливо, будто в чистом зеркале, отражалось пляшущее пламя пожара целой огневой стены всего в десятке метров от неё, огненными языками стремящееся вверх. Она остро чувствовала огонь на своей коже, на животе, груди, руках, горле, даже лице, судорожно вдыхала отвратительный запах палёного мяса, жжёных волос, кисло-медный крови. Она слышала чьи-то крики, визги, истошные отчаянные вопли, каждый из которых накрепко въелся в её память. Она и сама кричала, чувствуя, как опухший язык бьётся о кровоточащие дёсны, как неестественно растягивается щека, будто не крепкий кусок человеческой кожи, а непонятная рвущаяся масса подогретой мастики, неистово размахивая руками у груди и лица, в попытке содрать с себя что-то невообразимо горячее и жгучее, накрепко засевшее в эпидермисе, источник той самой боли, но с каждым движением чувствовала, как она усиливалась, будто распалялась всё сильнее. Женщина полностью съехала на землю, дёргаясь, извиваясь всем телом, хватаясь обожжёнными ладонями за сузившееся от едкого щекочущего дыма горло, уже срывающееся на хрипы. Задев скользкими от собственной крови пальцами щёку, Инко почувствовала ими нижний ряд зубов. Дикий визг. Весь мир в одно мгновение превратился в дикий кошмар. Дикая боль, застилающая своей пеленой разум. Но даже среди рушащегося, утопающего в темноте сознания, она смогла уцепиться за тоненькую ниточку, за одну единственную мысль: «Изуку…». На этом моменте память Инко спутывается, смешивается в скублянный ком или кучу чего-то неразборчивого, хаотичного, полностью состоящего из жгучей боли, яркого пламени и Изуку. Следующее чёткое, осознанное воспоминание Инко связано с госпиталем. С резким электрическим светом ламп. С тошнотворным запахом дезинфицирующих средств и жидкости, которой медсёстры постоянно пропитывали бинты, прежде чем поменять их ей. С постоянно шныряющим из палаты — в палату лечащим врачом в странных очках по фамилии Уджико, как она узнала позже. С непрекращающимися капельницами, в которых всегда дополнительным компонентом был морфин, только благодаря которому женщина могла вытерпеть непрекращающуюся боль. С постоянно гудящим около головы аппаратом ИВЛ. С неопределённостью, со страхом, с одной постоянно кричащей в голове навязчивой мыслью. «Изуку… Где мой Изуку?» Ей сообщили, что с ним всё в порядке, но без каких-либо подробностей, а каждая её попытка задать вопрос или хотя бы пошевелить языком вытекала в полное ничто. Морфин и другие лекарства дымкой заполняли её разум, выталкивая из него абсолютно все мысли, обеспечивали ей глубокий крепкий сон, поэтому кошмары её пока не мучили, и постепенно возвращающееся сознание пока что не переносилось раз за разом в тот ужасный день. В какой-то момент она узнала, что Изуку всё это время находился в той же больнице, но, по мнению работавших с ним психологов, ещё не был готов встретиться с матерью. Мидория была в полном неведении, облегчённом успокаивающей новостью и действием седативных. Позже сына, по его собственной просьбе, всё же один раз заводили к ней в палату, бледного, поникшего, сломанного, с немытыми растрёпанными волосами, застилающими лицо, перевязанной бинтами рукой и наполовину расплавившейся фигуркой под мышкой, более похожей на бесформенную массу, чем на изображение человека. В его нефритовых глазах уже не было блеска, а на губах не играла счастливая детская улыбка. Увидев лицо мамы, на две третьих перетянутое марлей, мальчик поражённо застыл на полушаге, несколько секунд не сводя задушенного взгляда с белоснежных влажных от пропитки бинтов, а потом навзрыд заплакал, и этот отчаянный плач, этот единственный визит застрял настоящей болью в сердце и памяти Инко. Той, что никакой морфин не в силах заглушить. В один момент к ней зашёл доктор Уджико с небольшим карманным зеркалом, сообщив, что пациентка должна наконец увидеть ситуацию собственными глазами. Когда он снял с её лица бинты и поднёс к ней зеркальце, Мидория попыталась закричать, но из того, что теперь заменяло ей глотку не вырвалось ни единого крика, ни единого стона, ни единого хрипа или мычания. Сейчас Инко вспоминает, что именно тогда, тогда к ней в голову пришла одна до ужаса очевидная мысль, поражающая своей простотой. Ни когда она бросилась к Изуку, ни когда её задела причуда Старателя, ни когда она корчилась от боли, лёжа на грязном тротуаре и слепо смотря в яркое летнее небо, равнодушное ко всем людским напастям и несчастьям, а именно тогда. «Ничего уже не будет как прежде». На тот момент она даже и представить не могла, насколько всё будет по-другому.