Чистый глаз

«Предел есть у всего, кроме человека! Если он найдет свой путь…»

— Сайтама

***

      Закат был ржаво-кровавым. Над Конохой нависло низкое, тяжёлое небо, и его оттенки будто отпечатывались на зданиях, людях, даже в воздухе. Наруто шёл быстро — почти бежал, чувствуя, как с каждым шагом внутри разрастается что-то нехорошее. Тревога не имела формы, но цепко держалась за него, как когти зверя, спрятанного глубоко в темноте. Он не знал, почему спешит так, будто опаздывает к кому-то умирающему. В госпиталь. К Ли. Он слышал, что с ним всё в порядке, что он спит. Что опасность уже миновала. Но сердце колотилось так, словно всё это ложь.       Слишком много крови. С тех пор как он стал шиноби, она повсюду — на земле, на бинтах, в глазах друзей. И хотя он говорил себе, что таков путь ниндзя — сердце каждый раз вздрагивало, когда ранены были свои.       «Ты сильный, Ли…»       Он произнес это про себя, просто чтобы отогнать ощущение собственной беспомощности. Он должен верить! Иначе зачем вообще он стремиться быть сильным?       У входа в больницу его уже ждали. Шикамару — с пакетом фруктов, Сакура — с букетом, чуть сжатым в дрожащих пальцах. Они оба выглядели иначе, чем обычно. Тише. Тяжелее. Наруто вдруг почувствовал себя пустым — с пустыми руками, с пустыми карманами, с полным нутром невыраженной вины.       Сакура не сказала ни слова. Шикамару только кивнул. Они вместе пересекли холл, шаги глухо отдавались в каменном коридоре, словно кто-то глушил звук. Воздух был прохладным, со стерильным привкусом железа и лекарства.       И вдруг Наруто остановился.       Просто… застыл. На полушаге.       Что-то, будто невидимая волна, пронеслось сквозь него. Холод. Давление. Неестественная тишина. Это ощущение было слишком знакомым — не страх, а именно угроза, ощутимая телом. Как будто кто-то стоял за его спиной с лезвием, и одновременно повис валуном на плечах. Это не чакра. Это намерение, обнажённое, как сталь.       Он сорвался с места, не объясняя. Пронёсся мимо кабинетов, мимо пациентов, мимо регистратуры — как будто воздух сам подсказывал дорогу. Сакура и Шикамару кинулись следом, не спрашивая, потому что в такие моменты вопросы не успевают родиться.       Он распахнул дверь палаты.       И увидел.       Гаара.       Он стоял рядом с койкой Ли. Безмолвный, неподвижный, с руками по швам. И от его тыквы по полу тянулись тонкие струи песка — живые, текучие как ручеек. Песок медленно полз по полу, уже почти касаясь перевязанных ног Ли, который спал, ничего не подозревая. Свет заката скользнул по бинтам, делая их бледно-розовыми — как будто кровь снова нашла способ вернуться.       Гаара повернул голову.       В его взгляде не было ни удивления, ни злобы. Только жажда, пугающе осознанная и холодная.       — Ты что делаешь?! — голос Наруто вырвался сам, сорвался с внутреннего натяжения, как струна. Он прозвучал громко, резко, угрожающе, но в нем была не только ярость. Сердце отбивало ритм тревоги, а тело уже само становилось в боевую стойку — мышцы знали, что делать, прежде чем разум успел среагировать.       Сакура и Шикамару ворвались следом. Сакура на миг застыла, глаза её расширились, дыхание прервалось. Лицо побледнело так, будто из неё вытянули кровь — букет выпал из рук и шмякнулся о пол. По палате расплылась давящая аура двух монстров. Один из них не сдерживал чакру в ярости, второй в возбуждении.       Шикамару, сжал кулаки, пытаясь на ходу найти ход, хоть что-то, что позволит избежать смерти, — но в голове было гудение, как при резком подъёме чакры. Давление в палате стало почти физическим. Тело отказывалось двигаться.       Гаара смотрел прямо на Наруто. Его лицо оставалось неподвижным, но глаза… Глаза были стеклянные, глубоко утонувшие внутрь, будто за ними что-то выло, но никто не слышал.       Он заговорил.       Медленно. Спокойно. Без улыбки.       — Я здесь, чтобы подтвердить… своё существование.       Каждое слово будто отстукивалось внутри черепа, как капли воды в каменной пещере.       Гаара не двигался, но песок всё ещё тянулся к Ли.       Наруто не колеблясь ответил:       — Если ты навредишь ему… или хоть кому-нибудь в этой деревне, тебе больше нечего будет подтверждать! Ведь, клянусь, я убью тебя!       Слова хлестнули, и в ту же секунду — вспышка чакры. Она вырвалась из Наруто, как ветер из рассечённого шара, окрасив воздух вокруг него в алый, плотный цвет. Его тело сжалось, как натянутая тетива. В ярости. В готовности. Кьюби молчал, но Наруто отчетливо чувствовал, что Лис ликует и толкает своей чакрой к действиям.       Гаара наклонил голову чуть вбок, будто прислушиваясь к этому вихрю.       — Знаешь… — тихо начал он. — Маме не нужна такая никчемная кровь…       Он поднял ладони к верху, после чего песок уже поднявшийся к кровати Ли осыпался и потянулся обратно к Гааре.       — В Конохе есть много… интересной крови. Я уверен, маме будет куда приятней Учиха… или Хьюга… Но знаешь, что ей нужно прямо сейчас?       Он резко кинул руки вперед и продолжил с маниакальной улыбкой на лице.       — Твоя кровь, Узумаки Наруто!       Песок метнулся — быстро, хищно, как копьё, нацеленное в сердце.       Но в тот же миг в палате что-то изменилось — всплеск воздуха, удар стопы по полу — и между Наруто и песком оказался Майто Гай.       Он не кричал. Он не делал печатей. Он просто отмахнулся. Мощно, сдержанно, чисто — и песок, полный убийственной чакры, осыпался на пол, как сухой лист под сапогом.       Сакура упала на колени, пытаясь продышаться. Шикамару, видимо, был более устойчив к давлению чакры, поэтому он лишь тяжело выдохнул и впервые за все время, что они находятся здесь, позволил себе расслабиться. Каким бы монстром Гаара не был, с джонином ему не справится.       Гай осмотрел палату и обратился ко всем.       — Моему ученику нужен покой, — сказал он. Спокойно. Как констатацию. — Пожалуйста, покиньте палату.       Шикамару помог Сакуре подняться и они вышли в коридор. Выйдя, он оглянулся в спину Наруто, и впервые допустил мысль, что этот дурак мог справиться.       Наруто продолжал стоять в напряжении. Покров Кьюби начал оседать, но животные, хищные инстинкты никуда не девались. Наруто еле заметно задрожал. Похоже, от ярости, от адреналина, от сдержанного желания броситься вперёд. Взгляд его не отпускал Гаару ни на секунду.       Гаара медленно опустил руку. Его лицо вновь стало безэмоциональным, словно в нём никогда не было ни голоса, ни угрозы. Только взгляд — застывший, как у змеи, смотрящей сквозь стекло аквариума.       Он молча повернулся к окну. Песок завертелся вокруг него, обволакивая тело, и в следующее мгновение он растворился, выброшенный наружу вечерним ветром.       Когда песок рассыпался за окном, и в палате осталась только тишина, Гай обернулся к Наруто.       Он ничего не говорил сразу. Просто подошёл. Положил ладонь на плечо — огромную, сильную, но почему-то мягкую.       — Спасибо, что защитил Ли, — сказал он, и тут же поднял большой палец вверх с широкой, фирменной улыбкой.       Наруто всё ещё смотрел в окно. Покров Кьюби исчез, но воздух вокруг него всё ещё был горячим. Не от чакры, от мыслей.       — Это не решение, — сказал он хрипло. — Он может вернуться. Или прийти за кем-то другим…       Гай убрал руку, на его лице исчезла улыбка. Он посмотрел на Наруто уже иначе — не как сенсей генинов, а как обычный взрослый.       — Не ищи битву там, где она может стать войной, — сказал он тихо, но веско. — Он — сын Казекаге. Нападение на него может обернуться телами твоих друзей на улицах Конохи. Ты хочешь этого?       Наруто сжал кулаки. Он не знал, что ответить.       Он кивнул.       На выходе он увидел, как у входа валяются цветы и упавший пакет с фруктами. Цветы помялись. Несколько яблок треснули, сок стекает по полу.       Наруто присел, аккуратно собрал фрукты обратно в пакет, поднял помятый букет. Они были не идеальны, но всё ещё — живы. Он подошёл к Гаю, и передал ему все.       — Позаботьтесь о нём.       Гай не ответил. Только кивнул. И снова — большой палец вверх.       Наруто вышел.       Улицы Конохи казались чужими. Даже знакомые углы, вывески, трещины на стенах — всё было будто в сером фильтре. Шикамару и Сакура молчали. Он проводил их взглядом, но ничего не сказал, когда они подошли к нему, как-будто переживая. Ему казалось, что несколько минут назад, мир был понятен, как никогда ранее. Есть зло, которое нужно уничтожить, и есть добро, чей долг это свершить. А сейчас, все стало серее, чем когда-либо.       Наруто неправдоподобно заявил, что ему нужно идти. Шикамару и Сакура останавливать его не стали.       Он шёл молча. Внутри — шум. Вопросы. Протест.       «Почему самозащита — преступление, а бездействие — нет? Кто решает, кого убивать правильно, а кого — нет?»       Мир казался вывернутым наизнанку. Ему нужен был кто-то, кто поможет это исправить, кто поможет найти свой путь!       Он вспомнил дедулю Данзо, но ему такой вопрос даже ставить бессмысленно. Позиция супер-деда однобока — убивай всех, кто не с нами.       Затем вспомнился дедуля-Хокаге: его мягкий голос, добрые глаза. Но доброта не отменяет того, что старик был Хокаге, значит он тоже ограничен в своем выборе долгом.       Ирука-сенсей был слаб, а слабость не оставляет права на выбор.       Какаши-сенсей, казалось, не имеет своего пути ниндзя.       «Мне нужен кто-то другой, — подумал Наруто, — Кто-то, кто знает чего хочет и не боится сражаться за свои идеалы!».       Он остановился перед домом.       Он вскинул голову, и в тишине, будто прозвучало прозрение:       — Точно!

***

      На горячих источниках где-то в Стране Огня.       Пар поднимался над гладкой поверхностью воды, смешиваясь с вечерним туманом. Цикады лениво стрекотали где-то в зарослях. Мимо проплывал деревянный тазик с полотенцем.       — А-аапчхи!

***

      Солнце уже клонится к закату, окрашивая небо в мягкие охристо-золотистые оттенки. Вершина скалы, где тренировались Саске и Какаши, кажется выжженной солнцем и чакрой. Песочно-жёлтая порода покрыта сетью трещин и следами от недавних ударов. В одном месте поверхность потемнела — чёткий ожог, оставленный чидори, врезавшейся в камень с такой силой, будто молния пыталась пробиться к земле. По краю — раскиданные следы бесконечных спаррингов.       Саске стоял, тяжело дыша, с опущенными плечами. Его ладони слегка подрагивали — не от страха, а от перегрузки. Каждое повторение техники забирало больше, чем тело могло отдать. Чакра почти на исходе. В голове гудит, мышцы ноют, но глаза по-прежнему ясны.       Какаши наблюдал молча. Его поза расслаблена, но внимательна. Он видел эти признаки раньше — у тех, кто не знает, как останавливаться.       — На сегодня достаточно, — сказал он ровно. — Или хочешь ещё?       Саске медленно выпрямился. В теле осталась усталость, но в голосе — ни тени сомнений.       — Еще.       Какаши кивнул. Без насмешки, без наставления. Он знал — бывают дни, когда ты не укрепляешь силу. Ты проверяешь, останешься ли стоять, когда силы уже нет.       Они заняли позиции. Скала будто притихла, ожидая первого движения.       Спарринг начался.       Сумерки сгущались, и поверхность скалы начала терять цвет, словно растворяясь в воздухе. В этой зыбкой тени движения становились важнее слов.       Саске держал стойку низко. Центр тяжести смещён вперёд, левая рука прикрывает торс, правая готова к выбросу. Дыхание ровное. Вдох — два счёта. Выдох — четыре. Спарринг начинается не с удара, а с тишины.       Какаши не атакует сразу. Он словно ждёт. Смотрит. Прислушивается.       «Если хочешь понять, кто перед тобой — дождись первого удара».       Саске уже и не помнил, где он слышал эти слова. И хоть тогда он не понял их, сейчас он прочувствовал их.       Какаши шагнул вперёд, переводя вес с пятки на носок. Движение казалось рассеянным, но Саске знал — это наживка. Он сосредоточился на бёдрах учителя: они всегда выдают настоящий вектор атаки. И — вот оно. Плечо разворачивается. Правый кулак уходит в широкий боковой замах. Бедро открыто. Слишком открыто.       «Это мой шанс!»       Саске на автомате опускается — уклон с разворотом бедра, шаг назад левой ногой, резкое смещение в правую сторону. Всё — по учебнику. Переход в контратаку уже начат.       И тут — удар.       Кулак Какаши входит в левую скулу, не как прямой, а как короткий хук — резкий, неожиданный, без подготовки. Саске отлетает, воздух из лёгких выбит, мир дергается под углом. Он падает, удерживаясь руками, колени в пыли.       «Самая совершенная ложь — та, в которую ты захотел поверить сам».       Уже забытый голос вновь пробивался из подсознания Саске непрошеными советами.       «Я поверил в то, что джонин допустил детскую ошибку и попался на детскую иллюзию…» — с досадой признал Саске.       Гендзюцу. Он не увидел технику. Он увидел идею. Подложенную, как камень под ногу. Это не была атака — это была мысль, запущенная в движение. И Саске принял её за реальность.       Какаши стоит спокойно, но во внимании. Даже не пытается отвлечься на книгу. Он не издевается — он ждёт. Ждёт понимания. Его иллюзия не была унижением. Это было приглашение подумать.       Саске поднимается, и теперь его стойка другая. Мягче. Ниже. Он больше не держит центр — он становится подвижным. Он отказывается от желания контролировать бой и вместо этого начинает слушать его.       «Тайдзюцу — это диалог. Кто пытается говорить громче, тот перестаёт слышать».       Слова Какаши? Нет. Слова, которые Саске сам выводит из боли в скуле и пыли на ладонях. Или лишь думает, что выводит сам?       Он больше не ищет возможности ударить. Он ищет ложь в теле противника. И видит, как Какаши слегка переносит вес на левую ногу. Привычка? Ошибка? Или новая ловушка?       Саске делает шаг. Не с атакой — с вопросом. Ответ приходит в виде удара — предсказуемого. И он уклоняется, не глядя.       Теперь они по-настоящему разговаривают.

***

      Кабинет Данзо был вычищен до жесткости. Ни одной случайной детали. Всё в нём говорило не просто о порядке — о контроле. Свитки хранились под стеклом, чернильницы были пустыми, но не пыльными. Запах — старых бумаг, холодной глины и чего-то металлического. Освещение — ровное, но тусклое: как свет, не дающий тепла.       В этом застывшем пространстве весь фокус был на лезвии Волка, которое сияло техникой. Воздух вокруг куная в его ладони разогнан и как-будто удлинял оружие. Вихрь чакры, тонкий и управляемый, собирался в острие, невидимое, но смертельно острое. Боруто плавно провел им по металлической трубке, которую он принес с собой, тем самым разрезал ее как масло. Раздался звонкий стук трубок о пол и друг друга. Боруто убрал их спола и в поклоне обратил взгляд на Данзо.       Данзо не шевелился. Только слегка приподнял подбородок.       — Твои успехи впечатляют, Волк. Признаю, не ожидал, что ты овладеешь вакуумными техниками так быстро. Ты действительно научился чувствовать природу ветра.       Его голос был ровным, будто он отмечал не прогресс, а факт. Но Боруто уловил в этих словах признание. Сухое, безэмоциональное, но от того почти драгоценное.       — И всё же ты буксуешь, — продолжил Данзо. — Фуиндзюцу. Хирайшин. Ты двигаешься медленно, как будто боишься их.       Боруто не отвёл взгляд.       — Это… сложнее. Оно как будто не даёт отзыва. Не живое.       Данзо встал. Подошёл к дальней стене, где хранился запечатанный свиток, с красной сургучной меткой. Достал его и положил на свой стол.       — Фуиндзюцу — самое мощное из искусств шиноби. Оно — как сеть, натянутая над реальностью. Чернила, формулы, символы — не просто техника. Это способ переписать законы мира. Клан Узумаки защищал свою деревню поколениями, запирая смерть, память и страх в тонких линиях на бумаге.       Он сделал паузу. И добавил:       — В нашей деревне то же появлялись уникумы это стези. Одним из наиболее выдающихся был Нидайме Хокаге, который и придумал хирайшин. Второй не только придумал как передвигаться в пространстве самому. Он… придумал как перемещать души. Из Чистого мира — в наш. И видит бог, если бы я сам это не видел, я бы никогда не поверил не то чтобы в связь между мирами, а даже в само существование Чистого мира.       Боруто не сразу понял. Потом — замер. В нём что-то дрогнуло.       — Такие… техники. И правда существуют?       — В тени, — сухо отрезал Данзо. — Их потенциал слишком велик, чтобы быть доступным многим.       Боруто уловил приманку и ее суть. Данзо любил повторять, что защищает Коноху из тени.       — Правильно понимаю, что эти техники доступны в Корне?       Тишина повисла над кабинетом, как покрывало. Данзо впился в прорезь маски Волка, пытаясь оценить, насколько далеко тот готов зайти. Боруто перевел взгляд на свиток все еще накрытый ладонью Данзо. Старик улыбнулся.       Глаза Боруто расширились. Он не знал почему, но сердце стучало быстрее. Не от страха. От ожидания. Как будто внутри него просыпалось что-то забытое. Он бросил вопрошающий взгляд на Данзо.       — Вы хотите сказать… Что мой вопрос возможно решить через фуин?       Данзо выдержал паузу.       — Я хочу сказать, — медленно проговорил Данзо, — что возможно больше, чем ты можешь себе представить. Ты носишь в себе линии, которые уже пробовали изменить ход истории. И кем ты будешь, если не попробуешь сам?       Боруто не знал, что сказать. Что чувствовать. Ужас. Восторг. Ответственность. Всё сразу.       Но среди этого вдруг вспыхнуло нечто знакомое.       Надежда.       На мгновение он забыл, где он. Забыл, какой маской жил всё это время. Забыл, что надо быть хладнокровным, расчётливым. Внутри пробилось настоящее — прежнее.       Он резко улыбнулся и выпалил:       — Сделаем это, даттэбаса!

***

      Улицы Конохи уже погрузились в глубокий ночной покой. Ветер слегка перебирал листья деревьев, а мягкий свет фонарей ложился на тёмные крыши и пустые улочки, создавая иллюзию мира и безопасности. Саске шёл медленно, почти механически переставляя ноги, его тело ощущало последствия сегодняшней тренировки, а мысли метались, пытаясь уловить суть полученного урока.       «Какаши был прав, — размышлял Саске, всматриваясь в собственные тени на мостовой. — Техники не решают. Решает умение их использовать. Я должен уделять больше времени тактике, иначе его мне не убить».       Воспоминание о брате вызвало внутреннее напряжение. Итачи был гением, несомненно. Он мог одолеть лучших шиноби клана. Но один против всех? Это звучало неправдоподобно даже для него. Эту резню даже нельзя было назвать сражением. Это была резня, к которой был готов только один человек — Итачи.       «Наверняка он использовал самые низкие приёмы… Но разве тактика может быть низкой, когда речь идёт о победе? Когда твоя жизнь и все что тебе дорого зависит от этой победы? — размышлял Саске, хмурясь. Его не отпускало чувство, что он что-то упускает».       А что, если он был не один? Мысль эта казалась безумием. Если бы у Итачи был сообщник, деревня знала бы. Клан Учиха был слишком ценен для всей деревни, Коноха не могла бы закрыть глаза на второго предателя. Его преследовали бы, как брата.       Значит, он действовал в одиночку. И значит, именно хитрость и подлость дала ему победу над силой всего клана.       «Какаши прав. Я должен идти поэтапно. Стать сильнее. Достаточно, чтобы сначала победить его», — Саске сжал кулаки, дойдя до следующей ступени в развитии этой мысли, — «Но как превзойти того, кто прошёл Великую войну и владеет тысячами техник?»       Какаши может натренировать. Может помочь догнать его самого. Но не поднять выше.       Саске скривился, почувствовав укол зависти.       «Даже Наруто нашёл способ стать сильнее. Кто-то явно учит его техникам ветра…»       Он уже почти свернул на свою улицу, когда вдруг… задумался:       «Как все эти люди могут так спокойно спать?»       Свет в окнах. Мир. Тишина.       «Пока в их семьях не появился свой Итачи… они живут. Но всё меняется в одну ночь. Никто не готов. Никто не подозревает».       Он вздохнул. Хотел было подняться на крышу, но понял — нет сил. Даже думать тяжело. Внутри — гул, тяжесть, пульс в висках.       Он свернул за угол и замер.       Прямо перед ним, освещённый тусклым светом уличного фонаря, стоял анбу в маске Волка. Саске почувствовал, как кровь в его теле застыла от напряжения. Воспоминания об их последней встрече мгновенно вернулись: рана на ноге Волка, холодное спокойствие его голоса, сюрикены, летящие идеально по технике Итачи.       Волк стоял неподвижно, и несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Саске готовился к нападению, но атаки не последовало. Вместо этого Волк молниеносно исчез из виду и появился рядом, прежде чем Саске успел пошевелиться. Лёгкое прикосновение ко лбу — и всё тело Саске пронзила неподвижность.       — Зачем? — выдохнул он тихо, почти с болью в голосе.       Волк смотрел на него сквозь прорези маски. В его голосе не было угрозы, лишь лёгкая досада:       — Чтобы ты не лез драться. Или уже забыл, как пробил мне ногу сюрикенами?       Саске подавил раздражение и спросил:       — И что ты хотел обсудить?       — Ты умолял меня поделиться техникой, — с иронией сказал Волк и бросил ему небольшой свиток. — Я нашёл подходящую для тебя.       Саске не сразу понял. Он всё ещё боролся с ощущением беспомощности. Свиток ударился о его грудь и упал наземь.       — Почему ты мне помогаешь? — прошептал он наконец, с трудом сохраняя достоинство в голосе.       Волк на секунду замолчал, будто подбирая слова. Затем, с едва заметной теплотой в голосе, произнёс:       — Потому что ты можешь стать сильнее. Потому что ты должен стать сильнее. Деревне понадобится вся твоя сила, Саске.       Последние слова прозвучали почти мягко, даже дружески. Волк отступил, снова растворяясь в темноте, и спустя секунду Саске ощутил, как его тело вновь ему подчиняется.       Он остался стоять посреди узкой улицы, касаясь пальцами того места, где была печать. Сердце билось глухо, как колокол.       «Что-то с ним не так…» — думал Саске, глядя в пустоту, куда исчез анбу.       И в этот миг он почувствовал, как в груди зарождается что-то странное и неожиданное — чувство доверия и надежды, смешанное с тревогой и подозрением. Он поднял свиток и пошел дальше. Сегодня день прошел не зря. Осталось набраться сил перед завтрашним…

***

      Лес дышал ночной прохладой, погруженный в глубокий мрак, лишь лунный свет пробивался редкими пятнами сквозь густые ветви. Орочимару стоял неподвижно посреди небольшой поляны, раздраженно разглядывая темную фигуру Данзо, чьи глаза спокойно и холодно блестели в сумраке.       — Зачем ты позвал меня сюда? И почему именно сейчас, когда наш план почти осуществлен? Неужели ты настолько безрассуден, чтобы так рисковать? — голос Орочимару звучал низко, с едва уловимым шипением.       Данзо сделал шаг вперед, его лицо было невыразительным, но во взгляде таилась еле заметная настороженность.       — Причина встречи проста, Орочимару. В моём Корне есть агент, который проявляет интерес к твоему устранению после выполнения нашего плана.       Орочимару рассмеялся, и в этом звуке была холодная уверенность.       — Ты шутишь? В твоём Корне нет никого, кто мог бы всерьёз мне угрожать. Ты, похоже, переоцениваешь силу своих людей.       — Я бы не был так уверен, — ответил Данзо ровно и почти равнодушно. — Сарутоби не будет лёгкой добычей. Даже если ты его победишь…       — Когда! — Перебил Орочимару. — Не если, а когда я его убью! Ума не приложу, как такой проницательный человек как ты может в серьез воспринимать эту развалюху как равного мне?       Данзо на мгновение замолчал, затем спокойно продолжил:       — После битвы ты будешь не в том состоянии, чтобы противостоять кому-то вроде Джирайи.       Улыбка Орочимару постепенно сменилась открытым раздражением. Его пальцы нервно дёрнулись, словно он сдерживал импульс атаковать прямо сейчас.       — О чём именно ты меня предупреждаешь? А, Данзо? О том, что Джирайя будет в деревне? Или о том, что в Корне появился шиноби сильнее тебя? Моего уровня? — он резко вскинул руку вперёд, и звук его голоса стал острее, почти шипящим. — И если это так, какого чёрта ты его не устранишь сам? В твоих же интересах, чтобы наш план прошёл гладко! Не забывай, ты не жилец, пока клетки Хаширамы не приживутся, а до стабилизации ещё очень далеко!       Данзо едва заметно улыбнулся, заметив, что обычно сдержанный саннин потерял самообладание.       Данзо едва заметно прищурился, и в его глазах сверкнуло нечто похожее на тихое удовлетворение — он сумел вывести Орочимару из равновесия.       — В Корне много бойцов с уникальными способностями. Теоретически, убить мы можем любого, — он слегка наклонил голову, подчёркивая серьёзность своих слов. — Но ты прав. Твоя смерть не в моих интересах, именно поэтому я здесь и предупреждаю тебя. Я не заинтересован в твоей гибели, Орочимару, но вот Коноха, наоборот, очень даже. И если тебе нечего предложить Конохе, кроме жизни одного из старейшин, то больше я ничем тебе помочь не смогу.       Последние слова ещё висели в воздухе, когда тело Данзо вдруг лопнуло облаком дыма — это был теневой клон.       Орочимару несколько секунд смотрел на то место, где только что стоял его союзник, затем раздраженно сплюнул на землю и прошипел:       — Маразматик решил, что сейчас время торговаться…       Затем Орочимару посмотрел вверх на луну и спокойно выдохнул. Процесс осмысления разговора со стариком наконец привел его к выводу, который его устраивал.       «Ветер перемен не остановится на старых устоях… Он должен сдуть наимерзотнейшую язву человечества — старость!».

***