Исповедь убийцы

Изуку как всегда проснулся за несколько часов до будильника, жмурясь, посмотрел на время и издал недовольный стон, откидываясь на спину и прикрывая глаза рукой от утреннего солнца, бросающего прозрачные лучи своего света сквозь оконные стёкла, в тщетной попытке снова отправиться в сладостное путешествие в страну грёз. Мальчик перевернулся на бок и укрылся до подбородка, высунув из-под одеяла только растрёпанную голову, стараясь раскрыть слипающиеся веки, прекрасно понимая, что снова заснуть у него уже вряд ли получится. Во всём доме царит абсолютная тишина. Он бы с радостью назвал её утренней тишиной, если бы знал, что, когда в соседней комнате прозвенит будильник, то пустые молчаливые комнаты наполнятся суетливыми звуками утренних приготовлений: в маминой спальне раздадутся шаги, в ванной зажурчит вода, а в кухне зазвенит посуда, наполняя помещение манящим запахом свежеприготовленного завтрака. Но Изуку знал, что ничего из этого не будет, поэтому лежал, ничего не ожидая — ни проснувшейся мамы, ни звонка собственного будильника, оповещающего о том, что парень должен подняться с кровати в ближайшие десять минут, чтобы вовремя успеть на занятия. Едва раскрывшиеся нефритовые глаза, как только сонный взгляд сфокусировался, уперлись в висящую на дверце шкафа форму младшей школы, довольно простую и совершенно чёрную, и это видение только сильнее отбило у Мидории охоту просыпаться, хоть он уже и непроизвольно сделал это. Под ложечкой противно сосало с громким урчанием, но мальчишка продолжал полеживать, продолжал до тех пор, пока отлежавшиеся мышцы плеча не начинают болеть. Тогда он, раскрывшись, присел на кровати, каждым участком тела чувствуя прохладу комнаты, кажущуюся невыносимой после тёплого одеяла, его кожа покрылась мурашками. Так он, стараясь не думать абсолютно ни о чём, будто находясь в полной прострации, сидел, опираясь о стену, пока его глаза не закрылись под действием дрёмы недосыпания. Из некрепкого сна его вырвал, буквально выдёрнул, неприятный тренькающий звук, раздающийся совсем рядом. Изуку одним ударом руки отключил будильник и на несколько секунд приложился головой к остывшей холодной подушке, ожидая, пока утихомирится колотящееся после резкого пробуждения сердце, затем вздохнул и спрыгнул на пол, нарочито громко, чтобы в соседней комнате его услышали. Новый день начался.  — Доброе утро, мамочка, — с невероятной нежностью проговорил он, улыбаясь, когда опустился на колени перед кроватью дорогого человека и положил голову на её краешек. Замутнённый недавним пробуждением зелёный взгляд с неимоверным трудом остановился на родном лице, прищурился, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь, кроме бледно-белого призраком расплывающегося округлого пятна. Она даже при всём своём желании не в состоянии пожелать ему доброго утра или просто улыбнуться в ответ. Изуку ласково погладил рубцеватую шершавую кожу материнского виска, скидывая с её лба отросшую чёлку, мысленно делая себе пометку, что пора бы её подстричь. Она не почувствовала совершенно ничего, в отличие от мальчика, который ощущал каждую неровность, каждый рубец прожжённой кожи, некогда мягкой и нежной, точно касание пушистого бархата. Он бережно стащил с матери одеяло, с неимоверной осторожностью поднял её за локти и пересадил в инвалидное кресло, прежде чем отвезти её в ванную для совершения простейших водных процедур, которые выполняют с утра абсолютно все люди. Затем младший Мидория поплелся вниз, на кухню, с твёрдым намерением приготовить себе более-менее приличный завтрак, какой бывает у всех нормальных школьников по утрам, но, взглянув на настенные часы, раздражённо вздохнул и быстро всыпал в первую попавшеюся миску горсть хлопьев, залив их ледяным молоком из холодильника, откуда также достал небольшой мягкий флакон, похожий на те, которые используют для капельниц, со странной и на вид противной жижей внутри, чем-то похожей на манную кашу. У него снова не осталось времени, чтобы что-нибудь приготовить. Наскоро одевшись, он вновь вернулся в комнату Инко.  — Прости, мам, — бросил на ходу парень, продевая в специальное отверстие флакона, должно быть, уже немного прогревшегося, длинную тонкую трубку. — Мне снова не хватает времени. Обещаю, с завтрашнего дня мы будем вставать немного раньше, и я начну нормально питаться. — уверил он, хотя мать, кажется, не проявила никакого интереса к также принесённой им тарелке вредной еды. Младший Мидория осторожно, с невольно выработанным за долгое время механическим профессионализмом, практически на автомате, выполнил каждодневные процедуры: с помощью шприца промыл дистиллированной водой стому, установленную немного ниже левого ребра матери, обработал антисептиком все составные части для последующего действа и набитой рукой присоединил трубку к гастростоме коннектором, подвесив флакон на крепление, которое обычно используется для капельницы. Содержимое начало напрямую поступать в желудок, так что Инко не чувствовала ни вкуса, что, наверное, является единственным но, совершенно бесполезным плюсом, ни температуры, ни консистенции. Изуку также присел на стул, поставив ледяную тарелку на колени, и принялся за еду, едва не жмурясь после каждой отправленной в рот ложки, когда ни капельки не согревшее молоко вливалось в горло, вызывая в нём лёгкую боль и участок холода, отвратительно тянущийся через весь пищевод. Тем не менее, он продолжил, стараясь при этом выглядеть спокойно и невозмутимо, чтобы не смущать мать. Она очень долго отказывалась от сына. Очень долго закрывалась целыми днями в комнате, позволяя входить к себе только медсестре. Маленькому Изуку порой казалось, что он живёт в одном доме с призраком. Что он сошёл с ума, а мама погибла в тот кошмарный день, и он теперь абсолютно один. Чётырёхлетний мальчик, совсем один в этом большом, огромном мире, который совсем не ограничивается порогом его дома или даже пределами городской полосы Токио. Он часто стучал к ней в дверь, звал её, плакал навзрыд и не понимал, почему мама не хочет видеть его. Ему отвечала только лишь тишина, ведь повреждённые голосовые связки и протез, заменяющий теперь нижнюю челюсть, были не в состоянии произнести нужные слова успокоения и утешения. Слова были ей больше не под силу. Только бессвязное мычание, крик, пронзительный, но не громче простой человеческой речи, и тихий плач, режущий сердце и рвущий в клочья душу своей жалобностью. В тот ужасный день её задела причуда Героя номер Два, Старателя, когда тот пытался поймать опасного злодея. Кроме Инко пострадало ещё несколько человек, которым точно так же, как и ей, по словам врачей, «сильно повезло». Напрямую причуда попала лишь в убегающего злодея, на месте обуглив его до самых костей, остальных же — лишь вскользь задела палящими искрами и горячим воздухом, обжигающим ничуть не слабее обыкновенного огня. Изуку с раннего детства, если не с самого рождения, обожал героев и, конечно же, не исключал из этого списка огненного героя, чью причуду считал фантастически мощной и впечатляющей, однако до того дня и не задумывался, насколько же она необузданна и опасна. Насколько же ужасной и дикой должна быть причуда, что один её осадок, один маленький осколок, небольшая отдача может сотворить такое? Сильнее всего пострадала шея и нижняя челюсть Мидории. По словам доктора Уджико, проводившего операцию, она была искалечена настолько, что не могла быть полностью восстановлена даже с помощью самых новых технологий современной медицины. Такова простая истина — некоторые вещи просто невозможно отремонтировать, собрать заново. Они ломаются, безвременно и бесповоротно, а их первозданный вид навсегда покидает жизнь человека, а многим позже — его сознание, память, ускользает из неё давно забытым воспоминанием, которое растаяло, как тает со временем абсолютно всё: первый снег, мороженое, подростковая любовь, сама жизнь. Поверх того, что от неё осталось, хирург установил примитивный протез, заменяющий теперь внешнюю часть челюсти и горла, только благодаря которому женщина смогла дышать без посторонней помощи. Она может дышать самостоятельно, внутренняя часть протеза, заменяющая глотку и воздуховод, оказывает серьёзную поддержку травмированным обожженным изнутри лёгким, которые теперь только время от времени нуждаются в дополнительной поддержке ИВЛ, благодаря чему в организм Инко поступает достаточное количество кислорода для поддержания жизни, но, увы, недостаточное для активных движений. После нескольких критических отдышек она совсем перестала ходить и отказалась от массажа и физиопроцедур, отчего мышцы её ног, как и всего тела, ослабли и стали больше не в силах поддерживать её. Мидория и сама ослабла и в физическом, и в моральном смыслах. Просто позволила себе сломиться, поняв, что не в силах себя починить. Самолично окончательно доломала то надломленное и сожженное, что мучило её болью гораздо более сильно, чем любые внешние травмы, — свою волю. Искалеченные огнём руки, прожженные едва не до самых костей, потеряли всякую чувствительность, координацию и силу, которую никак не может восстановить та странная питательная жидкая масса, теперь заменяющая ей пищу, поступающая в её организм не совсем традиционным способом — через гастростому, располагающуюся на животе в центре крупного ожога. Молодая женщина с обожженными телом и протезированным лицом, с выжженным участком на голове, который уже никогда не закроется красивой копной изумрудно-зелёных волос, и деформированной огнём ушной раковиной, теперь более похожей на стянувшуюся кучку плоти, покрытой исковерканной кожей, совершенно потеряла волю к существованию и желание жить даже ради своего маленького сынишки, который едва смог успокоиться только за счёт седативного укола, когда один единственный раз навестил её палату в больнице. Изуку и сам получил ожог в тот день, который теперь прятал под длинный рукав или манжет рубашки, однако даже не придавал этому значения. Ему всегда казалось нечестным, несправедливым, эгоистичным жаловаться на пару обожженных пальцев и участок тыльной стороны ладони, плавно переходящий на запястье, в то время как он ежедневно видит, что стало с телом его матери, некогда стройным и привлекательным, а теперь смертельно худым и искалеченным, практически неподвижным, более похожим на безвольную куклу-марионетку, чем на тёплое тело ещё живой женщины. После долгожданной выписки, их ежедневно навещала медицинская сестра, так как маленький ребёнок сам не в состоянии ухаживать за кем-либо и уж тем более выполнять определённые медицинские действия, такие как перевязка, постановка капельницы, уколы. Незнакомая ему медсестра и Бакуго Мицуки, давняя мамина подруга, часто приходившая позаботиться о соседском сыне, долгое время были единственными, но нежеланными людьми в жизни младшего Мидории. Он хотел видеть мать, хотел снова играть с ней в игры и смотреть телевизор или читать мангу, хотел вместе ужинать и снова получать перед сном поцелуи в лоб, хотел, чтобы всё было по-старому. На тот момент детский ум Изуку был ещё не в состоянии понять, что по-старому уже ничего не будет, что их жизнь бесповоротно изменилась и больше не будет прежней. Эта простая мысль дошла до него лишь спустя пару лет, когда медсестра — кажется, её звали Кио — во время своих визитов стала брать его с собой в комнату Инко, рассказывать про нужные лекарства и мази, показывать, как искать вену и собирать капельницу, правильно обращаться со стомой, объяснять тонкости ухода за матерью. Мидория сразу понял, что скоро останется совсем один, что весь груз ответственности, ранее нечестно брошенный на других людей, теперь будет целиком и полностью тяжкой цепью висеть на нём, как это и должно быть. Будучи довольно смышленым, ибо ему пришлось быть таковым, парень сумел обучиться некоторым необходимым азам домашней медицины, но намного больше времени у него ушло на то, чтобы заполучить доверие матери. Женщина часто плакала, сопротивлялась, не подпускала к себе сына, отказывалась от необходимых лекарств и пищи, доводя его самого до слёз. Слёз страха, безысходности, обиды, жалости и злости на себя. Изуку долго убеждал мать, что его ничуть не пугают и не отвращают ни её ожоги, ни жуткий протез, ни уход за ней. Даже сейчас, сидя рядом с ней в комнате, Мидория понимает, хоть и не может даже представить себе, как ей некомфортно быть рядом с ним, как она хочет поскорее снова остаться одной, закрыться в своей комнате и своём собственном мирке. В общении с Инко он всегда осторожен и спокоен, старается не выдавать ни единой отрицательной эмоции, даже если она направлена на что-то совсем не связанное с матерью, чтобы не расстраивать её.  — Сегодня по расписанию мало уроков, — как можно бодрее проговорил парень, — поэтому перед работой я могу зайти домой и в кои-то веке нормально перекусить. Хочешь? Женщина отстраненно, даже не взглянув на него, кивнула, но всеми силами выдавливаемая улыбка не сползла с лица мальчика.  — Вот и хорошо. Я зайду и… Его совершенно не прервал ожидаемый звонок в дверь, потому что он замолк немного раньше, сам не зная, как закончить фразу. Он зайдёт домой, и… что? Что тогда? Вздох. Зеленоволосый парень, позволив губам расслабиться, сорвался в коридор на первый этаж, чтобы открыть входную дверь, причём вовсе не потому, что хочет поскорее увидеть пришедшую.  — Здравствуйте, Бакуго-сан, — он без тени улыбки, машинально, даже не воспользовавшись глазком, приоткрыл дверь, пропуская женщину в дом. Кроме неё, к ним больше не может зайти никто.  — Доброе утро, Изуку, — на ходу бросила она, вешая на крючок сумочку, и сразу направилась вглубь дома. Парень легонько выдохнул. Ему намного легче, когда в доме кроме них с матерью есть кто-нибудь ещё. Он прекрасно знает, что у Мицуки есть своя семья, работа, что её помощь для неё самой — обуза, хоть она этого никогда не признает и будет до упора навещать их каждое утро. До тех пор, пока в один прекрасный день не попросит мальчика задержаться и понаблюдать за её действиями. Изуку никак не может перестать просить и надеяться на её помощь, и от этого он каждый раз чувствует жгущий щёки стыд, призывающий сейчас же провалиться сквозь землю, исчезнуть, испариться, умереть, лишь бы не ощущать этого противного чувства, заполняющего чем-то горячим и вязким горло, сдавливая его. Будто сваливает на чужого человека всю свою работу, в то время как сам не делает ровным счётом ничего, хоть это в корне и не так. Мидория вернулся в спальню только за школьным ранцем, на ходу бросив взгляд в дверной проём материной комнаты, на двух женщин. Блондинка, опустившись на корточки, осторожно помогала подруге извлечь трубку. На ней строгое деловое, но немного свободное неприталенное платье и довольно низкие каблуки. Изуку уже давно подозревает, что в соседской семье ожидается прибавление, и совершенно не знает, что будет делать, когда Мицуки не сможет навещать их. Он молча вышел, прекрасно осознавая, что никому из них троих слова совершенно не нужны, и недовольно посмотрел в небо, тусклое и бессолнечное, отлично вяжущееся с его настроением.  — Эй, Деку, свали с дороги! — Изуку даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кому принадлежит этот крикливый грубый тон. Кацуки, пока что единственный сын Мицуки, благодаря чудному свойству генетики унаследовавший от матери не только пробивной и высокомерный характер, но и светло-блондинистые волосы, ёжиком торчащие в разные стороны, а также глаза, тёмные и красные, всегда немного прищуренные. Парень прошел мимо, нарочно задев плечом одноклассника, хотя тротуар и был довольно просторным. — Я выхожу из дома не для того, чтобы смотреть на всякий мусор.  — И тебя с добрым утром, Каччан, — раздражённо вздохнув, произнес себе под нос Мидория, взглядом провожая чёрную спину с закинутым на неё через плечо ранцем лучшего друга своего детства, сейчас уже временами с трудом веря, что когда-то они были таковыми. *** Мидория явился в класс ещё до звонка и медленно поплелся к своему месту, стараясь не смотреть ни на кого из уже пришедших одноклассников, как обычно сгруппировавшихся в несколько небольших кучек, в каждую из которых мальчику нет хода. Изуку вынул из ранца первый попавшейся учебник и начал читать рандомную страницу, делая вид, что увлечённо повторяет домашнее задание. Он всегда делал так в перерывах между уроками, чтобы не казаться окружающим таким уж странным. Дети в его возрасте на переменах бегают посидеть в школьном дворе, встречаются с друзьями, ходят в музыкальные или художественные классы. Изуку ничего из этого не делал, ведь практически не интересовался ни музыкой, ни искусством, ни погодой на улице, и к тому же не имел друзей, с которыми можно коротать школьные перерывы. Когда-то давно, наверное, классе в первом, Мидория, как любой нормальный ребёнок, пытался завести друзей среди одноклассников, однако быстро понял, что ничего хорошего из этого не выйдет. Мир детей, как оказывается, жесток. Оказывается, он не терпит различий и готов заживо прожевать и затем выплюнуть любого, кто только заимеет себе реноме белой вороны среди сверстников. Белой беспричудной вороны. У Изуку нет причуды, и данный факт, по неясным ему самому и, скорее всего, всем остальным одноклассникам тоже причинам, уже много лет делает его «каким-то не таким», неправильным, отличающимся ото всех остальных, лишним, ненужным, слабым и бесполезным. Это совсем неудивительно, это даже целый негласный закон жизни — абсолютно в каждом классе любой школы есть такой ученик-изгой, объект постоянных поддразниваний, насмешек, издевательств, или же, грубо, но откровенно говоря, травли, хотя он и пытался мысленно избегать этого противного слова. В своём классе таким учеником почти сразу стал Изуку, ведь отсутствие даже слабенькой причуды в купе с почти полной невозможностью постоять за себя делали его самой лёгкой мишенью из всех двадцати первоклашек, каждый из которых имел причуду. Изуку сразу уяснил, насколько отличается от них. Ему просто нечего делать в их компании, поэтому он и не будет в неё тянуться. Просто чтобы не страдать и в лишний раз не получать тумаков. Бакуго, звонко хлопнув дверью, оказался на месте аккурат перед звонком и присел за парту позади Мидории, грузно стукнув стулом по полу. За ним в классную комнату вошла невысокая молодая женщина с короткой тёмной стрижкой, которую ученики поприветствовали поднятиями из-за стола и лёгкими формальными поклонами. Микото-сенсей, молоденькая учительница, первый год работающая в их школе. Начался урок.  — Итак, ученики, — добродушно и мягко проговорил учитель после переклички, — перед тем, как мы начнём занятие, я должна сделать небольшое, но довольно важное объявление, и, я думаю, многие посчитают его приятным. — она выдержала короткую паузу и, убедившись, что все двадцать пар глаз направлены на неё и все двадцать пар ушей готовы её слушать, продолжила: — В субботу у вас не будет уроков. Кабинет тут же наполнился гулом, радостными криками и одобрительными улюлюканьями, доносящимися со всех сторон. Микото Мацури, нахмурив тонкие брови, хлопнула в ладоши, призывая учеников замолчать.  — Однако это вовсе не значит, что вы сможете бездельничать и лениться весь день, — женщина по-доброму улыбнулась, слыша, как только что довольные крики резко смолкают, превращаясь в разочарованные стоны. — У нас в школе пройдёт родительский день. Все вы уже давно не дети и в этом году оканчиваете начальную школу — первую ступень вашего образования. Это маленький, но очень серьёзный и ответственный шаг во взрослую жизнь. Далее начнётся средняя, ещё более важный и более сложный этап, во время которого вы, без всяких преувеличений, решите свою судьбу, ведь к началу старшей школы вы уже должны будете точно определиться, чем хотите заниматься в жизни. Но я уверена, что многие из вас уже этот выбор сделали, пусть неточный, основанный на одних только ваших мечтах и пока что неполных представлениях об окружающем нас огромном мире, но всё же выбор. Этой теме мы и посвятим наш родительский день. Каждый из вас должен приготовить небольшое сообщение, маленький рассказик о том, кем вы хотите стать, когда вырастете. Кто-нибудь из вас ведь уже определился с этим? Класс снова взорвался гулом. Множество голосов наперебой стали выкрикивать разные профессии. Как оказалось, две девчонки с задних парт хотят стать врачами, бледнокожий парень с аномально белыми волосами, обесцвеченными манипулирующей солнечным светом причудой, сидящий слева от Изуку, мечтает заниматься археологией, ещё какой-то женский голос с третьего, ближайшего к окну, ряда в будущем видит себя учительницей музыки, и, что совершенно неудивительно, многие ребята мечтают стать героями. Название этой профессии прозвучало намного чаще, чем любой другой.  — Класс, тише! — Микото-сенсей легонько ударила пальцами по открытой ладони другой руки. — Давайте по одному. Вот, например, ты, Бакуго. Представителем какой профессии ты видишь себя, будучи взрослым?  — Героем! — в кровавых зрачках вспыхнула вишнёвая искра совсем ещё детского возбуждения, но глаза по привычке только сильнее сощурились, из-за чего эта блестящая вспышка осталась никем незамеченной. Кацуки звучно ударил кулаком по парте и едва не подпрыгнул на стуле. — Я стану сильнейшим героем из всех существующих. Даже лучше, чем Всемогущий! Мидория незаметно поморщился, когда услышал сзади хлопок небольшого взрыва, характерный звук для причуды Каччана. Почувствовался отчётливый запах гари, и к потолку поднялась клубящаяся струйка чёрного дыма. Изуку уверенно поднял руку.  — Спасибо, Бакуго. Отличная демонстрация, отличный боевой настрой. Если не потеряешь со временем хватку, уверена, ты сможешь многого добиться, — заключила учительница, легонько размахивая ладонью возле носа, стараясь не морщиться от щекочущего носоглотку душка. — Кто следующий? Мидория, ты?  — Извините, у меня вопрос, — выдал парень, стараясь не обращать внимания на то, что большинство взглядов теперь ощутимыми давящими в спину точками направлено на него. — Вернее, не вопрос… Я просто хочу сказать, что моя мама не сможет прийти.  — Ну, не обязательно, чтобы это была мама. Можешь пригласить отца или ещё кого-нибудь из родственников… — женщина осеклась, когда зеленоглазый ученик отрицательно покачал головой. Она быстро, но легко подошла к его парте, и в каждом её шаге, движении, шелесте платья и источаемом от её кожи терпком запахе духов чувствовалась утончённая, но простая, понятная, грация, сверху вниз заглянула в его лицо, будто желая убедиться, что мальчик сильно не расстроился. — В любом случае, мы все будем рады выслушать твой рассказ. Если хочешь, мы можем записать твоё выступление на видео, а ты потом дома покажешь маме. Кем же она у тебя работает, что занята даже в субботу?  — Это не из-за работы. Она…  — Контуженая.  — … болеет. — нарочито твёрдо и чётко закончил фразу Изуку, не отрывая нефритовых глаз, в лёгком прищуре, возникшем только что, которых молнией мелькнуло что-то мутное, от молодого и привлекательного лица учительницы.  — Миру, ты тоже хочешь выступить? — Мацури едва оторвала взгляд и перевела его на ученика из середины второго ряда. — До тебя ещё дойдёт очередь, а сейчас мы слушаем Мидорию.  — А что его слушать? — темноволосый мальчик лениво откинулся на спинку стула, опираясь на нее локтями. На его губах вырисовалась вызывающая усмешка, а взгляд лишь на секунду встретился с нефритовым, когда одноклассник всё-таки развернулся на стуле, и тут же поднялся на учительницу. — Я и сам всё могу сказать: наш Изуку точно будет злодеем.  — Как ты можешь такое говоришь, Миру? — лёгкий нежный тембр приобрел отчётливые нотки серьезности. — Зачем наговаривать на товарища? Пусть вы, может быть, и не друзья, но всё же вы пока ещё одноклассники и должны друг друга уважать, по крайней мере, в пределах класса в присутствии учителя. Зачем так делать?  — А вы, что, не знаете? — Миру легонько дёрнул головой и с тихим хлопком опустил ладонь на парту, начав быстро барабанить пальцами по дереву. — Извините, если нет. Я просто думал, что педагогическому коллективу сообщают, если в классе есть проблемные ученики. Изуку готовится пойти в злодеи и уже имеет в этом некоторый опыт. Покрывает одного злодея. Мидория поджал челюсть, чувствуя, как болезненно напрягаются желваки, но ничего не ответил. Только развернулся обратно, делая глубокий выдох и стараясь встретиться как можно более невозмутимым взглядом с учителем, как бы пояснив ей этим, что слова Миру Сэтору не имеют никакого веса.  — Тише, мальчики. Миру, ты понимаешь, что сейчас публично обвиняешь одноклассника в серьёзном и уголовно наказуемом преступлении? У тебя что, имеются основания такое говорить? Да ещё и при всех?  — Да все тут это знают, — Миру пожал плечами и декламировал уверенно и совершенно спокойно, будто рассказывал всем давно известный факт. — Каждый ведь стремиться выбрать себе профессию, которая ему по нраву, так ведь, учитель? А Изуку ненавидит героев и, очевидно, уважает злодеев, иначе не стал бы выгораживать злодея, покалечившего его собственную мать, и спихивать всю вину на Старателя, якобы это он ранил несколько гражданских своей причудой.  — Потому что так всё и было. — кривя губы, прошипел Мидория, всеми силами стараясь заглушить бьющий из недр груди порыв, чувствуя, как отросшие ногти впиваются ладони, оставляя на них маленькие красные дуги. — Герои тоже могут причинить вред.  — Вот, слышите? Может, Изуку просто всё это время пытается нам сказать, что злодеи хорошие, а настоящие враги общества — это герои? С такими мыслишками ему будут только рады на злодейском поприще, если, конечно, не сочтут бесполезным мусором и из жалости примут к себе.  — Замолчи! — подскочив со стула, пронзительно крикнул Изуку, но тут же сильно пожалел о своей выходке, видя, как растягиваются в широкую улыбку губы Миру. Женщина, всё это время легонько придерживающая его за плечо, отдёрнула руку. Парень почувствовал, как голова наливается свинцовой тяжестью и будто бы становится горячее, как внутри напрочь слетают выработанные годами установки терпеть и не обращать внимания ни на чьи язвления, особенно если язвит Миру Сэтору. — Ты ничего не можешь об этом говорить! Тебя там не было, а я был! И я своими глазами видел, как… причуда Старателя обжигает маму! Мидория чувствовал дрожь, мелкую и знобящую, и сильную злость, кипящую в нутре. Изумрудные глаза слезились, но по веснушчатым щекам не скатилось ни единой слезинки, а челюсти сами собой до боли сжались, отчего нижняя губа слегка выпячивается. Сэтору отчего-то продолжал улыбаться, будто такой вид одноклассника его до жути умиляет.  — Что разорался, как идиот? — спросил в наступившей тишине Кацуки, ощупывая ладонью ушную раковину. — У меня даже уши заложило. Сядь уже наконец.  — Мальчики, — женский голос прозвучал осторожно и неуверенно, — действительно, хватит. Урок — это не время для ссор. Миру, ты первый это начал, и ты должен извиниться перед одноклассником.  — Прости меня, Мидория-кун, — протянул парень, и не пытаясь скрыть в голосе приторную слащавость, но учитель не сделал ему замечания. — Можно, поклон сделаю на перемене?  — Это необязательно, словесного извинения вполне достаточно. Мидория, ты тоже присаживайся.  — Это всё неправда. Я не ненавижу героев, — вместо этого развернулся к ней мальчик и произнес тихо, потупив взгляд куда-то вниз. — Моей маме серьёзно навредил один герой, но как я могу возненавидеть сразу их всех? Я ничуть не умаляю факт того, что герои защищают нас от зла, которое несут собой злодеи, к которым я не испытываю никаких тёплых чувств. Я лишь хочу сказать, что некоторые герои, те, которые выбрали профессию только ради славы и положения в обществе, могут приносить собой столько же вреда, сколько и пользы, и наша с мамой история это доказывает. Её ведь ранил вовсе не тот злодей, как говорили тогда во всех новостях, это был именно Старатель, герой. Я хочу, чтобы люди наконец поняли, что не все они «правильные» и хорошие, какими их многие считают. Я сам стану героем и покажу всем это. Я наведу порядок в геройском обществе, чтобы на страже мира и закона стояли только те, кто действительно будет заботиться о человечестве, а не о геройских привилегиях и рейтингах, чтобы больше ни с кем не случилась судьба моей мамы. Это моя сокровенная мечта. В гробовой тишине класса послышалось несколько смешков, и он точно знал, кому принадлежала как минимум пара из них.  — Это очень хорошая мечта, — рассеяно улыбнулась Микото, нервно перебирая пальцами складки платья и явно ища повод отвести разговор в другую сторону, но не смогла этого сделать, поэтому просто отрезала: — Итак, ладно. Это было всего лишь объявление, но мы потратили на него слишком много времени. Думайте, готовьтесь, и в субботу мне обо всё подробно расскажите. А сейчас начнём урок. *** Как только прозвенел звонок, Изуку выскочил из класса и побежал в школьный двор в поисках уединённого места, и нашел его за углом здания школы. Опустился на траву и привалился спиной к кирпичной стене, сжимая-разжимая пальцы, под ногти которых забилась и уже засохла свежая капиллярная кровь. Парень быстро и глубоко дышал, пытаясь успокоиться, но вместо этого получил лишь головокружение и прикрыл глаза, наслаждаясь тёплой тишиной, нарушаемой только птичьим чириканьем, доносящимся из посадки, расположенной за школьным ограждением. Мидория по привычке старался ни о чём не думать, не вспоминать события получасовой давности. Сэтору на постоянной основе задирает его подобным способом, поэтому не было смысла вспоминать об этом в лишний раз. Изуку уже давно дал себе мысленную установку, что будет забывать о каждом очередном подколе, о каждой очередной злой шутке и о каждом очередном избиении тут же, как это прекратится. Не будет обращать внимания на провокации и чёрные язвления, сколько бы их вытерпеть ни пришлось. Так немного легче, если гнать от себя эти мысли и не зацикливаться. Вроде бы легче. По крайней мере, должно быть. Он только сильнее зарылся пальцами глубже в прохладную и немного влажную землю и до боли в веках зажмурился, надеясь, что доза издевательств на сегодня прекратилась и не продолжится на следующих уроках. Это единственное, что мог в данный момент зеленоглазый парень. Надеяться.  — Эй, Де-ку! — услышал он голос и в очередной раз убедился, что любая надежда сама по себе тщетна. — Вот куда забрался. Думал, я здесь не найду?  — Что тебе нужно, Миру?  — Как что? А поклон? — парень прижался локтём к стене, взглядом прослеживая за зеленоволосым одноклассником, резко поднявшемся с земли. — А правила вежливости? — засмеялся он. Изуку исподлобья с опаской поглядывал на одноклассника, стряхивая с испачканной руки мелкие земляные комья.  — Знаешь, о чём я иногда думаю?  — Не знаю.  — Это риторический вопрос, идиот. Знаешь, я недавно читал одно исследование от одного известного психолога о диссоциированной амнезии. Это такая защитная реакция организма на различные психологические травмы. — черноволосый парень в силу привычки немного приподнял голову, чтобы чёлка не застилала собой всё лицо. — Частичная или полная потеря памяти относительно психотравмирующего события, чтобы сохранить целостность психики. Удивительна штука, эта психика — оказывается, может сама о себе заботиться. Знал о таком, Деку? Что думаешь?  — Я не терял память. И я точно знаю, что я видел тогда, — буркнул зеленоглазый, инстинктивно делая шаг назад, будто незваный собеседник должен в любую секунду наброситься и в очередной раз беспричинно избить его. — Здорово, конечно, что ты интересуешься психологией, но зачем посвящать в это меня?  — Я подумал, что у тебя может быть что-то вроде этой самой диссациированной амнезии. Может, психика захотела оградить тебя от страшных воспоминаний, а потом твоя детская фантазия живо дорисовала утраченное, пытаясь понять произошедшее. Ты ведь был ещё ребёнком на тогда? Ложное воспоминание, есть такое понятие. Возникает, когда человек самостоятельно не может восстановить настоящее. — Сэтору рывком выдернул руку из кармана и приставляет её к голове. — Тяжело, наверное, не помнить, как было всё на самом деле. Может я, так и быть, сделаю тебе одолжение и напомню? Изуку почувствовал, как его обильно прошибает холодный липкий пот, как вверху живота, где-то под самой ложечкой, снова начинает неприятно дёргать, только в этот раз совсем не от голода, хотя парень ощущал его с самого пробуждения. Он сорвался и побежал в другую сторону, но, добравшись до противоположного угла здания, упал, когда его руку кто-то сильно дёргнул в сторону. Парень до потемнения в глазах ударился затылком и спиной, попытался подняться, но обе его руки были крепко прижаты к земле, не позволяя вырваться.  — Ну же, Деку! Неужели тебе не хочется знать правду? Может, ты зря всё это время ненавидишь героев? Мидория дёргался, извивался, пытался кричать, но на его рот тут же упала чья-то ладонь. Сэтору подошел близко и, перекинув через одноклассника ногу, опустился ему на живот, особо не заботясь о переносе центра тяжести. Чёрная чёлка, падающая намного ниже подбородка, оказалась заправленной за ухо, открывая второй глаз, такой же хищно-желтый, как и первый, но Изуку знал, насколько он отличается, и до боли в глазах зажмурился, пытаясь повернуть голову в сторону. Миру низко наклонился, цепко хватает его за волосы, пытаясь свободным пальцем поднять одно веко, но тут же отдёрнул руку.  — И что здесь происходит? — неожиданно раздался грубоватый голос Бакуго, приклеивающего использованную, уже потерявшую свой цвет и вкус, жевательную резинку прямо на стену и пряча ладони в карманы свободных брюк. На территории школы запрещена жвачка, поэтому Кацуки обычно ходит жевать её подальше от переднего двора. — Звонок только что прозвенел.  — Да ничего необычного, — невинно ответил парень. — Хочешь присоединиться? Если нет, то просто иди куда шёл.  — Будешь мне указывать?  — Нет, всего лишь не хочу создавать лишних проблем.  — И что я за это получу? — вскинул бровь блондин, скрещивая руки на груди и опираясь плечом о самый угол.  — Да ладно, Кацуки, — усмехнулся Сэтору, — ты же сам знаешь, я долго в должниках не хожу. Изуку, с трудом повернув голову, встретился с карминовым взглядом бывшего друга и прочитал в нём пренебрежительную жалость и отвращение, будто он смотрит на что-то действительно мерзкое. Бакуго сжал губы в одну тонкую линию, раздумывая, понаблюдать ли ему за происходящим или же не тратить время и внимание на всякую ересь.  — Ну, так что? Или, может, хочешь помочь своему дружку детства?  — Вот это вот? — в красных зрачках мигом вспыхнула злость, будто от полученного оскорбления. Кацуки пренебрежительно указал пальцем на распластавшегося на земле одноклассника. — С чего бы мне водиться со всяким сбродом? Бля, да делай с ним, что хочешь, мне похер, если честно. Голову Мидории снова дёрнули, и он увидел прямо напротив себя открытое лицо одноклассника, всего секунду, которой вполне хватило. Ярко-жёлтая радужка левого глаза легонько вздрогнула, будто по её поверхности прошлись мелкие волны, и затем начала расширяться, пока не заняла собой весь глаз, оставив нетронутым лишь суженый чёрный зрачок. Изуку впервые попадал под действие его причуды, поэтому сильно удивился, когда понял, что не может отвести взгляд. Раньше он думал, что способность одноклассника воскрешать в людском разуме воспоминания не включает в себя гипноз, но, как оказалось, ошибся. Он почувствовал сонливую тяжесть в веках и лёгкую резь внутри глазных яблок и, опять же, под действием не своего порыва зажмурился, но вместо благодатной тьмы забытья увидел совсем другое. «Я поставлю её в спальне, — тонкие детские пальчики крутят, чтобы рассмотреть каждую её сторону, каждый изгиб и искусно выполненную вмятинку на воске, новенькую цветастую фигурку кумира, не очень большую, но сделанную очень детально, особенно тонко в области лица и улыбки. — Нет, на полке уже нет места. Лучше в гостиной…» «Изуку! Изуку! Сейчас же иди ко мне!» «Мама? Я что, отстал? — взгляд отрывается от новоприобретения и поднимается в сторону крика знакомого голоса. Не единственного. Люди в спешке расходятся в разные стороны, оставляя улицу практически безлюдной и пустой, что очень необычное явление для крупного мегаполиса. Молодая женщина с красивыми изумрудными волосами и в новом платье быстро машет рукой, призывая сына к себе, а затем срывается к нему бегом, подобрав руками длинный подол. — Мамочка?» «Изуку! Изуку! Изу!..» «Мама! — детский крик моментально перетекает неразборчивый визг, напополам смешанный с воплем боли». Действие причуды слабеет, и только благодаря этому самые роковые секунды воспоминания сейчас предстают перед Мидорией скрытыми желанной чёрной пеленой небытия. Изуку издал отчаянный крик в чужую ладонь, сильнее вжимающуюся в мягкую плоть его щёк, и начал извиваться всем телом, пытаясь сбросить с себя груз, который и не собирается сдвинуться с места.  — Вау, представляете… — Миру тяжело дышал, прижимая ладонь к слезящемуся глазу, упираясь свободной рукой в землю рядом с головой Мидории. — Я только что увидел воспоминания. Там были руки, фигурка Всемогущего и, кажись, его мамка… жаль, дальше не получилось посмотреть. — парень издал нервный смешок и довольно улыбнулся. — Но, блин, это круто! Я снова видел чьё-то воспоминание.  — Ну как бы да, — неменяющимся тоном подал голос Бакуго, отряхивая рукав формы от пыли и крупинок облупившейся краски, — так же вроде и должно быть.  — Нет, ты не понимаешь, — Сэтору сбросил чёлку обратно на лицо и коротко взглянул на взрывного одноклассника. — Обычно я только возвращаю определённые воспоминания людям, но сам их не вижу, но вот недавно начал видеть… Похоже, моя причуда развивается. Как думаете, может мне тоже стать героем, как отец? Буду называть себя Ментализатором, или как-то в этом роде, и читать мысли таких, как он, психов. Да, Деку? Ладно, всё, отпускай его. Затуманенные ужасом нефритовые глаза застилали слёзы, которые он не мог сдержать. Сквозь эту пелену Мидория, едва сглатывая сухим горлом, видел всё ещё сидящего на нём ненавистного одноклассника и, резко поднявшись на локтях, не зная, что ещё можно сделать в подобной ситуации, с неожиданно появившейся в мышцах силой ударил его кулаком, сильно, даже в последнее мгновение не ослабив напор, почувствовав выводящую из равновесия боль в рассечённой костяшке. Изуку сам не поверил, что смог сделать что-то подобное, ведь обыкновенно не предпринимал ничего, чтобы не нарваться на нечто большее. Миру вскрикнул, ухватился за разбитый нос, но, быстро придя в себя или находясь в состоянии аффекта, ответил ему ударом кулака в скулу, вновь болезненно пригвоздив затылок к земле, а затем ещё одним, но в этот раз уже в челюсть, разбивая губу.  — Знаешь, Деку… — зло прошипел парень, сильно надавливая коленями на обмякшие локти Изуку, отчего тот скривился, игнорируя боль в лопнувшей губе, смачивающей подбородок тёплой кровью. — Не забывай, ты живешь в обществе, где есть свои порядки, установки и свои герои. Герои, понимаешь! Герои, которые поддерживают и защищают это самое общество! Всемогущий — герой, Старатель — герой, мой отец — герой, и они все буквально делают из своих тел живую опору для нашего мира, без которой человечество не смогло бы существовать. Потому что, чтобы жить, нужна опора, в которой ты можешь быть уверен. А ты кто, блять, такой, чтобы это разрушить? «Неправильные» герои? Изменить геройское общество? — несколько капель крови тяжело упали и потекли по веснушчатым щекам. Пара кровавых дорожек протянулась от носа до верхней губы Сэтору, отчего его улыбка превратилась в кровавый оскал. — Ничерта ты не изменишь, Деку, только раскроишь мир своими стрёмными мечтами, а оно тебе надо? В итоге-то, всё выйдет, как я и сказал в классе. Вот только посмотрим, как долго беспричудное ничтожество, вроде тебя, протянет злодеем… Хотя, возможно, герои элементарно не захотят тратить своё время и по доброте душевной позволят тихо-мирно обитать в каких-нибудь трущобах, где мусору самое и место.  — С каких пор ты такой философ? — снова выгнул бровь Кацуки.  — Отец так однажды так сказал, — Миру наконец поднялся, позволяя однокласснику свободно вдохнуть, вытирая лицо рукавом, испачкав манжет рубашки свежей и тёплой кровью. — Или как-то похоже, я дословно не помню. Изуку не мог двинуться, пока четверо одноклассников не скрылись за углом. Затем медленно перевернулся набок, прижимая руки к болезненно ноющему животу и не пытаясь сдержать водопадом бегущие по лицу слёзы, однако не чувствуя от них никакого облегчения. Ослабевшая ладонь с ожогом зарылась в низко скошенную траву, пачкая и без того грязные ногти рыхлой землёй. Звонок давно прозвенел, но он чувствовал, что просто не состоянии вернуться в класс ни сейчас, ни сегодня, ни, кажется, когда-нибудь вообще. Невидящий взгляд пусто скользил по школьной стене, подмечая каждую трещинку, каждый участочек облупившейся краски, но не придавая им совершенно никакого значения, будто их, как и самой стены, как и всего мира в целом, просто не существовало. Побледневшие губы, приоткрытые для судорожных вдохов, прижались к коленям, притянутым к груди. Мидория понял, что не выдержал, сорвался, поэтому уже даже не пытался сдержаться и надрывно плакал, совсем как тогда, в свою первую ночь в больнице. И во вторую. И через неделю после неё. А сверху на него смотрело пустое сизое небо, равнодушное ко всем людским напастям и несчастьям.