Исповедь убийцы

Холодный утренний ветер свистел в ушах, теребил изумрудную чёлку, проскальзывал под полы расстёгнутой куртки. Изуку зябко поёжился, мысленно ругая себя за непредусмотрительность, застегнул молнию и уткнулся подбородком в воротник, ища хоть какого-то тепла и мечтая поскорее вернуться обратно в убежище, которое теперь стало ему новым домом. Единственным местом, где новоиспечённому злодею есть место в этом блядском мире. Да уж, осень уже окончательно узурпировала власть над природой: дни стали заметно короче и холоднее, зелень пожухла, а вместе с ней и будто бы весь мир, — всё вокруг разом стало скучным и мрачным. Достаточно просто взглянуть на полуденное солнце, холодное и погасшее. Мир — это часовой механизм, у которого медленно, но верно кончается завод. Это лишь вопрос времени, когда вся человеческая суть сгинет в небытии. Тогда уже не будет ни добра и ни зла, ни героев и ни злодеев, собственно, не будет уже ничего. Только холод и пустота, прямо как на этом поле, по которому вот уже почти полчаса Мидория старательно выписывал круги, стараясь согреться в движении. Не сказать бы, что жизнь зеленоволосого была наполнена светом и красками до сего момента, а вот этакая сволочь-осень взяла и загубила его настрой. Вовсе нет. Вернее — с некоторых пор, нет. Когда-то Изуку спокойнее реагировал на подобные вещи просто потому, что они буквально ничего не меняли в его жизни — не важно, осень на улице или зима, листопад или весенняя капель, рядом ведь всегда будет мама, будет теплый уютный дом, будут радостные мечты и надежды, будет все хорошо. Но вот его розовые очки с оглушительным треском разбились, а мелкие осколки так глубоко впились в глазные яблоки, что вытащить их, увы, уже не представляется возможным. Палитра красок, которыми маленький мальчик, грезящий о мире во всем мире и геройстве, мог разрисовать своё будущее, была сожжена чужой пламенной причудой, а холст окрасился лишь кровью и копотью. Вокруг сплошной пустырь. Как только чёрно-фиолетовый туман Курогири рассеялся, парень увидел лишь голые кусты, пожелтевшую начавшую гнить траву, ещё не так давно шелковистую и полную жизни, да сизое безрадостное небо, где серели тучи-предвестницы скорого дождя. Отчего-то на душе разом стало ещё тяжелее и неприятнее, будто настроение решило скопировать всю окружающую обстановку и запереть её внутри мальчика, чтобы холод и тоска донимали его не только снаружи. Молодой злодей, вдруг завидев полосу света на земле, быстро приблизился к ней и запрокинул голову, прищурив глаза, будто пытаясь согреться теми крохами тепла, которыми скупо одаривало его хмурое тусклое солнце.  — Изуку-кун? Прости, что заставила тебя ждать. Мальчик резко обернулся на звук чужого незнакомого голоса, с интересом рассматривая человека, о котором последние несколько дней без умолку твердили Томура и Курогири. Это была довольно невысокая девушка лет двадцати пяти-тридцати с аккуратным лицом, обрамлённым короткими тёмными волосами, которые она ловко откинула со лба, зачесав пятернёй назад. Её миниатюрную и, на первый взгляд, хрупкую фигуру скрывал огромный безразмерный свитер и широкие брюки, не совсем аккуратно подвёрнутые на лодыжках. Парень старался откровенно не глазеть на неё, но его взгляд всё равно против воли задержался на подбитой посиневшей скуле и разбитых губах, где уже потемнели прижженные спиртом ранки. Видимо, их прошлая встреча с Шигараки закончилась травмой не только для него. Злодейка тоже в свою очередь внимательно и изучающее рассматривала нового юного подопечного, всё так же придерживая рукой волосы на затылке, будто открывая себе обзор. Мидория уже привык к пристальным взглядам в свою сторону, но всё же теперь был слегка смущён, ведь понял, что она, скорее всего, стала свидетельницей его догонялок за солнечным лучом. Женщина, видимо, заметив это, коротко улыбнулась одним уголком губ, однако парню стало лишь неуютнее от этой улыбки. Какая-то она холодная и хмурая.  — Рад наконец познакомиться с вами, Мусаши Сиори-сан, — юный злодей приблизился к наставнице и коротко поклонился. — Вверяю себя в ваши руки.  — М-да, тяжело тебе придётся с нами, — после недолгого молчаливого рассматривания этой картины сверху вниз, женщина усмехнулась всё тем же уголком рта, но тут же посерьёзнела. — Оставь. Нет смысла любезничать и рассыпаться в поклонах перед убийцами. Тем более мы все равны, раз уж оказались здесь. Изуку не считал, что нахождение в злодейском логове, — это повод забывать об элементарной вежливости. Это так… правильно, по-человечески, что ли… так неуместно в подобной среде. Похоже, пора внести это мнение в список вещей, от которых придётся избавиться. Просто чтобы облегчить свое существование.  — Что мы будем делать сегодня? — прямо спросил зеленоволосый, решив больше не оттягивать неизбежное и такое интересующее. Курогири несколько раз упоминал, что причуда Мусаши довольно интересна и необычна, правда, ни разу так и не пояснил, в чём она заключается. А теперь Человек-туман ещё и перенёс его на этот пустырь, окончательно запутав юношу.  — Тоже любишь сразу приступать к делу? И верно, поболтать у нас ещё будет уйма времени в более теплом месте, — Сиори зябко поёжилась, однако тут же, противореча собственным словам, скинула со своих плеч плащ и, расправив, опустила на землю изнанкой вверх, предварительно вынув из кармана нечто, что оказалось небольшим карманным изданием какой-то книги. — Ты, надеюсь, не против того, что я займусь чем-то своим и не буду караулить тебя в процессе? Мидория напряжённо наблюдал за её действиями — как она расправляет складки, как перелистывает страницы в поисках запавшей закладки. Его предупреждали, что эта девушка часто бывает сама себе на уме, так что он морально подготавливался уже ко многому. Томура в весьма нелестной форме отзывался о ней как о резкой, надменной и слегка истеричной барышне, в то время как Курогири называл её умной и приспособленной к злодейской жизни, что — по словам злодея — и помогло ей в своё время попасть в поле зрения Учителя, а затем и благополучно выйти из него без каких-либо ощутимых последствий для себя. Изуку не совсем понимал, что это значит, но ему отчётливо было ясно одно — если старшие выбрали для него такую наставницу, то это явно неспроста.  — Не сказала бы, что сама в восторге от повторного сотрудничества со Все за Одного. Я согласилась только потому, что Томура попросил меня об этом, — сразу пояснила Сиори. Мальчик только кивнул в ответ, но та этого не увидела, будучи спиной к нему. Со своего ракурса он видел в полразворота её профиль, чуть припухшие губы и тёмную гематому, оставленную известно, чьим кулаком. Изуку едва слышно шмыгнул ещё простуженным носом, но спрашивать ни о чём не стал. В конце концов, чужие взаимоотношения — это всегда потёмки. Женщина отбросила книгу на расстеленный плащ и повернулась к подопечному, продолжая: — И теперь мне придётся приложить руку к твоему безумию, раз я все же оказалась здесь. Наши тренировки не помогут тебе стать сильнее физически, но они укрепят тебя и помогут скорее приспособиться к новой среде. Моя задача заключается в том, чтобы свести тебя с ума. В изумрудных глазах блеснуло нечто вроде удивления, но отнюдь не испуг.  — Я не хочу сходить с ума.  — Отчего же? — брюнетка чуть усмехнулась, глядя младшему прямо в глаза. — Сам не хочешь сделать себе одолжение? Когда весь мир вокруг сходит с ума, лучшее, что ты можешь сделать, — это слететь с катушек вместе с ним. Только так люди и выживают в этом ненормальном мире — они адаптируются, а здравый ум в этом только помеха. Мусаши продолжала тянуть уголок губ, но вот в глазах сквозило едва уловимое сожаление. Тёмные кудри, пытливый взгляд, болезненный румянец на веснушчатых щеках, — её подопечный ещё совсем ребёнок. Ребёнок, которому несправедливо приходится очень рано взрослеть и познавать жизнь в худших её аспектах, в то время как его сверстники живут спокойной и размеренной жизнью. Ребёнок с пока ещё лишь надломленной душой, которая должна в итоге либо окостенеть, зачерствев равнодушием и ледяным стремлением, либо разорваться на мелкие части.  — Дай мне свои руки, — скомандовала девушка, вынув из кармана брюк маленький футляр, и зеленоволосый тут же подчинился, лишь с интересом наблюдая за её действиями. Её пальцы были тонкими и холодными, с аккуратно подрезанными ногтями, они едва касались чужой кожи, осторожно ощупывая. Его руки были сплошь в царапинах и мозолях, пальцы почти сплошь в пластырях, так что ему было чуть неловко, но её, кажется, ничуть это не заинтересовало. Взгляд злодейки лишь на пару секунд замер на тыльной стороне правой ладони, где красовался ужасный шрам от ожога, после чего та негромко вздохнула и убрала предмет обратно. В футляре хранился небольшой шприц с поршневым механизмом, который легко и почти безболезненно колол кожу и зачёрпывал кровь. — Так, заранее извини. Немного подумав, Сиори потянулась к его голове и быстро выдернула с макушки пару тёмно-зелёных кучерявых волосинок, которые тут же зажала в кулаке.  — Сейчас я активирую свою причуду. Начинаем тренировку.  — Но что мне делать? — будто опомнившись, взволнованно спросил Мидория.  — Ты сам это поймёшь, — наставница неспешно опустилась на плащ, устроившись там прямо в обуви и развернув на нужном месте книгу, и сосредоточенно посмотрела на свою руку, всё сжимающую чужие волосы, будто на какой-то ориентир. — Удачи. Главное, проследи за щелчками, они укажут тебе направление. Готов? Парень кивнул пару раз — сначала нетвёрдо, но затем, будто собравшись с мыслями, повторил действие более осознанно и уверенно, точно зная, для чего он на это пошёл. Мусаши перевела задумчивый взгляд со своего кулака на мальчишку и звонко щёлкнула пальцами, заглянув ему прямо в глаза, и наблюдая, как там мутнеет сознание, как блеск на зелёной радужке гаснет и постепенно исчезает, словно выключаются подсвечивающиеся механические глаза робота, когда его отключают от сети. Злодейка с неким сожалением вздохнула и расслабила спину, неизящно горбясь. Но за книгу так и не взялась. Что-то резко пропало настроение. Звук щелчка прервался как-то резко и внезапно, вышел довольно коротким, но зато как ударил по слуху… Оглушительно, почти болезненно. Изуку лишь понял, что теряет четкость зрения, а видение чудаковатой наставницы на фоне хмурого осеннего пейзажа меркнет, будто поглощаясь темнотой до тех пор, пока перед глазами не образовалась непроглядная чернота. И тогда звук повторился, но уже по-другому. Глухо, тихо, будто слушаешь его, находясь под водой. А затем и ещё раз, снова и снова, как застрявшее и метающееся внутри черепной коробки эхо, ищущее выход. Это давит, напрягает так, что в ушах начинает пронзительно звенеть, и юноша, не сдержавшись, прижал руки к голове, надавливая пальцами на хрящи напротив ушного канала. Звучание становилось все глуше, но затем вновь более ощутимым. И знакомым, до боли знакомым. Как только чернильная дымка развеялась перед глазами, зеленоволосый прищурился, почувствовав вдруг резь в глазах. Это светило солнце, но совсем не такое, как на пустыре. Яркое, ласкающее своей теплотой открытую кожу лица. Мидория чуть потер уголки век и попытался сориентироваться в происходящем. Слух начал улавливать уже совсем другие звуки: людской говор, автомобильный гул, свист светофора, негромкая музыка, льющаяся из какого-то заведения, что поблизости. Мальчик в удивлении распахнул глаза и осмотрелся, тут же сообразив, что находится в Токио, в одном из центральных районов, где всегда кипит жизнь. Не успел он подумать об этом, как вновь был вынужден зажмуриться, когда, случайно бросив взгляд на блестящую витрину, словил отражение палящих солнечных лучей. И когда оно так светило в последний раз? Точно не неделю или даже месяц назад, точно не осенью. Злодей хмуро опустил лицо, судорожно пытаясь сообразить, какое же влияние на него оказала причуда Сиори, и инстинктивно потянул ладонь ко лбу, намереваясь соорудить таким образом козырёк от солнца. Однако не успела рука подняться и до уровня груди, как он почувствовал лёгкую тяжесть и ощущение чего-то твёрдого и фигурного между пальцами. Изуку едва не передёрнуло. В руках он держал то, чего не хотел видеть больше всего на свете. Фигурку Всемогущего, ту самую. Он уверен, уж такое точно не забудешь — та же идеальная проработка деталей (даже волос, что выглядели как настоящие, хоть и были сделаны из пластика), чёткая безукоризненная покраска, просто поразительное сходство с настоящим Символом мира. Дежавю, очень нехорошее, ужасное дежавю.  — Изуку! Изуку! Сейчас же иди ко мне! До ужаса знакомый и родной и голос, сорвавшийся на крик, ударил по слуху, точно пулемётный выстрел. Злодей оторопел, просто на физическом уровне чувствуя, как внутри грудной клетки всё обрывается и холодеет, пронзая ледяными осколками живую плоть. Как же давно он не слышал её голоса, такого приятного и звонкого. Слушать маму — это как водить рукой по шелковой ткани или звенеть фурином в теплой летней тишине, как будто снова вернуться домой после нестерпимо долгого отсутствия и гложущих мыслей, что возвращаться уже некуда, будто оттаять душой и согреться после ночной метели, плотно присыпавшей снегом уставшее и истосковавшееся сердце. Мидория так и замер, глядя широко распахнутыми глазами вперёд, на беготню и движение, на хоровод незнакомых лиц, но выцепливая взглядом лишь одну-единственную фигуру в длинном белоснежном платье и с развевающимися при беге изумрудными прядями.  — Изуку! Изуку! Изу!.. Мама. Живая, здоровая, молодая и красивая. И такая напуганная — на лице застыла маска неподдельного страха, глаза почти что стеклянные, но по-прежнему цепкие, сковывающие и сосредоточенные на самой главной цели. Злодей немо раскрыл рот, пытаясь сказать хоть что-нибудь, закричать, позвать её. Но не смог этого сделать и, кажется, даже забыл, как дышать. Только безотрывно смотрел на неё с наверняка дурацким выражением лица, будучи не в силах оторваться от прекрасного видения, что представлялось ему будто на замедленной съёмке, заевшей кассете и включенном на бесконечный повтор видео. Какие-то несколько секунд растянулись на целую вечность, запертую на периферии давно забытых воспоминаний, к которым так не хотелось возвращаться. Что будет дальше, Мидория понял ровно за секунду до того, как это случилось. Просто в голове что-то щелкнуло. Это было осознание, тяжелое, неприятное, как-то давящее на воспалённый разум. Юноша вдруг понял: он видит не просто видение — это его воспоминание о том самом роковом дне, разделившем всю его жизнь на до и после. Материнский крик, тонкий, пронзительный и такой отчаянный, стоял в ушах, резал слух, точно срывая напрочь какой-то защитный барьер. В глаза ударила яркая вспышка, заставив мальчика инстинктивно закрыть лицо руками. И тут же пожалеть об этом. Мир вокруг разом превратился в неправильный вакуум, где, вопреки всем законам физики, продолжались движения и реакции, но все это было будто нереально… Нет, даже слишком реально, настолько, что и не верится в происходящее. Десяток голосов, разом сорвавшихся на крик, звучал отдалённо и глухо, будто барабанные перепонки молодого злодея были повреждены, а удар о тротуар практически не ощутился, словно тело онемело. Нет, не онемело, как оказалось. Боль он почувствовал слишком остро. Со всех сил поджав челюсть, чтобы не вскрикнуть, зеленоволосый, с трудом разлепив слезящиеся зажмуренные веки, боязливо посмотрел на повреждённую руку. По тыльной стороне ладони растекался горячий расплавленный пластик, прожигая кожу. Прямо как тогда — тот малый удар, что пришёлся на мальчишку, приняла на себя фигурка его любимого героя. Приняла, но так и не смогла спасти ни его, ни кого-то ещё из пострадавших в тот день. Точно! Испустив сквозь плотно сжатые зубы болевой стон и сжав здоровой ладонью повреждённое запястье, будто пытаясь не позволить адскому жжению распространиться вверх по руке, он поднялся на ноги, пытаясь осмотреться. Изуку шатало, дым застилал глаза, щипал глазные яблоки, а чёрная копоть противно липла к вспотевшим щекам. Запах гари драл пересохшее горло, отчего хотелось перестать дышать и просто задохнуться в этом кошмаре, лишь бы это прекратилось. Но это не прекращалось ни в тот день, ни сейчас. Столбы огня тянулись в небо, окрашивали в яркий цвет серый городской бетон, поражая своей ужасной красотой, сжигая для некоторых несчастных единственный мост, который мог вывести их к нормальной благополучной жизни. И среди таких несчастных оказалась Мидория Инко. Парень всеми силами старался рассмотреть хоть что-то в этом ужасе, но, к счастью или к сожалению, не мог. Жар и едкий дым жгли лицо, буквально вынуждая его вновь зажмуриться. Так он не мог найти мать. Всё, что оставалось, — позвать её. Так он и поступил — крикнул громко, что есть мочи, но даже не услышал звука собственного голоса. Повторил, и ещё, и ещё раз. А затем ещё и ещё, даже не замечая, что вместо столько дорогого и желанного слова с его уст срывался лишь дикий нечеловеческий вопль. И тот самый блядкий щелчок.  — Изуку! Изуку! — это уже не мама. Это звала Сиори, ритмично щёлкая пальцами обеих рук и сверху вниз наблюдая за распластавшимся на жухлой траве подопечным, что безумно рвал глотку и уже начинал хрипеть. Изумрудные глаза в ужасе распахнулись, дико бегая по сторонам и убеждаясь, что нет никакого огня, никакого Старателя, никакого ожога, никакой матери. — Успокойся. Что бы ты там не увидел, все закончилось.  — Что это… — хриплый голос прозвучал очень тихо, будто ему не хватило сил оттянуть его. Юный злодей часто-часто дышал, прижимал дрожащие ладони к голове и чувствовал, как его всего трясёт. В уголках широко распахнутых глаза набухли крупные капельки солёной секреции, но ни одна слезинка так и оросила веснушчатые щёки. На это просто не было сил. Изуку вдруг вспомнил своего такого ненавистного одноклассника Миру и его причуду, под действие которой он попал совсем недавно. Вспомнил, но на язык так и напрашивался до ужаса глупый и наивный вопрос, который он никак не смог удержать во рту. — Да что же это такое?..  — Моя причуда, — коротко и ясно пояснила женщина и опустилась рядом с ним на корточки, — создаёт различные иллюзии, опираясь на мысли и воспоминания того, кто попал под её действие. Она будто живёт своей жизнью, я же выступаю лишь катализатором и проводником. Я направляю человека в нужное русло, чтобы он не запутался в собственной голове, могу привести его к худшему или лучшему воспоминанию в его жизни, могу к фантазиям и мечтам или даже тем мыслям, что скрыты глубоко на подкорке мозга. Сейчас ты видел момент, который считаешь самым ужасным в своей жизни. — брюнетка неловко покачнулась, чувствуя, как в неудобной позе затекают ноги, и со вздохом добавила: — И теперь мы будем повторять это до того момента, пока ты не сможешь возвращаться в реальность без слёз и криков. Мидория запустил пальцы в спутанные кудри, закрывая лицо руками, будто пытаясь спрятаться от ужасного испытания, от ужасного мира. Мусаши видела, как подрагивают его плечи, чувствовала, как ее исподлобья прожигает этот пустой загнанный взгляд. Но ничего не могла сделать, кроме как осторожно погладить того по спине в попытке успокоить. Потому что сделка со Все за Одного — это как заговор на смерть, который можно лишь отсрочить, а затем раз за разом продлевать эту отсрочку.  — Томуре тоже было плохо, когда я использовала причуду на нем, — негромко произнесла наставница. — Понятия не имею, что он там видел, но каждый раз, когда он возвращался ко мне, его била такая истерика, что мне порой казалось, что я окончательно доломала его. Мальчишку рвало, он раздирал свою же шею до крови, кричал и рыдал по несколько часов, но мы продолжали каждый день, и раз за разом ему становилось легче, будто что-то отпускало его. Однажды так будет и с тобой, но для этого нам обоим придется постараться. Посмотри на Томуру сейчас. Свободный от своих же воспоминаний, не боящийся боли… — она наклонилась к самому уху младшего, будто боясь, что их могут услышать. — Хотя на самом деле просто сумасшедший на всю голову. Ты должен стать таким же, если, конечно, хочешь выжить. По-другому здесь никак. Изуку только покачал головой, совершенно не понимая, зачем она это ему рассказывает.  — Ломать ребёнку психику очень легко, на самом деле, — продолжила Сиори. — Дети податливы в воспитании и до ужаса восприимчивы ко всему, что происходит вокруг. С ним было легче. Когда я взялась за Шигараки, тому было всего пять лет, он был маленьким и растерянным, не знал, чего хочет и что теперь делать. Но тебе уже двенадцать, ты всё прекрасно понимаешь и имеешь четкую цель в жизни, а это значит, что твое взаимодействие с моей причудой не должно быть односторонним: ты воздействуешь на нее, пока она влияет на тебя. Только так ты отпустишь то, что гложет, и сможешь трезво смотреть в будущее. Но придётся очень постараться, понял меня?  — Давайте ещё раз. — злодейка удивилась, услышав такой уверенный голос от мальчика, находящегося, по ее мнению, на грани паники.  — Оу, так ты мазохист? Как кстати! Меня еще никогда не просили повторить, — шатенка усмехнулась, чуть ободренная его настроем. — Уверен? Может, передохнешь? По взгляду было ясно и без слов: твердо уверен. Веснушчатый кивнул, уже поднимаясь на ноги и как-то задумчиво глядя в сторону. Наставница чувствовала, что должна бы что-то сказать, но нужных слов вовремя не пришло на ум, и она только дёрнула из густой шевелюры ещё один вьющийся волос и звучно щелкнула пальцами, уже ожидая последствий. Изуку в этот раз сразу зажмурился, не желая вновь испытывать помутнение зрения, и позволил отзвуку щелчка унести его глубоко-глубоко в омут далекой памяти. Глаза юноша не открывал ровно до того момента, пока тошнотворный щелкающий звук не затих, трансформировавшись в фантомные автомобильные гудки и обрывки разговоров случайных прохожих. И вот снова центр Токио, снова шум и столпотворение людей, снова Изуку переживает худший день своей жизни. Вот только теперь он точно знает, что делать. Недешёвая фигурка Всемогущего, накрепко зажатая в детских пальцах, с характерным стуком отлетела на проезжую часть и мигом угодила под колёса. Мидория рывком сорвался вперёд, пробираясь сквозь толпу и слушая неодобрительное шиканье. Но ему было плевать. Во-первых, это лишь иллюзия. А во-вторых…  — Мама! — злодей завопил во всё горло, уже видя, как женщина бежит к нему навстречу, задрав подол платья. — Мама! Инко облегчённо улыбнулась, не замедляя движения. Она больше не кричала, не звала его по имени. Парень не смог не ответить ей тем же, просто чувствуя странное облегчение. Наконец-то он может сделать то, что не успел и не смог тогда. Мышцы сами собой налились живительной энергией, разогнавшей по телу жаркий адреналин. Мидория рвался, летел вперёд, будто участвуя в гонке со временем, при этом точно зная, что уже является здесь заведомо проигравшим. Его рука, чистая, пока что не искалеченная ужасным ожогом, сама собой вытянулась вперёд, впиваясь пальцами в лёгкую ткань на её плече, пытаясь притянуть старшую к себе. И пусть это всего лишь иллюзия, он должен был сделать это хоть где-то. И снова вспышка, снова нестерпимый жар и боль, снова удар спиной о тротуар и вопли вокруг. Только теперь по-другому. Изуку показалось, что он плавится, совсем как та фигурка в его руках. Он и сам чувствовал себя фигуркой — крепкий костный каркас и мягкая восковая плоть, такая податливая до огня. Дикое жжение в опалённой руке он почувствовал сразу, уже заранее предчувствуя это ощущение, но вот адскую боль, что теперь буквально сгрызала его тело, предугадать было невозможно. Злодей закричал, ища хоть какой-то выход ей, но из обожженного горла вырвались лишь булькающие хрипы, пока раскрытый рот наполнялся горячей жидкой медью, заставляя того буквально захлёбываться в собственной крови. Руки сами собой потянулись к повреждённому горлу, пережимая его, будто надеясь, что это поможет. Мидория старался не смотреть на свои руки, на сползающую кожу, оголяющую живую плоть, едва держащуюся на костях. Старался не чувствовать, как легко травмированные пальцы вгрызаются в размягчённую кожу, прорывая её насквозь и проникая дальше. Юноша всё кричал, уже не контролируя себя, глядя на чёрные столбы дыма ничего невидящими глазами, в уголках которых моментально сохли наворачивающиеся слёзы. Это продолжалось до тех пор, пока фантомный болевой шок не отступил, и над ним вновь не распростёрлось серое безрадостное небо.  — Я ведь говорила, нужно передохнуть и подготовиться, — в поле зрения возникло спокойное лицо наставницы, что склонилась над ним. Изуку, часто-часто дыша и сглатывая нежеланные слёзы, боязливо потрогал своё горло. Целое, с теплой и плотной кожей, под которой пульсируют сонные артерии. И руки тоже в норме — лишь только сплошь в пластырях и с треклятым ожогом. Зеленоволосый неловко приподнялся и отстранился от Мусаши, отворачиваясь. Вот, значит, что чувствовала Инко в тот день, вот что выпало на её долю. Вот что бы случилось, если бы Изуку только смог добежать до нее, схватить за руку, спрятаться в защитных материнских объятиях. Получается, другого исхода никогда быть не могло: он ведь не герой, чтобы одним своим присутствием спасать людей от их участи. Получается, своей растерянностью он спас свою жизнь, это так… Странно. Но мальчик почему-то почувствовал облегчение, странное, несвоевременное облегчение.  — Мусаши-сан, можно ещё раз? — все так же стоя к ней спиной, негромко спросил младший. — Только теперь пусть будет хорошее воспоминание.  — Не советую, — строго заметила Сиори, поглядывая на тёмную макушку с некоторой опаской, будто ожидая чего-то нехорошего. — Хорошие воспоминания намного опаснее, чем плохие. Они вызывают привыкание, как наркотики. Я много раз видела, как моя причуда влияет на людей, и, поверь, точно знаю, как это работает. Если плохие воспоминания заставляют их сопротивляться и бороться с иллюзией, то хорошие затягивают, и от них очень трудно отойти.  — Один раз, — взглянув вполоборота на нее, Мидория мягко улыбнулся, что очень не вязалось с мокрыми от слёз щеками. Его все ещё заметно трясло. Брюнетка глубоко вздохнула и, дав тому чуть успокоиться, вновь активировала свою причуду. В этот раз в ушах злодея стояла лишь тишина, звенящая и такая спокойная. Мальчик медленно открыл глаза и осмотрелся, чувствуя, как в груди что-то болезненно сжимается и ноет. Кругом всё было так знакомо, так светло и так мирно. Вот его детская кровать, его маленькая, но такая уютная комната, его фигурки и плакаты, его особенная атмосфера, наполненная слепой верой в хорошее будущее. И его мама. Молоденькая, красивая, улыбающаяся. Точно такая же, как и в его памяти, точь-в-точь. Она тоже сидит на полу так близко к сыну, что их коленки тепло соприкасаются, и внимательно всматривается в младшего, пока в ее нефритовом взгляде сквозит такая нежность и любовь, что их хочется просто впитать, в них хочется забыться, остаться навсегда в этой иллюзии. Он даже не помнил, о каком конкретно дне это воспоминание. Они с Инко часто вот так вот собирались в его комнате, играли в героев, много болтали и вместе мечтали. Иногда маленький Мидория забирался к матери на колени, крепко обнимал её, только так и выражая свою детскую безусловную любовь. Так злодей и сделал сейчас. Нет, чтобы залезть на колени он, конечно, уже слишком велик. Но вот чтобы заключить родительницу в крепкие объятия — самый раз. Юноша, сам не веря, что это происходит, рывком бросился к ней на шею, вновь вдыхая такой родной запах, чувствуя тёплое дыхание у своего уха и мягкие волосы под своими ладонями, скользя пальцами по спине и не совсем ровному позвоночнику, содержащему последствиям сколиоза, которым она часто запугивала сына, когда тот засиживался перед компьютером за просмотром любимого видео о Номере один. Только вспоминая о таких моментах, он, новоявленный злодей, чувствовал себя счастливым, это согревало его измученную душу.  — Мамочка, я уже точно не герой, — едва слышно прошептал зеленоволосый, прикрывая глаза и утыкаясь в изгиб чужой шеи, сильнее смыкая кольцо рук, но делая это крайне бережно, боясь повредить иллюзию. — Я смогу стать достойным злодеем?  — Ты можешь стать кем захочешь, — не задумываясь, ответила старшая и бережно зарылась пальцами в волосы сына, оставляя на его виске невесомый поцелуй. И он, как всегда, ей поверил. Парень почувствовал, как его губы трогает улыбка. Возможно, даже искренняя — впервые за столько времени. Да, он прекрасно понимал, что это нереально, что это лишь действие чужой причуды. Но даже если так… Даже если это обман, в данный момент Изуку больше всего хотел, чтобы он никогда не заканчивался. *** Зрение еще не привыкло к полутьме. После тренировки на свежем воздухе убежище ему представилось до ужаса тесным флаконом, до краёв наполненным вязкой чернильной пастой. Юный злодей неловко замер посреди комнаты, щурясь и вглядываясь в расплывающиеся перед глазами цветные круги, боясь во что-нибудь врезаться и упасть. Ему виделись только тусклая звёздочка светильника и смутные силуэты товарищей — блондинистые волосы Томуры, так выделяющиеся на фоне окружающего мрака, да плотный сгусток тьмы, всё ещё парящий вокруг Изуку, будто энергетический барьер, оберегающий его.  — Неужели не в слезах и соплях? — ему даже не нужно было видеть Шигараки, чтобы понять: старший снова насмехается. Картинка перед глазами постепенно нормализовалась, глаза привыкали к обстановке, и теперь мальчик уже не опасался напороться на какую-нибудь табуретку. Томура восседал за столом в привычной для себя манере, а то есть закинув на него ноги, и потрясывал у уха шуршащей пачкой лапши быстрого приготовления, которую тут же бросил в сторону новоприбывшего, и не пытаясь попасть тому в руки. — Жри, если, конечно, тебя не выворачивает, принцесска.  — Томура… — устало протянул зеленоволосый, глядя на подкатившуюся к его ногам упаковку. — Да перестань ты уже, хватит.  — Вау, как мы теперь заговорили! — сухие губы юноши растянулись в ещё более омерзительную ухмылку, а алые глаза хищно блеснули из-под чёлки, будто завидев легкодоступную и слабую цель. — Чем ещё удивишь?  — Томура, — неожиданно твёрдо продолжил младший, теперь уже глядя на товарища, и что-то в этих нефритовых глазах заставило того резко перестать улыбаться. Столовая освещалась лишь одной лампочкой, и свет падал из-за спины Шигараки-младшего, отбрасывая тень на только что прибывшего с его первой тренировки Мидорию, который, на удивление, выглядел совершенно нормально, будто он только что не встречался со своим худшим кошмаром, и теперь прожигал соратника таким холодным и замученным взглядом, отчего становилось просто не по себе. — Хочешь ты этого или не хочешь, но теперь мы с тобой заодно, в одной лодке и в одном аду, нашем общем. Теперь мы оба — Его ученики, и я от этого не откажусь, потому что у меня есть цель, как и у тебя. Мы должны научиться уживаться вместе, чтобы нам самим же было легче выжить в этой ужасной среде и при этом сохранить здравый рассудок. Потому что я точно отсюда не уйду, как бы тебе это ни хотелось! Так почему бы нам не перестать трепать друг другу нервы уже сейчас, что скажешь? Мир? С этими словами Изуку уверенно протянул вперёд руку, выжидательно поглядывая на злодея, что выглядел весьма удивлённым и даже озадаченным таким выпадом. Чёрный туман медленно сгруппировался в небольшой вихрь над стулом, и Курогири теперь внимательно и с интересом поглядывал то на одного подопечного, то на другого. Наконец Томура, выйдя из лёгкого ступора, насмешливо ухмыльнулся и неспешно поднялся из-за стола. Мидория не сводил с него глаз, пока седоволосый приближался и ответно тянул ладонь. Однако не успел он ответить на рукопожатие, хотя тепло чужой кожи уже ощущалось на кончиках пальцев, как все его тело резко окутала дымкообразная причуда телепортации. Секундная тьма — и вот Томура стоит от него уже на безопасном расстоянии, придерживая в том же положении руку и широко улыбаясь.  — Нахуй тебя, ублюдок, — в хрипловатом голосе Шигараки появились искорки непонятного никому, кроме него, веселья. — Не суй палец в пасть дикого зверя. Я ведь по локоть оттяпаю. Парень, негромко посмеиваясь себе под нос, забрал со стола свою упаковку горячей лапши и покинул соратников. Мидория хмуро смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за дверью, после чего взглянул на свою всё ещё протянутую руку, сжимая пальцы и чувствуя, как отрастающие ногти неприятно давят в кожу.  — Не самое умное решение — протягивать Шигараки Томуре руку, — заметил Человек-туман.  — Знаю. Но именно по этой причине, я и сделал это, — зеленоволосый вздохнул и подобрал с пола свой одновременно и завтрак, и обед. — Надеюсь, у тебя день прошел удачнее. Ты был в городе? Как скоро Хару и его девушка Ки… то есть, Кимизуки Наоко прибудут в убежище?  — Скоро. Им нужно закончить кое-какие дела. Ядовито-зеленый взгляд внимательно, пристально всматривался в младшего, анализируя, будто выявляя неполадки. Мидория в свою очередь изучал содержимое плиты, коснулся пальцем чайника, уже готовясь обжечься. Но нет, он почти остыл — горячий ещё, но для готовки точно не подойдёт. Мальчика заметно трясло, пока он зажигал спичку, рука дрожала с неслабой амплитудой. Будто поймав на себе нежелательный взгляд, зеленоволосый устало выдохнул и незаметно закатил глаза, но раздражаясь при этом вовсе не на товарища.  — Пожалуйста, Курогири не жалей меня. Так больше нельзя, понимаешь? Раз я действительно хочу чего-то добиться, то мне нужно серьёзно взяться за себя, пока не стало слишком поздно. Если ты начал войну, то должен вести ее до победного конца или сокрушительного проигрыша, а меня устроит только первый вариант. — в омуте глаз юноши отплясывали огоньки зажжённой конфорки, слегка просвечивая залегающую и зарождающуюся там тьму. Курогири прекрасно знал, что после причуды Мусаши люди часто возвращаются сами не свои, однако даже не ждал подобного эффекта от, как ему на первый взгляд показалось, слабого и сломанного мальчишки. Встреча лицом к лицу со своим страхом пошла, очевидно, лишь на пользу, что теперь несказанно поражало старшего. Будто прочитав его мысли, мальчишка неловко улыбнулся и почесал затылок, разрушив мираж. — Ну, если у меня получится, конечно… «И всё-таки они оба ещё совсем дети, — подумал Человек-туман, заворожено наблюдая за его действиями, как он готовит себе еду, как сдавленно шипит, когда кипяток брызгает на пальцы, как натягивает на ладони рукава и неловко перехватывает пластиковый контейнер и уходит в свою комнату. — И сколько же им ещё следует пройти, чтобы добиться своих целей…» *** И снова это невыносимое жжение. Пламя повсюду — алые, красные, золотисто-жёлтые лепестки будто захлопнулись, заключив несчастную жертву в ядовитый бутон, совсем как венерина мухоловка или беспощадные челюсти мифического дракона. Духота страшная. Липкий пот мелкими ручьями скользил по почерневшим от копоти щекам, омывая их, как слёзы. Дышать было почти невозможно. Запах гари и горелой плоти рвал глотку, обжигал изнутри трахею, забивал лёгкие, опаляя горячим воздухом тонкие альвеолы так, что хотелось просто задохнуться в чаду этого пожара. Боль всё нарастала в опаленных конечностях, пульсировала, разгоняя свои маниакальные импульсы по всему измученному телу, но Изуку старательно игнорировал её. В конце концов, перед ним сейчас было нечто более интересное, нежели его собственные пропаленные едва ли не до костей руки. Дикий вопль, надрывный, отчаянный, будто рвущаяся из ещё живого тела душа, стоял в ушах, в очередной раз фиксировался в памяти, застревая там, как на заевшей пленке. А Мидория лишь довольно улыбался в ответ, заглядывая в эти стеклянные голубые глаза, широко распахнутые от животного ужаса, и, кажется, видя в них своё отражение. Тонкие лезвия раз за разом с тошнотворным чавкающим звуком впивались в мягкую плоть, нещадно кромсая и буквально разрывая в клочья чужое горло. Изо рта Тородоки Энжи уже не вырывались отчаянные крики, только беспомощные хрипы и брызги багряных капель. Но вместе с тем пламя всё распалялось, будто причуда на последнем издыхании делала последние попытки спасти своего обладателя, чья жизнь уже явно висела на волоске. Но злодею и этого было мало. Смертоносные клинки снова и снова рвали беззащитную кожу его злейшего врага, драли на лоскуты щёки, пронизывали уже пустые глазницы, надламывали челюсть, превращая лицо героя в сплошное кровавое месиво. Изуку упивался этим зрелищем, хоть и сам уже едва видел постепенно мутнеющим взором — сколько бы он не тренировался, от едкого дыма всегда одинаково сильно слезились глаза и кружилась голова. Упивался, как исполнением долгожданной мечты, как важным шагом к его заветной цели, как свершившейся вендетте. Упивался ровно до тех пор, пока не ощутил, что лезвия впиваются уже вовсе не в человеческое тело, а в твёрдую землю.  — Изуку, Курогири прибыл, — голос Мусаши как всегда звучал звонко и размеренно, но даже за этим привычным спокойствием от молодого злодея не скрылись нотки осуждения. — Снова заигрался. Ты вроде говорил, что не собираешься сегодня задерживаться.  — Прости, увлёкся, — юноша лишь бросил на нее вполоборота виноватый взгляд и, облегчённо вздохнув, спешно стянул с ладоней свои неизменные кожаные перчатки. Довольно неудобные, тяжёлые и плотные перчатки. Изуку бы в жизни не надел их, если бы не одно очень интересное свойство этого изобретения доктора Уджико. Если бы не коротенькие выдвижные лезвия на тыльной стороне. — Курогири, надеюсь, ты не очень долго ждешь?  — Вовсе нет, — ответил Человек-туман, — однако нам всё равно стоит поторопиться, если ты хочешь успеть подготовиться. Ты же знаешь, Он не любит ждать. Мидория устало вздохнул, вытирая вспотевший лоб тыльной стороной запястья, и, щурясь, посмотрел на небо. Палило яркое летнее солнце, поливало своими теплыми лучами зазеленевший пустырь, облюбованный им и Сиори для тренировок. Сейчас здесь было гораздо приятнее, нежели первой холодной осенью, что Изуку провёл в злодейском убежище. Как же давно это было… Два года назад? Три? Или, может быть, целую вечность? Зеленоволосый больше склонялся к последнему варианту. На улице было хорошо, свежо и ясно. Уходить и возвращаться в тёмное подземелье, где о солнечном свете и прохладном ветерке можно лишь мечтать, совсем не хотелось. Но такова участь всех злодеев — прятаться, как последние крысы. И к тому же, Курогири прав. Учитель очень не любит ждать.  — Сегодня великий день, Изуку-кун, — попытался подбодрить его старший, заметив его взволнованное и слегка напряжённое выражение, которое всё не сходило с лица подопечного последние несколько дней. Тот только молча кивнул в ответ, лишь на секунду оторвавшись от спешного сбора вещей. Мусаши лишь неопределённо пожала плечами, захлопывая очередную книгу и забрасывая на плечо покрывало, на котором она обычно читала, пока подопечный оказывался под действием ее причуды. Курогири не стал медлить и тут же увеличил радиус действия тумана, тем самым настойчиво поторапливая товарищей.  — Да, великий, — негромко подтвердил молодой злодей, ловя лицом последние на сегодня для него лучи дневного светила, прежде чем его с ног до головы окутал фиолетово-чёрный дым, перенесший его в бункер. Навстречу своей судьбе.